От ненависти к нам

Глава 1

Дневник Сони Каримовой. 15 августа

Ненавижу. Вот просто, всем сердцем, каждой клеточкой, алой краской под ногтями от масляной пастели — ненавижу. Его. Артёма Демидова.

Сегодня был идеальный свет. Мягкий, золотой, «час волка». Я нашла в старом дворе деда, который чинил часы. Настоящего. Из прошлого века. Морщины, добрые глаза, точные движения. Я выстроила кадр: его руки, крупно, инструменты, пылинки в луче из окна. Готова была нажать…

— Картье-Брессон в юбке, опять ловишь «подлинность»?

Я вздрогнула. Кадр смазался. Обернулась — и да, он. Стоит, будто владеет всем миром, в своём безупречном пиджаке. Улыбка. Та самая. Снисходительная. Будто смотрит на котёнка, который возится с клубком.

Я попыталась уколоть в ответ. Про папины деньги. Он даже не моргнул. Начал спрашивать про «глубину». Про деда. Говорил, глядя прямо в глаза. И в этом взгляде… было не только высокомерие. Было любопытство. Настоящее. Как будто он на самом деле хотел услышать ответ. И это бесило меня ещё больше.

А потом — крышка. Покатилась под ноги. Ему.

Я рванулась за ней. И уже на корточках, у его ботинок, услышала над ухом:

— Кстати, про душу. Чтобы её вкладывать, нужно сначала её иметь. Интересный вопрос, есть ли она у тебя. Или только амбиции и папина кредитка.

У меня всё сжалось внутри. Я не нашлась, что ответить. Просто убежала.

Теперь сижу в своей комнате. Смотрю в потолок и повторяю все те слова, которые должна была ему сказать. «У тебя самого души нет!», «Ты просто завидуешь, потому что ничего не умеешь, кроме как деньги считать!», «Не тебе судить, что я ищу!»

Не помогает. От его фразы остался липкий осадок. Амбиции и папина кредитка. Как будто он знает про меня что-то, чего я сама о себе не знаю.

И я ненавижу его за это. За то, что он может так легко разрушить мой мир.

Ненавижу.

Глава 2

Дневник Сони Каримовой. 20 августа, 3:15 ночи

Не могу спать. Отец вечером сообщил «приятную новость».

Мы с Артёмом Демидовым. Вместе. На две недели. В Карелию.

Когда он это сказал за ужином, я подавилась чаем. Думала, шутит. Смотрела на него, ждала, что сейчас рассмеётся и скажет: «Да шучу я, Сонь, лицо у тебя». Но он не рассмеялся. Он смотрел на меня с тем своим «деловым» выражением, которое означает: вопрос не обсуждается.

Это нелепость. Полная, абсолютная нелепость. Совместный проект отцов. «Сплочение молодого поколения». Меня — для «творческого фотоотчёта». Его — для «логистики и контроля». Контроля надо мной, видимо.

Две недели. В одной машине. В одних гостевых домиках. Наедине с его ухмылкой, его колкостями, его…

Я сказала папе, что лучше поеду на раскопки в болото. Честно. Предложила любую альтернативу: археологическую экспедицию, волонтёрство в приюте. Всё что угодно, только не это.

Он рассмеялся. Потрепал меня по волосам, как маленькую, и сказал:

«Сонечка, это важно для дела. Да и Артём надёжный парень. Развлечёшься».

Развлечёшься.

Я смотрела на его улыбающееся лицо и думала: папа, ты не понимаешь. Ты совсем не понимаешь.

Потом позвонила Лизе. Моей лучшей подруге, единственному человеку, который может меня выслушать. Она, как всегда, спала, но я не дала ей этой роскоши.

— Лиза, меня ссылают в Карелию с Демидовым. На две недели. Я умру.

Она зевнула в трубку, потом вдруг оживилась:

— С Артёмом? Да ладно тебе, Сонь, он не такой плохой. Просто колючий снаружи, а внутри… ну, знаешь… зато глаза красивые.

— Глаза? — я чуть телефон не выронила. — Ты серьёзно? Глаза?

— А что? Голубые, глубокие. У него взгляд интересный. Как у…

— Как у гальки на дне ручья, — перебила я. — Холодной, мокрой, бездушной гальки.

Лиза засмеялась.

— Ой, Сонь, ты опять. Ладно, спи давай. Может, всё не так страшно?

Не страшно. Конечно.

Я лежу теперь, смотрю в потолок и уже вижу эту поездку в деталях. Я уже вижу, как это будет. Он будет критиковать каждый мой кадр. Сомневаться в каждом маршруте. Насмехаться над моим романтизмом. А я… я буду кипеть и делать глупые снимки, потому что не смогу сосредоточиться.

Это не поездка. Это пытка.

Он занял всё пространство в моей голове. И теперь ещё займёт две недели жизни.

— Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.

Может, если повторять достаточно часто, это даст силы не сломаться. Не показать ему, как сильно меня задевают его слова.

P.S. Собираю сумку. Беру только практичное. Никаких намёков на слабость.

Шучу. Наверное.

Начинается война.

Пусть готовится.

Глава 3

Дневник Сони Каримовой. Карелия. 22 августа, вечер. Какой-то домик у озера

Мы доехали.

Не знаю, как я это пережила. Восемь часов. Восемь бесконечных часов в одной машине, в замкнутом пространстве, где не спрятаться, не убежать, не сделать вид, что его не существует.

Он вёл машину. Молча. Сосредоточенно. Иногда бросал взгляды в навигатор, иногда — на меня. Я прикинулась спящей почти сразу. Уткнулась в окно, закрыла глаза и сделала вид, что меня нет. Что я не здесь. Что это всё не со мной.

Я чувствовала его взгляд. Короткий, оценивающий. Будто он проверял, не рассыпалась ли я от его присутствия, не сломалась ли, не заплакала. Иногда мне казалось, что он специально смотрит, чтобы я это почувствовала. Чтобы знала: он здесь. Он контролирует ситуацию.

Я не открывала глаза. Играла до конца.

Где-то на середине пути он остановился. Я «проснулась» — потянулась, сделала вид, что только что очнулась от глубокого сна. Он смотрел на меня с этой своей улыбочкой. Снисходительной. Как на котёнка, который притворяется спящим, чтобы не идти к ветеринару.

— Принцесса на горошине, спину не отлежала? — первое, что услышала. — Можно купить подушечку. Для комфорта.

Я промолчала. Вышла, хлопнула дверью. Направилась к кассе, чтобы взять кофе. Самый большой стакан. Самый крепкий. Может, проснусь от этого кошмара.

Он шёл сзади. Я чувствовала его взгляд между лопаток.

Мы приехали на место уже под вечер. Солнце клонилось к закату, золотило верхушки сосен, и озеро рядом с домиком горело розовым. Красиво. Даже очень. Я бы снимала, если бы…

Если бы он не стоял рядом.

Домик оказался… одним на двоих. Маленький, деревянный, с резными наличниками и крылечком, на котором стояли глиняные горшки с засохшими цветами. Внутри пахло деревом и чуть-чуть сыростью. Две спальни — маленькие, с узкими кроватями, общая гостиная и кухня, совмещённая с маленьким обеденным столом.

Моя первая мысль — запереться в своей спальне и не выходить до конца поездки. Притвориться, что меня нет. Что я сплю. Что я уехала.

— План на завтра, — сказал он, даже не дав мне насладиться мыслью о побеге.

Он разложил на столе карты. Настоящие, бумажные, с пометками. Достал блокнот, ручку. Всё по-взрослому. Как на совещании.

— Встаём в семь. Едем на карьер. Там будет съёмка для «производственного величия» — эти кадры нужны отцу для отчёта. Ты будешь фотографировать камни. Просто камни. Попробуй сделать их хоть немного интересными.

— В семь? — я даже не сдержала возмущения. — Ты серьёзно? Свет будет ужасным! Жёстким, плоским, никаким! Фотографировать надо на рассвете или на закате, а не в семь утра!

Он поднял взгляд от карт. Спокойно. Холодно.

— График не под тебя, Каримова. Машины с оборудованием прибудут в девять. Нам нужно быть на месте раньше, чтобы всё осмотреть, подготовиться, не мешать рабочим. Привыкай работать не тогда, когда тебе удобно, а когда надо. Это называется «профессионализм».

Как с сотрудником. Как с подчинённой. Как с девочкой, которая ничего не понимает в жизни.

Я сжала кулаки. Хотела сказать что-то резкое, злое, уничтожающее. Но слова застряли в горле. Вместо этого я просто развернулась и хлопнула дверью спальни.

Так, что стены задрожали.

Я сидела на узкой кровати, смотрела на свои вещи, которые даже не начала разбирать, и кипела. Хотелось кричать, бить посуду, рвать что-нибудь в клочья.

Я достала телефон. Набрала Лизу.

— Лиза, он невыносим! — зашептала я в трубку, стараясь, чтобы он не услышал за стеной. — Сухой, системный, бездушный робот! Он разложил карты! У него план! Мы должны вставать в семь утра, чтобы ехать фотографировать камни! Камни, Лиза! Ты представляешь?

Лиза зевнула.

— Сонь, ну, может, это действительно нужно для работы? Он же не просто так…

— Ты не понимаешь! — перебила я. — Он говорит со мной как с подчинённой! Как с девочкой, которая ничего не понимает! А эта его улыбочка… Я ненавижу её! Ненавижу его!

В трубке повисла пауза. Потом Лиза сказала тихо, но с той интонацией, от которой у меня всегда внутри всё переворачивалось:

— Милая, ты просто влюблена.

Я замерла.

— Что?

— Так злятся только когда влюблены. Я читала. Когда человек бесит до дрожи, до крика, до желания убить — это не ненависть. Это обратная сторона. Подумай об этом.

Я отключилась. Бросила телефон на кровать.

Это измена. Самая настоящая измена.

Я закрыла глаза.

Завтра в семь утра. Камни. Его улыбочка.

Начинается война.

Глава 4

Дневник Сони Каримовой. 23 августа, поздно вечером. Я вся промокшая

Дождь. Холодный, пронизывающий, настоящий карельский. Он начался ещё утром, когда мы выезжали на карьер, и не думал заканчиваться.

Я сижу сейчас у камина, в его свитере, с кружкой горячего чая, и пытаюсь понять, что случилось сегодня. Пытаюсь сложить в голове этого человека — Артёма Демидова — с тем, кого я знала раньше.

Но не получается.

Утро

Карьер встретил нас серым небом и грязью по колено. Она хлюпала под ногами, забивалась в кроссовки, лезла в джинсы. Люди в касках ходили хмурые, техника ревела так, что закладывало уши, и всё это вместе создавало атмосферу какого-то постапокалипсиса.

Никакого «производственного величия». Обычная работа. Тяжёлая, грязная, унылая.

Я пыталась снимать. Честно пыталась. Но камера запотевала от влаги, пальцы коченели и не слушались, а объектив то и дело покрывался каплями, которые приходилось вытирать рукавом куртки.

Он стоял сзади. Молча. Просто стоял и наблюдал.

Это было хуже любых насмешек. Я чувствовала его взгляд спиной, между лопаток. Он не говорил ни слова, но я знала, что он видит всё: как я мучаюсь, как у меня ничего не получается, как эта поездка превращается в сплошной кошмар.

Я злилась. На него, на дождь, на себя. На свою непрофессиональность, на то, что не могу справиться с простыми условиями.

И всё пошло прахом в одну секунду.

Катастрофа

Я искала ракурс. Пыталась залезть на небольшой отвал, чтобы снять общий план. Нога соскользнула на мокрой глине. Я не упала — просто оступилась. Но камера выскользнула из рук.

Я смотрела, как она летит. Медленно. Почти в замедленной съёмке. Ударилась о камень. Звук был тихий, но я его услышала — глухой, фатальный, как приговор.

Я замерла на коленях в грязи. Смотрела на треснувший корпус и не могла пошевелиться.

Внутри всё оборвалось. Камера — это не просто техника. Это часть меня. Это мои глаза, моя память, моя душа. А теперь она лежала в грязи, разбитая, и я чувствовала, что вместе с ней разбилась и я.

Сейчас он скажет. Я уже знала, что он скажет. Что-нибудь про «криворукость», про «папины игрушки», про то, что мне не место в серьёзной работе. Я готовилась к удару.

Но он подошёл молча. Опустился рядом со мной на корточки, поднял камеру. Осмотрел её со всех сторон, покрутил объектив, проверил корпус. Достал карту памяти, спрятал в карман.

— Матрица цела, — сказал он спокойно. — Корпус и стабилизатор — нет. Ремонт здесь не сделать.

Я смотрела на него снизу вверх. Мокрая, грязная, жалкая. И не могла вымолвить ни слова.

— Запасная есть?

Я отрицательно качнула головой. Горло сжалось так, что я боялась расплакаться.

Он ничего не сказал. Просто повернулся и пошёл к машине.

Я поплелась сзади, чувствуя себя последним существом. Грязь чавкала под ногами, дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которые я уже не могла сдерживать.

Я думала, мы поедем в наш домик. Что он закроется в своей комнате и оставит меня страдать в одиночестве. Но он повёл машину не туда, откуда мы приехали, а в другую сторону.

— Куда мы? — спросила я тихо.

— В посёлок. Там есть мастер.

Я не стала спрашивать, откуда он знает. Просто смотрела в окно на мелькающие сосны и пыталась не развалиться на части.

Посёлок оказался почти деревней. Несколько домов, покосившиеся заборы, грязь на дорогах. Он остановился у одного дома, откуда доносился стук молотка и лай собаки.

— Сиди здесь, — сказал он и вышел.

Я сидела. Минут пять, десять. Собака лаяла, стук продолжался, а я всё сидела и смотрела на свои грязные руки.

Потом он вышел. С камерой в руках. Старой, потёртой, но живой.

— Здесь мужик с руками, — сказал он, садясь в машину. — Починит твою, но не сегодня. Даст на время свою старую «зеркалку». Я сказал, что ты аккуратная. Не подведи.

Он протянул мне камеру.

— Доступно объяснил?

Я кивнула, принимая её. Старая, тяжёлая, с потёртостями на корпусе — но это была камера. Я могла снимать.

— Спасибо, — прошептала я.

Он ничего не ответил. Завёл мотор.

Когда мы вернулись в домик, я дрожала. От холода, от пережитого стресса, от всего сразу. Моя куртка промокла насквозь, джинсы противно липли к телу, волосы висели сосульками.

Я зашла в свою комнату, чтобы переодеться, но руки тряслись так, что я не могла расстегнуть молнию.

— На, — раздалось за спиной.

Я обернулась. Он стоял в дверях и протягивал мне свой свитер. Большой, тёплый, сухой. Пахло от него древесиной, костром и чем-то чужим, мужским.

— Твой промок, — сказал он буднично. — Переодевайся. Я пока камин разожгу.

Я взяла свитер. Смотрела, как он уходит. И не знала, что думать.

Через десять минут я вышла в гостиную. Он уже разжёг огонь — камин весело потрескивал, в комнате становилось тепло. Он сидел на полу, спиной к дивану, и смотрел на пламя.

Я села рядом. Он молча протянул мне кружку с чаем.

Мы пили чай. Молча. Я смотрела на огонь, на его отблески на стенах, на профиль Артёма рядом.

— Завтра, — сказал он наконец, не глядя на меня, — поедем не по плану. Карьеры отменяются.

Я подняла глаза.

— А что?

— Будешь снимать то, ради чего сюда и стоило ехать. Озёра. Леса. Старые церкви. Тот самый «подлинный дух», — он чуть усмехнулся, но без привычной колкости. Почти серьёзно. — Отчёт для отцов на телефон снимем. Пару складов в последний день.

Я не поняла. Совсем. Жалость? Новый способ издеваться? Проверка?

— Почему? — спросила я хрипло.

Он повернулся. Посмотрел на меня в упор. В свете огня его глаза были не голубые — почти золотые. И очень усталые.

— Смотреть, как ты снимаешь то, что тебе противно, — скучно, — сказал он тихо. — А ронять в грязь технику за полмиллиона — досадно. Проще дать тебе делать то, что хочешь. И надеяться, что будешь осторожнее.

Глава 5

Голосовые заметки Артёма Демидова. Карелия. 23 августа, ночь

(Фон — тихий треск камина, за окном шум дождя, иногда завывание ветра в печной трубе)

Надо записать, пока не остыло. Пока эта… Каримова… не пролезла в голову окончательно. Потом будет поздно.

Началось предсказуемо. В общем-то, именно так я и представлял эту поездку. Надутая, как мыльный пузырь, в своей белоснежной куртке, которая здесь продержалась ровно до первого дождя. Притворилась спящей всю дорогу. Видел в зеркало заднего вида — ресницы дрожат. Дышит ровно, но слишком старательно. Играет. Ладно. Пусть играет. Мне не жалко.

Восемь часов в машине. Я думал, это будет пытка. Оказалось… терпимо. Она молчала. Я молчал. Иногда я смотрел на неё в зеркало. На её профиль, на то, как она поджимает губы во сне, на эти светлые волосы, разметавшиеся по плечам. И ловил себя на мысли, что это… красиво. Чёрт.

Заправка. Я не удержался, ляпнул про принцессу на горошине. Ожидал взрыва. Она промолчала. Просто взяла кофе и ушла. Это было странно. И почему-то неприятно. Я хотел её задеть — а она не далась. Обычно женщины реагируют. Обижаются, огрызаются, доказывают. А она просто… ушла. И оставила меня с этим дурацким чувством, что я повёл себя как последний идиот.

Но всё это было цветочками.

Я думал, она оденется нормально. Ну, там, куртка попроще, штаны непромокаемые. Нет. Стоит в этом своём белоснежном великолепии, ёжится под дождём, камера трясётся в руках. Глаза — как у загнанного оленя, но с вызовом. «Я художник, я страдаю, а вы все ничего не понимаете».

Чёрт. Её отец просил присмотреть, а я чувствую себя смотрителем в зоопарке. За редким, глупым и очень хрупким существом. Которое вот-вот разобьётся, и мне же потом отвечать.

Я стоял сзади и смотрел, как она мучается. Как пытается найти ракурс, как вытирает объектив рукавом, как злится на дождь, на технику, на себя. И вдруг понял: она не играет. Она правда пытается. Просто не умеет по-другому. Не умеет приспосабливаться. У неё нет этой гибкости, этой взрослой способности «делать, что должно». Она живёт чувствами. И в этом её сила… и её катастрофа.

Я смотрел на неё и думал о себе. О том, как я в свои двадцать три уже забыл, что значит жить чувствами. У меня есть планы, графики, цели. Есть работа, которую я ненавижу, но делаю, потому что должен. Есть отец, который смотрит с надеждой и не дождётся, когда я стану таким, как он. А есть ли у меня то, чем живёт она? Эта способность просто… чувствовать?

А потом она упала.

Не просто упала. Медленно. Как в кошмаре. Поскользнулась на мокрой глине, попыталась удержать равновесие — и камера вылетела из рук. Я услышал этот звук. Не стекла — пластика. Дорогой, испорченной вещи. И увидел её лицо.

Всё её высокомерие разбилось вдребезги вместе с корпусом. Остался чистый, детский ужас. И стыд. Такой острый, что мне самому стало не по себе.

Я ждал, что сейчас испытаю удовлетворение. Ну, вот она, твоя минута славы, Каримова. Ты опозорилась, ты сломала дорогую технику, ты доказала, что ты никто. Я мог бы сказать что-нибудь язвительное. Очень мог бы.

Но не сказал.

Ни капли удовлетворения. Ни единой. Только досада. Острая, резкая, как заноза. Не на неё. На ситуацию. На дождь. На то, что не настоял на другой одежде. На то, что она — именно такая. Хрупкая, неумелая, но при этом отчаянно пытающаяся быть сильной.

Она смотрела на меня снизу вверх, мокрая, грязная, с глазами, полными слёз, и ждала урагана сарказма. А я просто взял камеру. Надо было что-то делать. Быстро. Потому что иначе этот «оленёнок» расплачется у меня на глазах, и я… я не знаю, что делать с плачущими девушками. Особенно с такими.

Я вспомнил, что отец когда-то говорил про старого мастера в этих краях. Позвонил ему, пока она сидела в машине и, кажется, боролась с истерикой. Повезло. Старик оказался жив, при делах и согласился помочь.

Я зашёл в дом, пока она ждала. Договорился. Одолжил у него старую «зеркалку» на время. Вернулся в машину — она сидела, уставившись в одну точку, и не шевелилась.

Я протянул ей камеру.

— Здесь мужик с руками, — сказал я. — Починит твою, но не сегодня. Даст на время свою старую. Я сказал, что ты аккуратная. Не подведи.

Она взяла камеру, посмотрела на меня. Глаза красные, но слёзы уже высохли.

— Спасибо, — прошептала она.

И это «спасибо» было хуже любой истерики. Потому что оно было настоящее.

Когда мы вернулись в домик, она тряслась от холода. Стояла в своей комнате, пыталась переодеться, но руки не слушались. Я видел это через приоткрытую дверь. Слышал, как она чертыхается.

Я взял свой запасной свитер. Протянул ей.

— На. Твой промок. Переодевайся. Я пока камин разожгу.

Она взяла. Молча. Без споров. Это было… странно.

Через полчаса она вышла. В моём свитере. Он был ей велик, рукава свисали ниже пальцев, и она то и дело их поправляла. Выглядела лет на пятнадцать. И беззащитно.

Я разжёг камин, мы сидели на полу, пили чай, смотрели на огонь. Молчали. И это молчание не давило. Оно было… уютным. Как будто так и надо.

Я смотрел на неё краем глаза. На то, как огонь отражается в её глазах. На то, как она кутается в мой свитер, втягивает носом воротник. И чувствовал что-то, чему не мог найти названия.

— Завтра, — сказал я наконец, не глядя на неё, — поедем не по плану. Карьеры отменяются.

Она подняла на меня глаза. Удивлённые, настороженные.

— А что?

— Будешь снимать то, ради чего сюда и стоило ехать. Озёра. Леса. Старые церкви. Тот самый «подлинный дух». — Я чуть усмехнулся, но без привычной колкости. Почти серьёзно. — Отчёт для отцов на телефон снимем. Пару складов в последний день.

Она молчала. Смотрела на меня так, будто видела впервые.

— Почему? — спросила она хрипло.

Я посмотрел на неё. В свете огня её глаза казались не голубыми — почти прозрачными. И в них было столько всего, что мне стало не по себе.

Глава 6

Дневник Сони Каримовой. Карелия. 24 августа. Где-то на берегу Белого моря

У меня нет слов. А они нужны. Срочно. Иначе всё, что внутри, взорвётся.

Сегодня всё было иначе. Он разбудил меня не в семь, а в девять. Сказал: «Солнце уже встало, но туман ещё держится. Если хочешь тот самый свет — сейчас».

Мы молча сели в машину. Он не строил из себя начальника. Просто вёл. Дорога уходила в чащу, где стволы сосен казались бесконечными колоннами, уходящими в небо. Утренний туман клубился между деревьями, создавая призрачные завесы. Потом дорога открылась — и вот оно. Озеро как второе небо. Только вниз головой. И абсолютная тишина, кроме крика чайки, эхом отражающегося от водной глади.

Я вышла, замерла. Взяла в руки ту самую «древнюю зеркалку», которую он мне добыл. Она пахла машинным маслом и чем-то старым, забытым, настоящим. Её шершавый корпус казался тёплым после моих рук.

— Не урони, — сказал он. Но не язвительно. Констатация. И отошёл курить к машине. Даже не смотрел в мою сторону.

И я начала снимать. Просто потому, что не могла не снимать. Туман, цепляющийся за ели, словно призрачные вуали. Отражение, размытое и таинственное, где реальность смешивалась с иллюзией. Старую лодку, ушедшую в воду по самый борт, покрытую сетью зеленоватых водорослей. Я ползала по мокрым камням, искала ракурсы. Забыла про время, про холод, про сырость, про него.

Потом, уже позже, на другом месте — деревянная часовня. Почти чёрная от времени, с резными узорами, которые казались живыми. Я загляделась на резьбу на наличнике, где каждый завиток рассказывал свою историю.

— Символика интересная, — раздался его голос прямо за спиной.

Я вздрогнула. Он подошёл так тихо, что я не услышала его шагов по опавшей хвое.

— Ты разбираешься? — не удержалась я.

Он пожал плечами. И начал рассказывать. Про охранительные знаки, про древних славян, про то, как в узорах спрятана целая картина мира. Говорил негромко, внятно, без пафоса. Будто это и есть самое важное, что он делал сегодня.

Я смотрела то на узоры, то на его профиль. На сосредоточенное выражение лица, на то, как солнце подсвечивает его волосы, делая их почти золотыми. Это был не тот Артём, который язвит на светских тусовках. Это был кто-то другой. Знающий. Глубокий. И… увлечённый.

— Почему ты знаешь всё это? — спросила я, когда он закончил.

Он на секунду встретился со мной взглядом, потом снова перевёл его на резьбу.

— Чтобы не сойти с ума от скуки на совещаниях отца. И… это честно. Дерево, мастер, замысел. Всё просто и на века. Не то что наши пузыри на рынке.

Он сказал «наши». Будто мы из одного мира. И я вдруг поняла, что мне это нравится. Что я чувствую себя с ним… понятой.

Мы ели сэндвичи, которые он почему-то купил ещё утром, сидя на старом, замшелом бревне. Молчали. Но молчание было не враждебным. Оно было… наполненным криком чаек, запахом сосны, влажным дыханием моря.

А потом случилось то, из-за чего у меня до сих пор трясутся руки.

Мы заехали на пустынный скалистый берег. Я полезла за кадром на мокрый камень, чувствуя, как холодная влага просачивается сквозь ботинки. Нога соскользнула. Я не падала — просто резко оступилась и замерла, сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить.

В следующий миг его рука обхватила мою — выше локтя, крепко, почти грубо — и стащила вниз.

— Ты ищешь приключений на свою пятую точку? — выдохнул он.

Но в голосе не было смеха. Было что-то резкое. Напряжённое. Тревожное.

Он не отпускал мою руку. Мы стояли так, совсем близко. Я видела каждую ресницу, мельчайшие капельки влаги на его коже от тумана. Чувствовала тепло его ладони сквозь ткань куртки. Его дыхание, пахнущее сигаретами и чем-то терпким.

— Я… — начала я, но слов не было.

Он смотрел. Не в глаза. Сначала на губы. Потом снова в глаза. Взгляд — тяжёлый, тёмный. Будто он спрашивал о чём-то, чего сам боялся. В его глазах читалась такая буря эмоций, что у меня перехватило дыхание. Время словно остановилось.

Мир исчез. Осталась только его рука на моём локте, только тепло его тела, только запах хвои и дождя. Капли тумана оседали на наших лицах, соединяя нас невидимой нитью.

Казалось, сейчас случится что-то. Что-то необратимое, меняющее всё. Моё сердце билось так громко, что, казалось, он должен был слышать его стук.

Но он резко, будто ошпаренный, разжал пальцы и отступил на шаг. Его лицо стало непроницаемым, словно он возвёл вокруг себя невидимую стену.

— Осторожнее, — бросил хрипло и пошёл прочь, к машине, закуривая сигарету с лихорадочной скоростью. Дым от сигареты смешивался с утренним туманом, создавая причудливые узоры.

Всю дорогу назад он молчал. Я тоже. В машине пахло дождём, табаком и тем, что висело в воздухе между нами — густое, невысказанное, пугающее. Молчание стало нашим спутником, но теперь оно было иным — насыщенным невысказанными словами, затаёнными чувствами.

За окном проносились картины карельского леса: могучие сосны, тихие озёра, россыпи белых грибов у обочин, стаи уток, взлетающих при приближении машины. Но я не замечала их. Всё моё внимание было поглощено мыслями о произошедшем.

Теперь я сижу в своей комнате. На столе лежит его свитер. Я не могу заставить себя отдать его. Он пахнет им. Лесной дорогой, дымом и чем-то ещё… металлическим, энергичным. Как он. Этот запах стал для меня теперь особенным, почти родным.

Я перебираю в памяти события дня, пытаясь понять, что же произошло. Пытаюсь разобраться в себе.

Я ненавидела его. Я была в этом уверена. Это было просто и понятно, как чёрное и белое. Его насмешки, его высокомерие, его пренебрежительное отношение ко всему, что я делала… Всё это вызывало во мне такую злость, что иногда я не могла спать по ночам.

А сейчас всё внутри перевернулось и смешалось в тревожный, непонятный серый цвет. В котором есть и злость на его прежние слова, и благодарность за сегодня, и дикий, животный трепет от того взгляда на скале. И что-то ещё… Что-то, чего я боюсь признать даже перед собой.

Глава 7

Дневник Сони Каримовой. Карелия. 26 августа

Всё сложнее. И всё проще одновременно. Каждый день приносит новые открытия, новые грани в наших отношениях. Грани, о существовании которых я даже не подозревала.

Мы нашли свой ритм. Утром он молча ставит передо мной кружку с кофе — крепкий, без сахара, именно такой, какой я люблю. Я до сих пор не понимаю, как он узнал мои предпочтения. Мы не разговариваем за завтраком, но это уже не враждебное молчание. Оно уютное, привычное, наполненное несказанными словами.

После завтрака мы отправляемся в путь. Он ведёт машину, а я смотрю в окно, выискивая интересные сюжеты. Теперь я перестала бояться сказать «стоп». Однажды я просто положила руку на его плечо: «Здесь». Он тут же притормозил, не задавая лишних вопросов. В его глазах я увидела понимание.

Сегодня мы набрели на заброшенную лесную избушку. Крыша провалилась, из окна росла молодая берёзка — символ неукротимой жизни. Я замерла, выстраивая кадр: хрупкая жизнь, пробивающаяся сквозь мёртвое дерево. Этот кадр стал метафорой всего происходящего между нами.

Он не пошёл за мной. Сел на замшелый пенёк неподалёку и просто… ждал. Не уткнувшись в телефон, не отвлекаясь. Смотрел в лес, вслушивался в его дыхание. Я никогда не видела его таким — открытым, настоящим, без масок.

— Получилось? — спросил он, когда я закончила съёмку.

— Не знаю. Покажу, когда будет готово.

Кивок. И всё. Но в этом молчании было больше, чем в тысячах слов.

Позже машина заглохла на глухой дороге. Я замерла, ожидая привычной раздражённой тирады, но он просто вздохнул и вышел, открывая капот. Я осторожно подошла, чувствуя себя бесполезной.

— Можешь посветить? — попросил он, протягивая телефон. Не приказ — просьба.

Я светила, наблюдая за его уверенными движениями. Смотрела, как ловко он орудует инструментами, как сосредоточенно хмурятся его брови, как напряжена линия губ. В этот момент он казался таким… настоящим.

— Всё готово.

— Ты много чего умеешь, — вырвалось у меня.

Он посмотрел на меня, и в уголке его губ дрогнуло что-то похожее на улыбку.
— Чтобы не зависеть ни от кого. Особенно от капризных фотографов, которые заставляют тормозить посреди тайги.

Это была шутка. Первая настоящая шутка между нами. Лёгкая, почти дружеская.

Я фыркнула. Он усмехнулся. В этот момент между нами что-то изменилось.

Вечером я решилась на смелый шаг. Разлила по кружкам горячий чай с местными травами, который он приготовил. Принесла ему на веранду.

— За… за сегодня. И за машину.

Он взял кружку. Наши пальцы едва соприкоснулись, и по моей коже пробежал электрический разряд.

— Не за что, — сказал он тихо.

Потом добавил, глядя в темнеющий лес:

— Снимки… они, наверное, хорошие. Ты чувствуешь места. Это видно.

Я не знала, что ответить. Просто стояла, завернувшись в плед, и пила свой чай рядом с ним на ступеньках. Между нами было полметра расстояния и целая вселенная невысказанных слов.

Он больше не пытается меня задеть. Не говорит лишнего. Просто… присутствует. Тихо, ненавязчиво, но очень ощутимо. Как будто построил вокруг меня невидимый купол, где я могу быть собой — настоящей, без масок и защитных механизмов.

Быть той, кем я являюсь: увлечённой фотографией, иногда неловкой, постоянно наблюдающей за миром через объектив.

И это пугает больше любых колкостей и насмешек. К язвительности можно привыкнуть, выработать иммунитет. Но к этой тихой, взрослой заботе, к этому уважению — защиты нет. Оно проникает сквозь все барьеры, растворяет стены, которые я так старательно выстраивала.

Я не хочу поцелуев. Мне страшно даже думать об этом. Мне достаточно того, что есть: нашего совместного молчания на веранде, его внимательного взгляда, когда он проверяет, не замёрзла ли я, его способности решать проблемы, пока я паря в своих творческих мыслях.

Он разрушает все мои прежние представления о нём. И, кажется, я перестаю его ненавидеть. То, что приходит на смену ненависти — слишком большое слово, слишком ответственное. Оно не для нас. Не для этой случайной поездки

Но факт остаётся фактом: каждое утро я просыпаюсь с мыслью не о том, как избежать встречи с ним, а о том, куда мы поедем сегодня. О том, какие кадры я смогу поймать. О том, что он — молча, без слов — обо мне подумает.

Это очень, очень опасно. Потому что скоро мы вернёмся в город. И всё это останется здесь, в тумане над озером. А мы… мы снова станем Соней Каримовой и Артёмом Демидовым. Врагами по умолчанию.

А мне уже не хочется быть его врагом.

И это самое непонятное и тревожное чувство из всех.

Глава 8

Голосовые заметки Артёма Демидова. 5 сентября. Дорога домой

(Звук двигателя на крейсерской скорости, лёгкий стук дворников о стекло. Голос тихий, усталый)

Она спит. Наконец-то.

Последние три часа она неотрывно смотрела в окно, будто пыталась запечатлеть в памяти каждый проплывающий пейзаж. Каждую сосну, каждую тучку. Будто прощалась с этим местом, с этими моментами.
Я веду машину, а в голове — методичный разбор полётов. Катастрофа. Полная.

Я привёз сюда нахальную, избалованную девочку с дорогой игрушкой. А увожу… Художника. Чуткого, упрямого, с внутренним миром, который оказался гораздо глубже и честнее, чем всё, что я видел в нашем кругу. Она видит душу в старых досках и отражение вечности в луже. И это не поза. Это её способ дышать.

И я… я стал для неё не врагом. Не надзирателем. Я стал молчаливым соучастником. Помощником. Тем, кто подаёт кофе, чинит машины и умеет вовремя отойти в тень, чтобы не мешать кадру.

Я сам себя не узнаю.

Помню её лицо, когда она уронила камеру. И то другое — когда поймала первый луч солнца сквозь туман на озере. Оно теперь часто всплывает. Чаще, чем должно.

Сегодня утром, перед отъездом, она зачем-то вышла во двор на рассвете. Снимала паутину в росе. Я стоял у окна, пил кофе и смотрел на неё. На сосредоточенный профиль, на белые волосы, растрёпанные ветром. И поймал себя на мысли, которая прозвучала внутри с пугающей ясностью:

Не хочу уезжать.

Не хочу, чтобы это кончилось. Потому что там, в городе, нас ждут роли. Она — «творческий ребёнок» семьи Каримовых, за которого надо краснеть на приёмах. Я — холодный, прагматичный наследник Демидовых, который должен быть твёрдым, безэмоциональным. И наши отцы, которые уже, наверное, обсуждают новый виток сделок, даже не подозревая…

Что именно?

Чего они не подозревают? Что их дети две недели молча делили пространство, и это оказалось… комфортнее, чем любое общение на светских раутах? Что я знаю, как она морщит нос, когда пьёт слишком горячий чай? Что она, оказывается, может молчать, и это молчание не давит, а наоборот?

Я нарушил главное правило. Я перестал воспринимать её как абстрактную «проблему». Я увидел человека. Сильного. Уязвимого. Талантливого.

А вчера вечером… Она сидела на диване, смотрела отснятые кадры на ноутбуке, а я якобы читал отчёт. Украдкой наблюдал за ней. Она нашла кадр, который её… удовлетворил. И улыбнулась. Не для кого-то. Для себя. Такая тихая, счастливая. Детская.

И у меня в груди что-то ёкнуло. Тихо и необратимо. Как щелчок замка.

И я понял: всё. Я вляпался. Не в роман, не в страсть — это было бы проще. А я вляпался в… понимание. И оно гораздо хуже. От него не отмахнёшься колкостью.

Через шесть часов она проснётся, мы пересечём черту города, и нас поглотит привычная жизнь. Я должен буду снова надеть маску циничного скептика. А она… она, наверное, снова начнёт меня ненавидеть за это. Или, что ещё хуже, будет смотреть с немым вопросом: «Почему здесь всё не так, как там?»
Я должен буду опять стать тем Артёмом Демидовым. Который задирает её при каждом удобном случае. Потому что это — безопасно. Для неё. И для меня. Потому что альтернатива слишком сложная, слишком реальная. Она потребует действий, решений, разговоров с отцами. Она взорвёт всё к чёрту.
Так что да. Буду задирать. Буду язвить. Буду смотреть на неё ледяным взглядом на общем ужине, когда наши отцы будут произносить тосты за успешное сотрудничество. Буду делать всё,чтобы стереть её тихую улыбку при виде удачного кадра. Чтобы она снова видела во мне только врага.
Потому что враг — понятно. А то, что выросло между нами за две недели… это не имеет названия.И будущего.

Долгая пауза. Глубокий вдох.

Проснись она сейчас… я, наверное, свернул бы с трассы. И повёз бы её обратно. Туда, где нет наших фамилий, наших обязательств, нашего вымышленного мира.

Но она спит. А я веду машину домой. К месту, где нам снова предстоит враждовать. И где я, кажется, уже никогда не смогу делать это по-настоящему.

Голосовая заметка… стёрта.

Глава 9

Дневник Сони Каримовой. 5 сентября. Дома. Поздно

Всё кончилось. Абсолютно. Безнадёжно.

Машина остановилась у нашего подъезда. Тишина в салоне — оглушительная, плотная, как вата. Она давила на виски, заставляла сердце биться чаще. Я чувствовала, как внутри что-то медленно умирает.

Я медленно отстегнула ремень, словно расстёгивала не его, а что-то внутри себя. Каждое движение давалось с трудом, будто я двигалась под водой.

Он не выключил двигатель. Просто сидел, глядя прямо на руль. Профиль — жёсткий, непроницаемый. Не тот, что на веранде с чаем. Это был профиль незнакомца.

— Ну что ж, — сказал он. Голос был ровным, пустым. Как в кабинете. — Миссия выполнена. Фотоотчёт жду к среде. Логи поездки уже отправил нашему общему начальству.

Он говорил, как будто мы с ним — просто коллеги, случайно делившие служебный транспорт. Ни слова о тумане над озером. Ни слова о часовне. Ни слова о том, как я светила, а он чинил. Ни слова о тех моментах, которые были для меня важнее любых слов.

— Спасибо, — выдавила я. Горло сжало. — За… за помощь с камерой.

Он наконец повернул голову. Взгляд был тот самый — ледяной, насмешливый, демидовский. Тот, с которого всё началось.
— Не за что. В следующий раз просто купи страховку. Или найми няньку.
Удар был настолько точным и беспощадным, что я откинулась к дверце. Всё тепло, вся та тихая, хрупкая близость, что росла между нами эти две недели, — испарилась в один миг. Как будто и не было ничего. Как будто я всё выдумала.
Я вышла из машины. Ноги были ватными, будто кто-то заменил их на желе. Осенний ветер трепал мои волосы, но я не чувствовала холода. Только пустоту внутри.

Он даже не вышел, чтобы помочь достать сумку из багажника. Просто дистанционно щёлкнул замком. Я вытащила своё барахло, захлопнула крышку.
И тут он опустил стекло.
— Каримова.
Я обернулась. В сердце замерла глупая надежда. Может, сейчас? Может, он скажет… что-то другое? Что-то настоящее?
— Ты забыла свою… эту штуку. Для волос.

Он протянул в окно мой чёрный, простой эластичный ободок. Тот самый, в котором я ходила почти все дни. Я механически взяла.

— Удачи с учёбой. Фотографируй там свои… облака.

И стекло поползло вверх, отсекая его лицо. Машина тронулась и растворилась в вечернем потоке, унося с собой последние остатки моей надежды.
Я стояла на тротуаре с сумкой в одной руке и дурацким ободком в другой. Фонари отбрасывали длинные тени, дождь начинал накрапывать, но я не замечала ничего вокруг.
И тогда я поняла.
Он стёр всё. Отменил. Вернул нас в точку ноль. Хуже, чем в ноль — в точку: я надменный сопляк, ты нелепая девчонка с игрушками.

Это было осознанно. Холодно. Жестоко.

Это был чёткий, беспощадный месседж: «Не смей думать, что между нами могло быть что-то. Не смей даже вспоминать».

И самое ужасное — он прав.

Что между нами могло быть? Две недели вынужденной изоляции. Несколько моментов тишины. Его случайная забота, продиктованная лишь тем, что он не мог позволить дочери партнёра разбиться в лепёшку. Всё. Больше ничего и не было.

Я поднялась в квартиру. Холодную, пахнущую деньгами и одиночеством. Бросила вещи.

Взяла в руки его свитер — тот самый, который он дал мне в первый вечер. Он всё ещё пахнет дымом, дорогой. Карелией.

И тогда я поняла.

Я не злюсь. Я не ненавижу. Мне… больно.

Тупая, ноющая, детская боль. От того, что тебе дали подержать конфету — а потом забрали и сказали: она вообще-то не твоя. Тебе показалось.

Я буду делать вид.

На ужинах у родителей, на общих мероприятиях. Буду кивать, когда наши отцы будут говорить о «замечательной совместной поездке детей». Буду смотреть на него ледяным взглядом и отвечать на его колкости с тройной силой.

Я научусь. Потому что альтернатива — признаться себе: эти две недели стали для меня важнее, чем все предыдущие восемнадцать лет.

…А он… просто отработал смену. Теперь у него новая задача — вернуть всё на круги своя. И он справился блестяще. Слишком блестяще.

Значит, и у меня теперь только одна задача: забыть.

Забыть, как он рассказывал о резьбе на часовне. Забыть его спокойное лицо, когда он ждал, пока я снимаю. Забыть тот момент на скале, когда мир сузился до точки.

Я спрятала свитер на самую дальнюю полку,завернув его в целлофан, чтобы запах не распространялся по комнате. Этот запах — последнее, что у меня осталось от тех дней. Оттого человека, которого я, возможно, придумала.
Город встретил меня своим обычным шумом.Мерцающие вывески, спешащие люди, запах выхлопных газов. Всё то, от чего я так хотела убежать в Карелию. Теперь это стало моим наказанием.

А завтра пойду в университет. Буду фотографировать облака. И людей. И жизнь.

Без него.

За окном идёт дождь. Он стучит по стёклам,словно пытаясь достучаться до моего сердца. Но моё сердце сейчас закрыто на все замки.

Я должна забыть. Должна научиться жить без этих воспоминаний. Без него.

Но почему же так больно? Почему каждая клеточка тела помнит те дни?

Может быть, это и есть взросление? Понимание,что не все сказки имеют счастливый конец. Что иногда нужно отпустить то, что дорого сердцу, ради собственного душевного здоровья.

Завтра будет новый день. Новый этап. Без Карелии.Без него.

Это конец глупой сказки, которой никогда и не было.

Просто девочка поверила в мираж. А мальчик был хорошим актёром.

Глава 10

Голосовые заметки Артёма Демидова. 19 сентября. 3:47 ночи

(Фон — полная тишина. Голос сдавленный, прерывистый)

В темноте комнаты тускло светится экран телефона. За окном шумит город, но здесь, в этой тишине, время будто остановилось.

Она… здесь. Спит. В моей спальне. На моей кровати.

Боже. Как всё это… случилось.

Этого не должно было быть. Я держался.

Две недели.

После той поездки я строил из себя того же самого циничного мудака. Отвечал ей односложно. На корпоративе отцов вообще не подошёл. Думал, сработает. Думал, выжгу это… это чувство раскалённым железом.

Вспоминаю наши встречи. Её взгляд, полный недоумения и обиды. Мои собственные слова, которые резали, как бритва. Но оно не выгорает. Оно тихо тлеет где-то в глубине и отравляет всё. Каждую девушку, с которой пытаюсь заговорить, я невольно сравниваю с ней. И все — пустые. Громкие. Предсказуемые.

А сегодня в клубе…

Яркие огни, пульсирующая музыка, дым от лазеров. Всё это казалось искусственным. Я был со своей компанией. Она — со своей. Увидел её сразу. Как вспышку. Короткое чёрное платье, эти дурацкие белые волосы, собранные в беспорядочный пучок. Она танцевала. Не для кого-то. Для себя. С закрытыми глазами, улыбаясь своей тихой, внутренней улыбкой. Как тогда, когда смотрела на фотографии.

Её движения были естественны, свободны. В этом мире фальши она казалась настоящей.

И всё во мне сжалось. Желанием? Нет. Страхом. За неё.

Потому что я видел, как на неё смотрят. Видел этого типа. Новичка в нашем кругу, какого-то сына поставщика. Самоуверенный, наглый. Подошёл к ней на танцполе, схватил за руку. Я видел, как она отстраняется, улыбка гаснет, она пытается уйти — а он не отпускает.

Кровь застучала в висках. Пальцы сжались в кулаки. Ярость застилала глаза.

Я даже не думал.

Просто оттолкнул своих, прошёл сквозь толпу. Встал между ними. Не дрался, не орал. Просто посмотрел на него.

И он всё понял. Отошёл, что-то буркнул.

А она… она смотрела на меня. Глаза огромные. В них был испуг, облегчение и… что-то ещё. Что-то, отчего у меня свело живот.

— Веди меня отсюда, — тихо сказала она. Просто. Без истерик.

Я кивнул. Взял её за локоть и повёл к выходу. Холодный ночной воздух отрезвлял. Её маленькая ладонь в моей руке. Это казалось неправильным и правильным одновременно.

Не к её дому. Я не мог оставить её сейчас одну. Не мог.

Я привёз её сюда.

В лифте она молчала, прижавшись спиной к стене, смотрела в пол. В прихожей сняла туфли на высоких каблуках и осталась стоять босиком на холодном паркете. Такая маленькая. Потерянная.

— Можешь остаться. На диване. Или… — я махнул рукой в сторону спальни. — Я буду здесь.

Её силуэт в полумраке. Неуверенные движения. И это хрупкое «спасибо», которое она прошептала, прежде чем скрыться за дверью.

Я остался в гостиной. Слышал, как шуршит платье, как она ложится. Потом — тишина.

Тишина, которая оглушает. Тишина, в которой слышно, как бьётся сердце.

Теперь я сижу здесь. И понимаю, что всё.

Игра кончена.

В окно виден рассвет. Серый, туманный. Как мои мысли.

Я больше не могу притворяться, что она для меня — просто «Каримова». Я не могу вынести мысли, что кто-то может её обидеть. Что она где-то танцует одна, а я не рядом, чтобы… чтобы просто быть рядом.

Это не страсть. Это что-то другое. Что-то глубокое, тяжёлое, обязательное. Как долг.

Только этот долг — не перед семьёй или бизнесом. Он перед ней. Перед её хрупкостью, её светом, который она даже не осознаёт.

Она сейчас спит в моей кровати. И мне даже в голову не приходит туда зайти. Потому что это было бы… нарушением. Не её границ. А того хрупкого доверия, что родилось между нами сегодня. Когда она попросила: «Веди меня отсюда».

Я её веду. Куда? Чёрт знает. К очередной ссоре? К новым попыткам оттолкнуть её, чтобы защитить от себя? От наших семей? От этой жизни, в которой нам, кажется, нет места вместе?

В комнате полумрак. Первые лучи рассвета пробиваются сквозь шторы, рисуя на полу золотистые полосы. Тишину нарушает только тиканье часов и моё тяжёлое дыхание.

Завтра утром будет неловко. Я отвезу её домой. Мы снова натянем маски.

В памяти всплывают картинки из Карелии. Её сосредоточенное лицо перед камерой. Её улыбка,когда получался удачный снимок. Её руки, вкоторых даже простая ветка становилась произведением искусства.

Но что-то сломалось. Окончательно. Тот мудак в клубе просто стал последней каплей.

Я не хочу быть её спасителем. Я хочу… я хочу быть тем, кому она не боится сказать «стоп» на просёлочной дороге. Тем, кто просто ждёт, пока она закончит кадр. Тем, кто варит ей кофе по утрам без слов.

Но для этого придётся снести к чёртовой матери весь наш выстроенный мир. А я… я не знаю, готов ли я. И готов ли он принять её.

Подхожу к окну. Город начинает просыпаться. Первые машины выезжают на улицы. Где-то вдалеке слышен шум стройки.

Смотрю на часы. До рассвета осталось совсемнемного. А потом начнётся новый день, который принесёт новые испытания. Прохожу по комнате. Останавливаюсь у двери в спальню. Прислушиваюсь. Тихое дыхание за дверью. Она всё ещё спит.

Возвращаюсь к окну. Рассвет окончательно вступил в свои права. Город оживает. А я всё еще не знаю, как поступить.
Может быть, стоит просто быть честным? С ней. С собой. С этим чувством, которое растёт внутри,несмотря на все попытки его подавить.

Долгая пауза. Звук открываемого мини-бара, лёд в стакане.

Голосовая заметка… сохранена.

Глава 11

Дневник Сони Каримовой. 19 сентября. Утро. В его дурацкой квартире

Я проснулась от запаха кофе. И от осознания, что я не у себя.

Простыни чужие, слишком дорогие, слишком… мужские. Серая льняная ткань. Пахнет им.

Воспоминания нахлынули разом: клуб, танцы, этот тип с липкими руками… и он. Артём. Появившийся из ниоткуда, как стена. Не сказавший ни слова. Просто взгляд, от которого тот слился.

«Веди меня отсюда». Я сказала это. Ему.

И он привёз меня… сюда. В свою стерильную, минималистичную, идеальную берлогу. Высокие потолки, панорамные окна, сквозь которые пробивается серый рассвет. Минималистичная мебель, каждая вещь на своём месте. Я даже не помнила дорогу. Помню только, как он молча указал на спальню.

— Я буду здесь.

Его голос до сих пор звучит в ушах. Спокойный, уверенный.

Я легла. Смотрела в потолок, слушала тишину за дверью. Он не двигался. Долго. Потом я услышала, как открылся мини-бар, звякнул лёд.

Дверь осталась прикрыта. Не заперта.

Я не знаю, ждала ли я, что он войдёт. Кажется, да. Кажется, нет. Моё сердце билось так громко, что, казалось, он должен был услышать.

Он не вошёл.

Я надела своё вчерашнее платье, скомканное, мятое. Вышла в гостиную.

Он стоял у панорамного окна, спиной ко мне, в простых трениках и белой футболке. Босиком. Его силуэт вырисовывался на фоне серого неба. Держал в руках две кружки.

— Кофе, — сказал, не оборачиваясь. Голос с утра — низкий, хрипловатый, с лёгкой хрипотцой.

Я молча взяла кружку. Налил правильно. Крепко, без сахара, именно так, как я люблю.

Мы стояли у окна, смотрели на просыпающийся город. Небоскрёбы, окутанные утренним туманом, первые капли дождя на стёклах. Тишина висела между нами — тяжёлая, неловкая, напитанная всем, что не было сказано.

— Спасибо, — выдавила я. — За вчерашнее.

— Не за что, — отозвался он, сделав глоток. — Больше не ходи одна в такие места.
Это прозвучало не как забота. Как инструкция. Как приказ старшего брата нерадивой сестрёнке.

— Я не одна была. С подругами.

— Которые тебя бросили.

Он наконец повернулся. Его лицо уставшее, под глазами тени, будто он не спал всю ночь. Но взгляд… чёрт, этот взгляд. Не колкий. Не насмешливый. Усталый и… печальный. В глубине его глаз что-то мерцало, что-то, чего я не могла понять.

— Они не бросили. Я сама ушла. С тобой.

О н замер. Что-то мелькнуло в глазах — и погасло.

— Глупость. Больше не делай так. Не со мной, не с кем-либо.

— Почему? — голос дрогнул. — Ты же не… ты же ничего.

Я не договорила. Ты же ничего со мной не сделал.

Он резко отставил кружку. Звук громкий, резкий, будто разбил тишину вдребезги.

— Потому что я не рыцарь, Каримова. Я просто был ближе всех. И у меня… проблемы с видением, как дурацких девочек таскают за руки.
Каримова. Дурацкая девочка. После всего. После ночи в его квартире. После того, как я спала в его кровати.
Я поставила недопитый кофе. Горечь во рту стала невыносимой.

— Мне пора. Меня ждут.

— Я отвезу.

— Не надо. Вызову такси.

— Не будь идиоткой.
Он уже взял ключи. Он снова решал за меня. Его властность, его уверенность в том, что он знает лучше, резали, как ножом.
У меня не было сил спорить. Внутри всё дрожало, но я старалась держаться.

Мы ехали молча. Утро — серое, дождливое, промозглое. Совсем не такое, как в Карелии. Капли дождя барабанили по лобовому стеклу, создавая причудливый ритм.
Он подъехал к моему дому. К тому самому месту, где всё закончилось две недели назад. Где он стёр всё, что между нами было.
Я собралась выходить.

— Соня.

Я обернулась. В его глазах что-то промелькнуло — то, что я не могла расшифровать. Челюсть напряжена, скулы заострились. — Тот тип… он больше не появится. Я поговорил.

Просто. Без подробностей. Я даже не спросила,как он «поговорил». Испугалась ответа. Испугалась того, что могла увидеть в его глазах.

— Спасибо, — снова сказала я.

Бессмысленно.Глупо. — Да. Я открыла дверь. Холодный осенний воздух ударил в лицо.

— И купи себе нормальное, длинное пальто. Осень.

И всё. Я вышла. Машина тут же тронулась. Я смотрела, как она исчезает за поворотом, как капли дождя стекают по стеклу.

Поднялась в квартиру. Прошла в свою комнату.Закрылась. Прислонилась к двери.

Вот и всё.

Он спас меня от незнакомца в клубе, чтобы самому стать самым большим… чем? Не врагом. Не другом. Чем-то третьим. Чем-то, что бросает мне в лицо «спасибо» как подачку и указывает, какую одежду носить.

Его прикосновения в клубе до сих пор жгли кожу. Его взгляд, полный тревоги и заботы, преследовал меня.

И самое странное — что где-то глубоко, под всей этой обидой и злостью, есть крошечное, тёплое, дурацкое чувство.

Потому что он пришёл.

Потому что он привёз меня к себе и ничего не сделал.

Потому что он сказал «Соня», а не «Каримова».

Один раз.

Но это ничего не меняет. Абсолютно. Он отгородился от меня ещё более высокой стеной. И теперь мне придётся жить с этим. С тем, что я спала в его постели, и это не значит ровным счётом ничего.

Я включаю ноутбук. Экран тускло светится в полумраке комнаты. Открываю папку с карельскими снимками.
Вот наше озеро. Вода отражает серое небо. Вот старая лодка, наполовину ушедшая в воду. Вот он,сидящий на пеньке в отдалении. Такой спокойный и настоящий. Такой, каким я его никогда больше не увижу .
Я смотрю на фотографии, и слёзы застилают глаза.Каждая картинка — как удар в сердце. Каждая деталь напоминает о том, что было и чего больше не будет.

Я закрою эту папку. Навсегда.

Пальцы дрожат, когда я сохраняю изменения.

Надо двигаться вперёд. Фотографировать облака. И учиться обходиться без рыцарей, которые спасают, только чтобы тут же оттолкнуть.