Остывший пепел. Книга 1. Контракт.

Выживание.

Август Карл Интегра Цу Вернстром бежал, бежал так, как не бегал даже в детстве. В глазах плыло, ноги гудели от напряжения, грудь горела огнем, пересохшее горло будто набили острым каменным крошевом, а рот раскрывался словно у вытащенный на берег рыбы. Стылый утренний воздух обжигал легкие раскаленным металлом. Подошвы сапог с чавканьем месили сырую землю, скользили по корням, взрывали толстую подушку сосновых иглиц. Тяжелеющий с каждым шагом латный доспех лязгал, гремел и немилосердно гнул тело к земле. О, с каким бы удовольствием он скинул бы с себя, только мешающее сейчас, железо. Но это требовало остановки. И времени. А времени у него не было. Несколько мгновений назад ему, наконец, удалось ослабить ремни и содрать с себя шлем и подшлемник. Жалкое достижение. Но он был рад и такой малости. В конце концов, сбросить с себя восемь фунтов металла намного лучше, чем ни одного. Да и дышать стало не в пример легче. Неожиданно, носок сабатона зацепился за скрытый под толстым слоем прелой хвои, корень и Август, полетел кубарем, чудом не распахав себе лицо о собственный меч. С трудом поднявшись, покачнулся от накатившей слабости и прислушался. Еще минуту назад он слышал за плечами надсадное сопение и ругань несущегося вслед за ним Гарриса, лязг оружия где-то справа, приглушенные крики и визг со стороны тонущего в белой дымке кустарника, но сейчас лес буквально сочился тишиной. Неправильной, предательской, тишиной. Лес будто смеялся над ним. В легких продолжало хрипеть и булькать. Колени тряслись. Глаза слезились. Поднявшийся над землей густой, будто приготовленная рачительной хозяйкой молочная каша, туман, сбивал ориентиры и глушил звуки словно пуховая подушка, превращая и без того мрачную чащу в настоящий лабиринт.

Сделав несколько глубоких вдохов, Август покрутил головой из стороны в сторону, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь в густом предрассветном мареве. И неожиданно понял, что даже не знает, в какой стороне оставил свой отряд. Какая ирония – заблудится в собственных владениях. Собственном, мать его, лесу. Многомудрый батюшка Августа наверняка нашел бы, что сказать по этому поводу. Скорее всего, что-то вроде: «Создатель не взваливает на плечи человека больший груз, чем он может вынести. Все, что больше наших сил и разумения мы берем на себя сами.» Несомненно это были мудрые и правильные слова, но к сожалению или к счастью, оружием отца, как впрочем до недавнего времени и самого молодого человека, были скорее отточенное перо и тяжелый кошель, а не острая сталь и огонь. Самой большой неприятностью, какую мог бы припомнить Август за последние десять лет, был прорыв одной из построенных еще при Карле первом[1] плотин, в результате которого было разрушено несколько стоящих на реке новомодных водяных мельниц и кузен. Батюшка тогда изволил сильно гневаться, ведь именно с постройкой бесовски дорогих и сложных механизмов доходы от земли выросли почти на треть. Впрочем, приступ отцовского гнева прошел довольно быстро, виновные найдены и наказаны, у гильдии торговцев взят заем, и уже в конце сезона река обзавелась несколькими защитными дамбами. А еще через сезон вдоль укрепленного каменной насыпью берега были поставлены новые кузни и водяные колеса.

Неожиданно за спиной молодого человека раздалось приглушенное рычание, лязг железа и тут же оборвавшийся крик.

Не успевший даже удивиться какие глупости лезут к нему в голову в столь неподходящий момент Август замер, словно испуганный кролик. В животе плеснула чуть не доставшая до сердца волна ледяного страха. Грудь сжало будто тисками. Колени задрожали. Надо бежать. Убираться отсюда как можно быстрее. И плевать, что он потерял половину дружины. Плевать, главное выжить. Выжить и вернуться в замок, ждать церковников. Пусть эти жадные вороны в сутанах забирают хоть все, пусть отрывают от его земли самые жирные куски, пусть торговая гильдия реквизирует почти достроенный замок, главное…

За спиной раздалось еле заметное шуршание сосновых игл. Задохнувшийся от пережавшего горло ужаса Август развернулся в сторону звука и заскулив от жалости к себе заполошно вскинул перед собой меч.

Вовремя. Ему в лицо летело острие копья. Снизу вверх. Буднично, умело, быстро, мощно, и безжалостно. Древко оружия крепко сжимали непропорционально маленькие, похожие на детские, если бы не непропорционально длинные, покрытые вспухшими в самых неожиданных местах уродливыми шишками суставов, пальцы, да покрывающие кожу островки дикого мяса, сине-зеленой чешуи и меха, ручки. Собственно, угрожающее славному потомку рода цу Вернстромов оружие нельзя было даже назвать полноценным копьем. Просто кусок слегка ржавого, кое-как откованного и прикрученного к длинной палке железа, но от сознания подобного факта было не легче. Испуганно вскрикнув, Август машинально взмахнув клинком отбил в сторону чуть не распоровшее щеку жало, резко отпрыгнул, и довернув корпус принял второй удар на наплечник. К несказанному удивлению молодого человека проделал он это настолько слаженно и быстро, что даже занимающийся с ним в детстве фехтмейстер наверняка не нашел бы к чему придраться. Видимо часть уроков старого фехтовальщика все-таки не пропало зря. Осталось только выбросить плечо чуть вперед, немного расслабить локоть, довернуть кисть, и мерзкая тварь...

Раздался звонкий лязг, на стальной пластине нагрудника образовалась длинная царапина и подвывающий не сколько от боли, сколько от неожиданности и страха Август, потеряв равновесие, влетел спиной в дерево. Пошатнувшись от разлившейся по телу дурноты молодой человек каким-то чудом пропустил оружие чешуйчатого недомерка над собой, попытался ударить в ответ, оступился, упал на бок и покатился по земле, буквально спиной чувствуя, как его противник заносит над ним острие для нового удара. Неловко лягнув, неожиданно проворного оппонента в бок, продолжающий тонко поскуливать Август вскочил на четвереньки и сам не понимая, как ему удалось провернуть этот трюк настолько быстро, крякнув от натуги, наотмашь секанул мечом на уровне груди. Удар вышел плохой. Неловкий. Излишне сильный, размашистый, открывающий его лицо и шею для атаки оппонента. Лишающий остатков равновесия и тех преимуществ, что давал доспех. Нанесенный из неправильной позиции и с неправильным темпом. Фехтмейстер наверняка был бы очень разочарован.

Кубок кислого вина.

Август Карл цу Вернстром чувствовал себя на редкость погано. С самого утра, молодого и крепкого, только еще подходящего к порогу второго десятка лет, мужчину, донимала головная боль. Приступы мигрени, недуга присущего скорее знатным дамам, чем полному сил юноше, мучили его уже не первый год, с тех самых пор, как юный барон окончательно перестал считаться ребенком. Вот и сегодняшним утром Августа никак не оставляло ощущение, что в его голове поселился огромный, ядовитый паук. Бесова тварь, никак не могла найти себе место, то впивалась острыми жвалами в висок, то суча лапами, давила на глаза, то начинала ползать по мозгу разрывая его поверхность острыми когтями, а иногда, без затей, с размаху билась в стенки черепа с такой силой, что казалось вот-вот и он лопнет, подобно дозревшему до появления птенца, яйцу.

При желании молодой человек мог вспомнить даже день и час, когда это с ним приключилось впервые. Особых усилий для этого не требовалось. Ведь именно в этот день его жизнь сломалась и покатилась по совсем другой колее. Первый приступ настиг отпрыска славного рода Вернстромов ровно через три седмицы после его четырнадцатого дня рождения. В тот самый час, когда он должен был стать оруженосцем у богатого и довольно известного Ромульского[1] рыцаря, одного из многочисленных «добрых друзей» его батюшки. Видит Создатель, если бы судьба была к нему более благосклонна, сейчас он наверняка уже бы носил золотые шпоры[2]. Жители южных провинций, не любили ждать окончания срока[3]. Что же, получи он рыцарский пояс, наверняка уже служил бы квартирмейстером в императорской гвардии, имел место в офицерских казармах, и стабильное жалование из казны. Ну и конечно, как и любой уважающий себя офицер, небольшой приработок на стороне. Что-то типа обмена старых, списанных, пехотных панцирей на сгущенное виноградное вино которое можно потом отправить на север и продать втридорога. А по прошествии двадцати лет, получил бы небольшой надел земли и смог бы со спокойной душой уйти на покой. В общем-то неплохая жизнь для младшего из восьми сыновей, хоть и древнего, но, как это в таких случаях водится, обладающем лишь разумным достатком рода. Очень неплохая. Видимо судьбе было угодно иначе. Он до сих пор помнил, как исказилось от смеси удивления и отвращения лицо загорелого до черноты, пухлого будто сдобная булка, увешанного золотом ромульца, когда его обильно вышитый лазурным иатайским жемчугом камзол окропила первая струя рвоты. Вторая порция внезапно ударившего из юного Августа зловонного ключа окатила носки дорогущих, совуховой[4] кожи, сапог гостя. Знатное вышло знакомство, чего уж там. Что было дальше, он почти не помнил. В голове остались какие-то смутные обрывки, обрывки жалобных причитаний всполошившейся матушки, грозный, раздраженный рык отца и блаженный холод каменных плит пола. Слуги говорили, что юный господин, перед тем как упасть и потерять сознание, издал такой страшный крик, что согласно давней традиции присутствующий при представлении оруженосца священник, от испуга упал со стула. Август в это не особо верил. Отец Евмений не отличался особой впечатлительностью. Да и какая, в конце концов, разница. Важен результат. А результат был. Намеченный на вечер того же дня, званный ужин не состоялся. Оскорбленный в лучших чувствах «добрый друг семьи» не забыв прихватить, уже врученные дары, покинул замок тем же вечером. Отец не разговаривал с Августом целый сезон. Впрочем, юноше тогда было не до того. Первый приступ оказался настолько тяжелым, что встать с постели он смог только через три дня. Еще через два он отважился съесть первую ложку жидкого бульона. К концу шестого он смог заставить себя выйти во двор замка и посмотреть на солнце. Тогда он считал это победой. Думал, что смог побороть хворь. Тогда ему казалось, что все еще наладится, что все станет по прежнему. Не стало. Ровно через месяц, приступ повторился вновь. А потом еще раз, и еще. С тех пор жизнь молодого барона изменилась. Исчез старый язвительный фейхтмейстер[5] и выписанный из самого императорского университета Лютеция молодой и смешливый знаток философии[6]. Исчез обучающий этикету и танцам хмурый и тощий, чем-то напоминающий флагшток, гармандец, Бром. Исчезли тренировки, охота, конные прогулки и прочие занятия, приличествующие молодому человеку знатного рода. А их место заняли отвары, примочки, а также бесконечные ланцеты пиявки и клистеры в бледных, будто никогда не видящих света руках, меняющихся с периодичностью стука стоявшего в его комнате изящного, сверкающего медью и полированным деревом метронома, медикусов-лекарей. А когда лекари закончились… Впрочем, Август не любил вспоминать об этом периоде своей жизни. Он не жаловался. Какой смысл, если и врачи, и клирики, и даже приглашенный отцом из далекого Сулджука заклинатель духов только разводили руками. Юноша не был ни одержим, ни болен. Черная и желтая желчь текла в его теле там, где надо и когда надо. В его организм не было ни переизбытка крови ни недостатка флегмы. Над ним не довлело ни родовое проклятье, ни сглаз. Он был здоров. Совершенно здоров. Даже удивительно здоров, для человека, в теле которого, поселилась постоянная боль. Иногда терпимая, иногда нет. Первую он стойко переносил, стараясь не выказать ни малейших признаков слабости. Вторую... Когда приходила вторая, все что ему оставалось, это запираться в своих покоях, плотно задраивать тяжелые шторы и скрежетать зубами. Впрочем, даже самые сильные приступы редко длились дольше, чем пара дней. Главное соблюдать правила. Не пить слишком много вина, не переедать, не забывать о регулярном и здоровом сне и главное не беспокоится.

Не беспокоиться... С трудом сдержав рвущийся из груди вызванный очередным шевелением поселившейся в голове твари, страдальческий вздох, молодой человек, с грустной усмешкой провел ладонью по нагретому солнцем зубцу замковой стены и обернувшись принялся внимательно разглядывать открывающуюся перед ним картину. Да. Не беспокоится. Точно. Волноваться не о чем. Стены почти закончены, как и первый этаж донжона, А если судить по скорости работ, то второй и третий этажи центральной башни появятся уже к осени. Замок не велик, всего полторы сотни шагов, если считать, по самой длинной, выходящей на реку, стене. Пара башен, конюшни и казарма, сам донжон, надвратное укрепление. Да, его новому дому далеко до твердынь великих лордов. Зато расположен он настолько удачно, что даже с гарнизоном в пять десятков дружины, и нескольких дюжин ополчения он легко сможет удержать здесь хоть тысячную армию. Так говорил Гаррис, а гаррису юноша в подобных вопросах верил больше чем себе. А еще скоро придется серьезно подумать о барбакане[7] и машикулях[8]…

Немного о заточке.

Оставляя за собой еле заметный искристый след точильный камень с громким скрежещущим звуком проехался по режущей кромке топора и вернулся к началу.

- Мне это не нравится. - Критически оглядев дело своих рук Сив вновь утвердила оружие на коленях и примерилась к нему точильным камнем. Телегу нещадно трясло. Было не по весеннему жарко.

- Знаешь, говорят на твердой земле править железки намного удобнее. - С довольным видом оскалился вольготно устроившийся на мешках Ллейдр. - Не хочешь дождаться привала?

- Нет. - С угрюмым видом протянула великанша и снова скребанув по лезвию принялась критически разглядывать результат.

- Тебе не душно? - Бросив короткий взгляд на сосредоточенно примеривающуюся к своему оружию великаншу, магут принялся внимательно изучать колышущийся над головой навес фургона. - Может откинуть тент?

- Нет. Мне нравится так. Так скотин не видно.

На некоторое время в повозке воцарилось, тяжелое, прерываемое лишь громыханием деревянных колес, скрипом досок, да скрежетом оселка по железу, молчание.

- Будешь так стараться, сотрешь свою игрушку до основания. Ты ведь в курсе, что острее эта штука не станет?

– Он не острый, видишь? – Покрутив в руке топор великанша раздраженно тряхнула головой и зажав между пальцами косу скребанула но ней лезвием. – Х-м-м… - С недовольным видом проводив взглядом упавшую на дно фургона прядь волос, северянка поджала губы и снова завозила точилом по лезвию.

- Как скажешь. - Хмыкнул мужчина, и перевернувшись на бок принялся сверлить свою собеседницу немигающим взглядом темных будто две плошки дегтя глаз. - Ну и чего ты на меня дуешься, а? С каких пор мы поссорились?

- Может, с тех пор как я увидела барона? Или узнала, что ты снова украл у меня монеты, чтобы оплатить свои долги? - Развернулась к развалившемуся на мешках с провиантом Ллейдеру дикарка. – А может с тех пор как решил сыграть в кости с теми гармандцами. На меня.

- Я бы не проиграл. У того олуха тройка выпала. – Небрежно отмахнулся арбалетчик. - А ставки нужно было поднимать.

- Ты считаешь что я глупая. - Буркнула дикарка и раздраженно пристукнув древком секиры по дну телеги устало ссутулила плечи. - У тебя могла выпасть двойка. И тогда была бы большая драка и кровь. И нас опять бы посадили в яму. Меня бы посадили. И побили бы. И попробовали бы обидеть.

- Могла и двойка. - Неожиданно легко согласился Ллейдр. – А хочешь, мы тебе, меч купим? Произнес он через минуту. Большой. В две руки, настоящего сулджукского булата. И ножны с серебряными накладками. Или топор. Который ты на ярмарке видела. Тот с гравировкой, с бронзовой оковкой, и с конями серебряными на лезвии. И шелковую рубаху. Ты ведь хотела? Будешь как настоящий богатый хольд[1].

- Нет… - После долгого раздумья мрачно буркнула северянка. - Такие игрушки только для красоты. Слишком быстро ломаются. А рубаха все равно испортится…

Ллейдер презрительно фыркнул.

- У такой как ты все быстро ломается и портится. - Проворчал он благодушно.

- А какая я? - Подозрительно прищурилась дикарка.

- Слишком злая. - Усмехнулся вновь сосредоточившийся на бегущих в такт покачивания фургона, по натянутой на деревянный каркас грубой, кое-где украшенной кривоватыми заплатками, ткани, волнах арбалетчик. Свой топор ты тоже, кстати часто ломаешь.

- Ну и что. – Неторопливо перекинув косу за спину, горянка убрала точило в поясную сумку и покачала лезвием секиры в опасной близости от носа чуть отстранившегося арбалетчика, немного подумала, испустила тяжелый вздох, после чего положив оружие на колени ласково огладила отполированное топорище. – Это ясень. Он так просто не сломается. А если и случится такое, сделаю новое древко, главное железку не потерять.

В фургоне вновь воцарилось долгое молчание.

- Слушай… Зачем ты курицу украла? Мне тот трактирщик весь мозг проел. – Наконец решился нарушить тишину Ллейдер.

- Я не крала. - Недовольно проворчала Сив и нервно проведя точильным камнем по железу отрицательно покачала головой. - Я ее купила. У мальчишки подавальщика. Дала за нее нитку бус.

- Это те, которые ты из волчьих клыков сделала? Немного заинтересованно проронил арбалетчик.

- Ага. - С довольным видом подтвердила воительница.- Не ты один торговаться умеешь.

- Дура. -Вздохнул Ллейдер. - За каждую пару клыков в городском магистрате дают пять скойцев. Твое ожерелье медяков на сорок тянуло. А курица стоит пять. К тому же она была не этого мальчишки, а хозяйская…

- А-а-а… Ну ладно. – На лице великанши не дрогнул ни один мускул. – Если встречу его еще раз сломаю ему руку.

- Ну а статую-то зачем испоганила?

- Удачи попросила. - Пожала плечами северянка.- Увидела идола большой девы и решила, что надо сделать жертву. Красивая богиня. Добавила она после небольшого раздумья и мечтательно улыбнулась. И добрая, по улыбке видно. Такая, точно удачи не пожалеет.

- Это не Великая мать. - Страдальчески закатил глаза Ллейдер. - Просто деревянная баба. Украшение.

- Украшение? - Брови великанши сошлись к переносице. - Такое… большое?