Отчим. Ты моя расплата

Глава 1

Солнце било в глаза, отражаясь от хромированных букв вывески: «Клиника доктора Андреева. Элитная медицина для избранных». Избранных. Вот уж точно не про меня. Я сжала потрепанный ремень рюкзака, ощущая, как ладони становятся липкими. Почему именно его клиника? Почему мой универ так «удачно» выбрал для обязательного медосмотра именно это место? Два года. Два долгих года я старалась вычеркнуть отчима из памяти. А теперь… теперь я сама пришла к нему в логово.

— Ты уверена, что это оно? — голос моей подруги Ани в трубке звучал встревоженно. — Может, перепутала адрес? Это же элитная клиника, там цены космос!

— Нет, не перепутала, — прошипела я, глядя на мраморные ступени, ведущие внутрь. — В приказе черным по белому: «Клиника Андреева», обследование для допуска к практике. Бред какой-то, но что делать? Не придешь — отчислят. Ладно, иду. Потом позвоню.

Я отключила вызов, глубоко вдохнула, пытаясь собрать всю свою ненависть, весь гнев, оставшийся после того, как он разбил маму вдребезги своими бесконечными изменами. «Ты сильная, Лиза. Он никто. Просто пройдешь осмотр и уйдешь. Быстро.» Но сердце колотилось, как бешеное, а в горле стоял ком.

Дверь открылась бесшумно. Внутри было… роскошно. Мраморный пол блестел, как лед, мягкие светильники создавали ложное ощущение уюта. Воздух был прохладным, пропитанным анитисептиком, но теперь к нему примешивался едва уловимый, но до боли знакомый аромат – его дорогой одеколон. Древесный, холодный, властный. Как он сам. Меня бросило в жар.

— Здравствуйте, — прозвучал ровный голос администратора за стойкой из темного дерева. — Вы на… обследование? Лизавета?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло пересохло.

— Доктор Андреев вас ждет. Кабинет 101, в конце коридора направо.

Каждый шаг по этому бесконечному, слишком тихому коридору отдавался гулко в ушах. Дверь с цифрами 101. Я подняла дрожащую руку, но постучать не успела. Она открылась изнутри.

И он стоял там. Виктор Андреевич. В белоснежном халате, который сидел на нем так безупречно, будто был сшит специально на его фигуру. Высокий, подтянутый, с темными волосами, уложенными с небрежной точностью, и четкой линией челюсти, которая так бесила маму в конце – она говорила, что это красивое лицо лжеца и предателя. Время его почти не тронуло. Сорок с небольшим, и он выглядел… опасным. Опасно привлекательным.

— Лиза… — его губы растянулись в улыбке, которая не добралась до глаз. — Рад тебя видеть. Заходи.

Он сделал шаг в сторону, приглашая войти. Я переступила порог, чувствуя, как ловушка захлопывается. Комната была такой, как я и представляла: стерильная, холодная, с металлическими шкафами, блестящими непонятными инструментами на столике и этим проклятым креслом-столом посередине, с подставками для ног.

— Рад тебя видеть, Тучка, — повторил он моё старое, ненавистное прозвище, которое он дал мне в детстве за мои пышные формы.

Я резко обернулась, забыв о страхе, залитая волной ярости.

— Не смей так меня называть! И что это за спектакль? Обязательный осмотр? В твоей клинике? Это что, шутка? Ты что, выследил меня? Подстроил?

Виктор не спеша закрыл дверь. Я услышала тихий, но отчетливый щелчок замка. Сердце упало в пятки.

— Спектакль? — он поднял бровь, медленно подходя ко мне. Его движения были плавными, как у крупного хищника. — Ничего подобного. Университет действительно сотрудничает с нами. Такая роскошь доступна не для всех студентов, но если есть деньги… А что касается тебя… — он остановился слишком близко, и я почувствовала его тепло, его запах, который теперь казался удушающим. — Считай это счастливой случайностью. Или судьбой. Ты выросла, Лиза. Очень… выросла. Сколько тебе сейчас, 21?

Его взгляд скользнул по моей фигуре, задержавшись на груди, на бедрах, оценивающе, внимательно. Стыд и ярость перемешались в один клубок.

— Открой дверь! — мои слова прозвучали резко, но голос дрожал. — Я ухожу! Сейчас же!

— Уходить ты не будешь, — его голос потерял капли притворной теплоты, став холодным и неоспоримым. — Ты здесь для осмотра. И ты его пройдешь. Разденься.

— Что?! Нет! Ты с ума сошел! Я не стану тут перед тобой раздеваться! Открой дверь!

Я бросилась к двери, дернула ручку. Намертво. Заперто. Паника, острая и ледяная, сжала горло. Я обернулась, прижавшись спиной к холодному металлу двери. Он стоял у столика с инструментами, не спеша надевая тонкие латексные перчатки.

— Последний раз говорю, Лизавета, — его глаза встретились с моими. В них не было ни злобы, ни насмешки. Только абсолютная уверенность в своем праве командовать. — Разденься. Пока до нижнего белья. И садись на стол. Не заставляй меня применять силу. Тебе же хуже будет. Или ты забыла, что без осмотра тебя не допустят к практике?

Что-то в его тоне, в этой ледяной властности, сломало мою волю к немедленному сопротивлению. Несомненно, если я сейчас не подчинюсь, он точно настучит в деканат и тогда прощай красный диплом! Ненавидя себя за эту слабость, за дрожь в коленях, я начала расстегивать джинсы. Снимать свитер. Под ним была простая белая майка и такое же простое хлопковое белье – практичный бюстгальтер и трусики-слипы. Я стояла перед ним, чувствуя себя абсолютно голой, хотя на мне еще оставалось белье.

Глава 2

— Все, — прошептала я, скрестив руки на груди, пытаясь хоть как-то прикрыться.

— Бюстгальтер тоже, — он кивнул в сторону стола. — И садись. Ноги на подставки.

— Нет! Это уже слишком! Зачем?!

— Осмотр гинекологический, Лиза, — он подошел ко мне, и я отступила, ударившись спиной о дверь. — Ты же взрослая девушка, понимаешь, что это необходимо. Не будь ребенком. Снимай. Или помочь?

В его голосе сквозила опасная нотка. Я, ненавидя его, ненавидя себя, ненавидя весь мир, расстегнула крючок сзади. Бюстгальтер упал на пол. Грудь, полная и чувствительная, оказалась открыта его взгляду. Я видела, как его зрачки расширились, как взгляд задержался на моих темно-розовых сосках, которые от страха и холода набухли и стали твердыми. Жгучий стыд залил меня с головы до пят.

— Доволен?

— Хорошо, садись…

Я, как автомат, подошла к столу, залезла на него. Холодный винил обжег кожу. Он взял мои лодыжки, его пальцы в перчатках казались обжигающе горячими на моей коже, и поставил ноги в холодные металлические стремена. Я была раскрыта перед ним. Полностью. Слезы от беспомощности застилали глаза, но я сжала зубы, не позволяя им упасть. Я не дам ему этого удовольствия.

— Расслабься, Лиза, — Он стоял между моих ног, его взгляд скользил по моему животу, ниже, к тому месту, которое было прикрыто лишь тонкой тканью трусиков. — Я не сделаю тебе больно. Если будешь слушаться.

— Я ненавижу тебя, — выдохнула я, и в голосе прозвучала вся горечь этих лет. — Ты разрушил мою мать. Разрушил нашу семью. Из-за тебя она плакала ночами! Из-за твоих бесконечных шлюх!

Его лицо на мгновение исказилось.

— Мама… — он произнес это слово странно. — Она была… попыткой забыть. Заглушить то, что я не должен был чувствовать. Но забыть тебя я не смог, Лиза. Никогда.

Его слова повисли в воздухе, абсурдные, пугающие. Что он несет? Какое «чувство»? Я хотела крикнуть, но он уже наклонился. Его руки в перчатках коснулись моих бедер. Сначала легко, почти профессионально. Но затем его пальцы начали двигаться медленнее, скользя по внутренней поверхности бедер, выше, к краю ткани моих трусиков. Я замерла, не дыша.

— Очень… чувствительная кожа, — пробормотал он, и в его голосе я уловила ту самую усмешку, которая всегда была, когда он дразнил меня. Только теперь это было не по-нарошку.

Он зацепил пальцами за резинку моих трусиков и медленно, слишком медленно, стянул их вниз по ногам. Холодный воздух комнаты коснулся самой сокровенной части меня. Я зажмурилась, чувствуя, как пылает все лицо.

— Ножки шире, — скомандовал он мягко, но непререкаемо.

Я повиновалась, ненавидя себя за это повиновение. Он снова прикоснулся, теперь уже голыми пальцами – перчатки он почему-то снял. Его подушечки были теплыми, шероховатыми. Они скользнули по моим складкам, едва касаясь, исследуя.

— Видишь? Чувствительная, — он повторил, и его палец чуть сильнее провел по моему клитору, скрытому капюшончиком.

Молния удовольствия, острая и неожиданная, пронзила меня снизу вверх. Я вскрикнула, пытаясь сомкнуть ноги, но стремена держали их намертво раскрытыми.

— Нет! Не трогай! Прекрати! — закричала я, но в голосе уже не было прежней силы, только паника и этот предательский стон.

Он проигнорировал. Одной рукой он взял с подноса холодный металлический инструмент – влагалищное зеркало. Я видела его раньше на картинках. Видела и боялась.

— Это не больно, расслабься.

Расслабиться? Когда его палец все еще лежал на моем клиторе, слегка надавливая, вызывая волны постыдного тепла, разливающегося по низу живота? Зеркало коснулось входа. Холод заставил меня вздрогнуть. Он осторожно, но настойчиво ввел его, раскрывая меня. Ощущение растяжения, вторжения было унизительным. И возбуждающим. Черт возьми, возбуждающим! Я чувствовала, как набухают соски, как влага обильно вытекает из меня, предавая меня с головой. Его глаза были прикованы к тому, что происходило там, внизу.

— Красиво, — прошептал он, и его большой палец другой руки лег на мой живот, чуть ниже пупка. Он начал медленно водить им кругами, по часовой стрелке. Круги были гипнотическими. А палец на клиторе… он не убирал его. Он продолжал надавливать, тереть кругами, синхронно с движением большого пальца на животе.

— Остановись… — мой протест был слабым стоном. Тело больше не слушалось меня. Таз самопроизвольно приподнялся навстречу его пальцам. Волны удовольствия становились все сильнее, неконтролируемее. Я чувствовала, как зеркало внутри меня, как его пальцы… Они знали, что делают. Слишком хорошо знали.

— Ты вся горишь, Тучка, — его голос был хриплым. — Вся мокрая для меня. Так же, как я и представлял. Все эти годы.

Его слова, его признание, смешанное с невероятным, нарастающим удовольствием, сломали последние барьеры. Он убрал палец с живота, и я почувствовала, как он скользнул ниже, к тому месту, где зеркало держало меня открытой. Один палец легко вошел внутрь, глубже, чем зеркало, нащупывая… Нащупывая ту самую точку.

— Аааах! — Я выгнулась на столе. Больше не было ненависти, не было клиники, не было прошлого. Был только бешеный ритм его пальца внутри меня, задевающего точку G с точностью снайпера, и его большой палец, яростно, неистово растирающий мой клитор. И его глаза. Его горящие, темные, полные одержимости и триумфа глаза, прикованные к моему лицу, к моей груди, к тому, как мое тело предает меня.

— Да… вот так… отдайся, — его шепот был командой, которой я не могла не подчиниться.

Волна накатила с такой силой, что я закричала. Длинно, громко, не стесняясь. Тело затряслось в судорогах удовольствия, бедра бешено дергались в стременах, грудь вздымалась. Это был мощный, всесокрушающий оргазм, вырвавшийся из самых глубин, смывший на миг все – стыд, гнев, страх. И все это время он смотрел. Не отрываясь. Его дыхание стало прерывистым. Я опустила голову, когда спазмы стали стихать, и увидела его брюки. Там была явная, мощная выпуклость. Эрекция. Вид моего унижения, моего предательского наслаждения возбудил его.

Глава 3

Сознание возвращалось ко мне медленно. Сначала я почувствовала… мягкость. Непривычную, роскошную мягкость под спиной. Не тот холодный, липкий винил смотрового стола. И запах… не едкий антисептик, а что-то легкое, цветочное. Лаванда? Я открыла глаза, моргнув от неяркого, теплого света.

И замерла.

Я лежала не в смотровой. Совсем не там. Это была… комната. Но какая! Большая, высокая кровать, утопающая в белоснежных шелковых простынях и пуховых подушках. Стены – темное, благородное дерево, с огромными панорамными окнами. Воздух был теплым, уютным, пропитанным этим нежным ароматом лаванды. Я такие интерьеры видела только в дорогих журналах.

Я резко села. Голова слегка закружилась. На мне… Боже, что на мне? Не моя майка, не мои трусики. На мне было что-то из тончайшего черного шелка. Или шифона? Ночная сорочка? Она была почти прозрачной, облегающей каждый изгиб, каждую выпуклость моих пышных форм. Грудь была прикрыта лишь номинально, соски явственно проступали сквозь ткань. Низ… едва прикрывал лобок. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Он. Это его рук дело. Его очередное унижение.

— Ты… гад! — прошипела я в пустоту, сжимая кулаки в шелковистой простыне.

Память накатила волной. Смотровая комната. Его пальцы. Его взгляд. Тот унизительный, сокрушительный оргазм, который вырвал у меня крик, а у него вызвал эрекцию. Его слова: «Ты все еще моя». И затем… темнота. Он что, усыпил меня тем уколом? Вынес? Принес сюда, как вещь?

Я соскочила с кровати, шелк скользнул по коже. Пол под ногами был теплым, покрытым толстым белым ковром. Я бросилась к единственной двери – массивной, дубовой, с тяжелой, блестящей ручкой. Дернула. Намертво. Заперто. Знакомый ужас сжал горло. Я стала колотить кулаками по твердому дереву.

— Открой! Открой сейчас же! Виктор! Слышишь?! Выпусти меня! Это похищение!

Тишина. Лишь мое собственное прерывистое дыхание нарушало гнетущий покой этой роскошной камеры. Я прижалась лбом к прохладной двери, чувствуя, как слезы гневной беспомощности подступают к глазам. Как он посмел? Как он посмел так поступить со мной? Снова запирать, снова контролировать…

Щелчок замка заставил меня насторожиться. Я отпрыгнула назад, когда дверь бесшумно открылась.

Он стоял на пороге. Не в белом халате. В темных, идеально сидящих брюках и… полурасстегнутой белой рубашке, открывающей рельефный загорелый торс. Рукава закатаны до локтей, обнажая мускулистые предплечья. Никакого врача. Только мужчина. Опасный, властный, невероятно привлекательный мужчина. Его темные волосы были слегка растрепаны, а в карих глазах горел тот самый хищный огонь, который я уже научилась бояться и… чувствовать всем телом.

— Лиза, — Он переступил порог, и дверь закрылась за ним с тем же зловещим щелчком. — Я рад, что ты проснулась. Как самочувствие?

— Самочувствие?! — я выпрямилась во весь рост, пытаясь казаться выше, сильнее в этой жалкой шелковой тряпке. Гнев придал мне сил. — Ты с ума сошел?! Что это за место?! Почему я здесь?! И что это на мне?! Сними с меня эту… эту пошлость! И немедленно выпусти! Ты не имеешь права держать меня здесь!

Он медленно приближался, не торопясь, его взгляд скользил по моему телу, обтянутому прозрачной тканью, задерживаясь на груди, на бедрах. В его глазах читалось не только обладание, но и… восхищение? Это бесило еще больше.

— Право? — он усмехнулся, остановившись в шаге от меня. Я чувствовала его тепло, его запах – дорогой парфюм, смешанный с чем-то чистым, мужским. — Ты находишься под моей опекой, Лиза. После вчерашнего… стресса. Тебе требуется наблюдение.

— После вчерашнего?! Наблюдение?! — я фыркнула, не веря своей наглости, но гнев пересиливал страх. — Ты сам устроил этот «стресс»! Ты запер меня! Ты… ты сделал то, что сделал! Это не наблюдение, это плен! Похищение! Я позвоню в полицию! Сейчас же!

Я сделала резкий шаг в сторону, к тумбочке, где инстинктивно искала телефон. Конечно, его там не было. Ничего не было, кроме хрустальной вазы с живыми орхидеями. Символ его извращенной «заботы».

— Твой телефон и вещи в безопасности, — сказал он спокойно. — Полиции ты не позвонишь. Никто не знает, что ты здесь. Университет думает, что ты проходишь расширенное обследование. Мама… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то сложное, — мама думает, что ты в общежитии. Все под контролем.

— Виктор, это похищение! Ты усыпил меня и вывез в неизвестное место и сейчас не даешь мне выйти. Ты представляешь, какие последствия будут у тебя, когда я расскажу об этом?!

— Лиза, я никуда тебя не вывез. Можешь считать, что мы все также находимся в клинике. Я много работаю, поэтому построил дом соединенный с клиникой, а ты в одной из комнат. Можешь считать, что это твоя персональная палата. Будешь хорошо себя вести, выйдешь раньше.

Его слова, его спокойная уверенность в своей безнаказанности, взорвали во мне последние предохранители. Два года накопленной боли, гнева за маму, за разрушенную семью, за себя, запертую в этой клетке, вырвались наружу.

— Мама! — я крикнула, толкая его в грудь изо всех сил. — Не смей о ней говорить! Ты разрушил ее! Твои бесконечные измены, твои шлюхи! Она плакала из-за тебя! Она до сих пор не может оправиться! Ты… ты монстр!

Он даже не пошатнулся от моего толчка. Мои руки уперлись в его твердую грудную клетку. Он поймал мои запястья одним движением, как прутики. Его пальцы сжались, не причиняя боли, но лишая возможности вырваться. Он притянул меня к себе резко, так что наше тела столкнулись. Я почувствовала всю его силу, его тепло, его… возбуждение, твердое, давящее на мой низ живота даже сквозь ткань брюк. Я задыхалась – от ярости, от страха, от этого внезапного, предательского толчка возбуждения внизу живота…

Глава 4

— Твоя мама, — его голос прозвучал хрипло, горячее дыхание обожгло мое ухо, — была ошибкой. Отчаянной попыткой… забыть. Заглушить то, что я чувствовал. Чувствовал к тебе, Лиза.

Я замерла. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Его слова не укладывались в голове. Абсурд. Кощунство.

— Ко… мне? — я прошептала, не веря. — Что ты несешь? Я же была тебе как ребёнок!

— В 18 ты уже не ребёнок, — он резко поправил меня, его губы почти коснулись моей щеки. — Ты расцветала. На моих глазах. Твои формы, твоя улыбка, твой смех… Ты сводила меня с ума. Каждый день. Каждую ночь. Измены? Да! — его голос сорвался на рычание. — Каждая женщина в моей постели была жалкой попыткой стереть твой образ! Жалкой заменой тебе! Но ничто не работало. Никто не мог сравниться. Никто не был тобой.

Его признание обрушилось на меня, как удар. Омерзительное, пугающее… и дьявольски пьянящее. Он изменял маме… из-за меня? Из-за мыслей обо мне? Язык прилип к небу. Я не могла вымолвить ни слова. Только смотрела в его горящие глаза, полные той самой одержимости, о которой он говорил.

— Ты… больной…

— Возможно, — он согласился просто, не отпуская моих запястий. Его взгляд упал на мои губы. — Но ты моя болезнь, Лиза. И лекарства от тебя нет.

Его губы обрушились на мои. Грубо, властно, без спроса. Это не был поцелуй. Это было завоевание. Его язык вторгся в мой рот, требуя подчинения. Я пыталась отстраниться, вырваться, но его руки, державшие мои запястья, поднялись вверх, прижав их к стене над моей головой. Одним сильным бедром он втиснулся между моих ног, надавив прямо на клитор сквозь тонкий шелк сорочки. Молниеносная волна удовольствия пронзила меня. Я вскрикнула в его рот.

Он оторвался, его дыхание было прерывистым. Глаза пылали.

— Не смей, — прошипела я, но это прозвучало жалко. Мое тело уже предавало меня. Между ног было влажно, тепло разливалось по всему животу.

— Посмею, — он бросил вызов. Одной рукой он продолжал держать мои запястья прижатыми к стене, а другой резко задрал подол сорочки. Холодный воздух комнаты обжег мою обнаженную попу. — Ты будешь помнить, кто здесь главный.

Первый шлепок обрушился без предупреждения. Резкий, звонкий, обжигающий. Я ахнула от неожиданности и боли. Второй шлепок – чуть ниже, сильнее. Третий. Четвертый. Каждый удар его широкой ладони по моей плоти отзывался жгучей волной, которая странным образом… смешивалась с наслаждением. Боль и удовольствие сплетались в неразрывный клубок. Кожа горела, наливалась жаром, а низ живота пульсировал в такт ударам, требуя большего. Я закусила губу, пытаясь подавить стон, но он вырвался наружу – хриплый, предательский.

— Да… — прошептал он, и его рука скользнула с моей попы вперед, между моих ног. Пальцы нащупали складки, уже набухшие, мокрые насквозь. Он провел по ним, собрал влагу, и я услышала его низкий стон удовлетворения. — Вся мокрая. Для меня. Даже когда ненавидишь.

Его пальцы легко раздвинули губы, скользнули внутрь. Не один, а сразу два. Они вошли глубоко, уверенно, заполняя меня, задевая чувствительные точки. А его большой палец… он нашел мой клитор, набухший, гиперчувствительный, и начал водить по нему кругами. Точно, безжалостно.

— А-а-ах! — Я выгнулась, прижимаясь к нему, к стене, не в силах устоять. Сопротивление таяло с каждой секундой. Его пальцы внутри меня двигались в ритме, который сводил с ума, а палец на клиторе растирал, нажимал, доводя до безумия. Я стонала, не в силах сдержаться, бедра сами собой двигались навстречу его руке, ища большего трения, большего давления.

— Вот так, Тучка, — его голос был хриплым, горячим у моего уха. — Отдайся. Ты моя. Всегда была.

Он убрал пальцы из меня, оставив ощущение пустоты. Я чуть не зарычала от разочарования. Но он лишь развернул меня спиной к себе, все еще крепко держа одно запястье. Его свободная рука опустилась между моих ног сзади. Я почувствовала его член – огромный, твердый, горячий – скользящий по моим ягодицам, затем вниз, к тому месту, где я была мокра и готова. Он не вошел. Он дразнил. Головкой члена он водил по моим складкам, прощупывая вход, скользя по нижней части моих губ, задевая клитор сзади. Каждое прикосновение, каждое движение выжимало из меня новый стон. Это было невыносимо. Мучительно. Божественно.

— Виктор… — я простонала, не узнавая собственный голос – молящий, полный желания.

— Проси, — приказал он, его член продолжал свой медленный, мучительный танец.

— Пожалуйста… — прошептала я, ненавидя себя за эти слова, но тело требовало.

— Пожалуйста, что? — он надавил головкой сильнее, но не входил.

— Пожалуйста… войди… — выдохнула я, чувствуя, как горит лицо от стыда и возбуждения.

Он издал низкий рык удовлетворения. Одной рукой он раздвинул мои ягодицы, другой направил член. И вошел. Не медленно, а одним мощным, властным толчком. Глубоко. До самого предела. Я вскрикнула, ощущая, как он растягивает, заполняет меня полностью. Он замер на секунду, наслаждаясь, его грудь прижалась к моей спине.

— Моя, — прошептал он в мои волосы.

Затем он начал двигаться. Сильные, мощные толчки, выбивающие дыхание. Он держал меня за бедро, прижимая к стене, его член входил и выходил с влажным звуком, задевая все самые чувствительные точки внутри. Его большой палец снова нашел мой клитор спереди и начал тереть его в такт своим движениям. Двойная стимуляция – внутри и снаружи – была невыносимой. Плевать на стыд, на ненависть, на прошлое. Было только это. Огненное натяжение, нарастающее, неумолимое. Его дыхание стало прерывистым, стоны глухими, животными. Он вгонял в меня свой член все яростнее, все глубже.

— Я… я… — я не могла договорить. Волна накрыла с такой силой, что мир потемнел. Я закричала, вцепившись в стену, тело выгнулось дугой, безумные спазмы сотрясали меня изнутри. Оргазм был яростным, всепоглощающим, вырываясь из самой глубины души и тела.

Вслед за моим криком раздался его рык. Он вогнал член в меня до упора, его тело напряглось, прижимая меня к стене, и я почувствовала горячие толчки, пульсацию его члена внутри, когда он кончал. Теплая влага разлилась внутри. Он продержал нас в этом положении несколько долгих секунд, его тяжелое дыхание горячим веером расходилось на моей шее. Затем он медленно выскользнул из меня, оставив ощущение пустоты и липкой влаги, стекающей по внутренней стороне бедер.

Глава 5

«Каждая женщина была жалкой заменой тебе».

Эти слова звенели в голове, перемешиваясь с гневом за маму и жгучим стыдом за себя. Он превратил измены в какой-то извращенный акт поклонения мне? Это было чудовищно. Непростительно. И самое ужасное – часть меня, та самая слабая, предательская часть, сжималась от странного, запретного тепла при этой мысли. Ощущала власть. Это бесило больше всего.

Я заметила, что на кресле лежало платье. Не моя привычная удобная одежда, а что-то из его «попечительства». Черное, обтягивающее, с глубоким вырезом, подчеркивающим мою грудь, и разрезом на бедре, который казался вызывающе высоким. Еще один инструмент контроля. Еще одно унижение. Я надела его, ненавидя каждую ниточку, каждый шов, прилипающий к телу. Ткань была дорогой, мягкой, но ощущалась как колючая проволока.

Дверь открылась без стука. Он снова был в белом халате – доктор Андреев, успешный, респектабельный. Но в его глазах, когда они скользнули по мне в этом платье, читалось то же самое хищное обладание, что и вчера.

— Время осмотра, Лиза, пойдем.

— Осмотр? — я фыркнула, не двигаясь с места. Ярость, копившаяся всю бессонную ночь, закипала, как лава. — Опять? Это уже не смешно, Виктор. Или ты считаешь, что запирание людей и… и все остальное – это часть твоих врачебных обязанностей?

Он вошел, закрыл дверь. Щелчок замка заставил мое сердце екнуть, но я не отступила.

— Ты под моим наблюдением, — повторил он, как мантру, подходя ближе. — И сегодняшний осмотр необходим.

— Необходим для чего? — я шагнула ему навстречу, сжимая кулаки, чувствуя, как платье обтягивает каждое движение. — Для твоего удовольствия? Чтобы снова унизить? Чтобы доказать свою власть? Ты разрушил мою семью, Виктор! Ты разбил сердце матери! Из-за тебя она до сих пор не может смотреть на мужчин! И все это… все это из-за твоей больной, извращенной «одержимости» мной?! Ты же мой отчим!

Я выпалила это, голос дрожал от накала эмоций. Его лицо оставалось спокойным, только в уголках губ дрогнул едва заметный нерв.

— Я уже говорил тебе, — его голос понизился, став опасным. — Я пытался убежать. От тебя. От того, что чувствовал. Каждая измена… это была попытка заглушить твой образ. Вытравить его из себя. Но это не работало. Ты всегда была там. В моих мыслях. В моих снах. Я разрушал себя, Лиза, пытаясь не разрушить вас. Не позволить этому… желанию вырваться наружу тогда.

Его слова, его признание в том, что он разрушал себя, а не просто предавал маму, обрушились на меня новой волной ярости. Это звучало как оправдание. Гнусное, эгоистичное оправдание!

— Лжец! — я выкрикнула и, не думая, замахнулась, чтобы ударить его по этому самодовольному лицу.

Он поймал мою руку в воздухе легко, как ребенка. Его пальцы сжали запястье, больно. В его глазах вспыхнул тот самый огонь – ярости, желания, одержимости.

— Не делай этого, — он прошипел, и в следующее мгновение я была развернута и прижата спиной к стене. Его тело впилось в мое, тяжелое, неодолимое. — Ты не понимаешь силы того, что между нами.

— Я понимаю, что ты маньяк! — вырвалось у меня, я пыталась вывернуться, но он прижал и вторую руку. — Отпусти!

Вместо ответа он резко потащил меня через роскошный дом, потом по какому-то коридору, ведущему обратно, к его царству. К клинике и смотровому столу. Я отчаянно упиралась, но его сила была подавляющей. Он поднял меня, как перышко, и бросил на холодный винил спиной. Голова свисла с края. Прежде чем я успела подняться или сдвинуть ноги, он встал между ними, прижав мои бедра к столу своими мощными бедрами. Одной рукой он схватил мои запястья и прижал их к столешнице над моей головой. Другой… другой рукой он рванул вверх подол моего черного платья. Тонкая ткань задралась до пояса, обнажив меня от живота до самых ступней. Холодный воздух ударил по коже, по моему клитору, по влажным от возбуждения и страха складкам. Я вскрикнула от унижения.

— Нет! Прекрати! Не смей! Ты не имеешь права на моё тело!

Он проигнорировал. Его глаза сжирали меня, обнаженную и беспомощную. Он расстегнул свои брюки одной рукой. Я услышала звук молнии. И увидела. Его член. Уже полностью возбужденный, огромный, толстый, с напряженной головкой, темной от прилива крови. Он поднес его к моему лицу.

— Открой рот, — приказал он, низким, хриплым от желания голосом.

Глава 6

— Ни за что! — я сжала губы, отворачиваясь. Слезы гнева и унижения застилали глаза.

— Открой. Сейчас, — его тон не оставлял сомнений. Он надавил головкой на мои сжатые губы. — Или будет хуже.

Я сжалась внутри. Хуже? Что может быть хуже? Но страх перед неизвестным, перед его силой и одержимостью, сломил меня. Я разжала губы, ненавидя себя. Головка его члена скользнула между ними. Он был горячий, солоноватый на вкус. Я попыталась отстраниться, но он уперся руками в стол по бокам от моей головы и двинул бедрами вперед.

— Глубже, Тучка, — прошептал он, и член вошел в мой рот.

Я задохнулась. Он был слишком большой. Он заполнял весь рот, упираясь в нёбо. Слезы хлынули из глаз. Я попыталась оттолкнуть его руками, но он лишь сильнее прижал мои запястья к столу.

— Не двигай руками, — предупредил он, и его палец… его палец коснулся меня там, внизу. Легко, почти нежно провел по моим складкам. — А ртом… работай.

Он начал двигать бедрами. Сначала медленно, вводя и выводя член из моего рта. Я давилась, слюна текла по подбородку. Потом глубже. Сильнее. Головка ударяла в горло, вызывая рвотные позывы. Я задыхалась, слезы текли по вискам, падая на винил стола. Унижение было невыносимым. Но его палец… его палец не останавливался. Он скользил между моих губ, находил мой клитор, набухший и пульсирующий, и начинал тереть его кругами. Точно. Безжалостно. Умело.

— Ммм… — он стонал над моим лицом, глядя вниз, как я пытаюсь принять его член. — Так хорошо… Твои губы… Твой ротик…

Несмотря на удушье, на слезы, на ярость, волна возбуждения накатывала снизу. Его палец на клиторе делал свое черное дело. Каждое движение, каждое растирание посылало электрические разряды удовольствия в живот, в грудь. Мое тело извивалось на столе, бедра приподнимались навстречу его руке. Стоны, смешанные с хриплыми звуками от его члена во рту, вырывались наружу, вибрируя вокруг его плоти. Это было безумие. Ад и рай одновременно. Ненависть и желание сплелись в тугой, неразрывный узел.

— Да… вот так… — он ускорил движения бедер, глубже вгоняя член в мое горло. Его палец на клиторе закрутился быстрее, сильнее. — Кончай для меня, Лиза. Кончай, пока я трахаю твой рот.

Его слова, его команда, его абсолютная власть надо мной в этот момент – этого оказалось достаточно. Волна накрыла меня с такой силой, что я выгнулась всем телом, вцепившись в его бедра, которые держали мои запястья. Дикий, оглушительный оргазм сотряс меня, заставляя конвульсивно сжиматься внутри и снаружи. Горло сжалось вокруг его члена в спазме.

— Аааргх! — он зарычал, дико, по-звериному. Его тело напряглось, он вогнал член в меня до упора, глубоко в горло, и я почувствовала горячие, густые толчки, пульсацию, когда он кончил. Горячая горечь заполнила мой рот, горло. Он продержал так несколько секунд, затем медленно вытащил свой член. Я отчаянно закашлялась, пытаясь отдышаться, слюна и его сперма текли по моему подбородку, шее. Я чувствовала себя использованной, оплеванной, униженной до самого дна.

Именно в этот момент раздался стук в дверь. Твердый, профессиональный.

— Виктор Андреевич? — женский голос. Медсестра. — У вас запланирован прием пациента в 301-м кабинете через десять минут. Подтверждаете?

Я замерла, ужаснувшись. Мы заперты? Я лежу на столе, платье задрано до пояса, лицо и грудь в слезах и сперме, он стоит между моих ног с расстегнутой ширинкой… Он не мог открыть!

Виктор не дрогнул. Ни единой мышцей на лице. Он лишь прикрыл мою наготу своим телом, обратившись к двери спокойным, ровным, абсолютно профессиональным голосом:

— Да, Елена Петровна, все верно. Я как раз заканчиваю здесь. Буду через пять минут. Подготовьте, пожалуйста, карту.

— Хорошо, доктор, — послушный ответ, и шаги удалились.

Тишина в кабинете стала оглушительной. Унижение от того, что кто-то был так близко, слышал, возможно, догадывался… оно было в тысячу раз сильнее. Виктор медленно отошел от меня, поправляя одежду, застегивая брюки. Его лицо было каменным, но в глазах горело удовлетворение от только что произошедшего и от его безупречного контроля над ситуацией.

Я сползла со стола, едва держась на ногах, пытаясь стянуть платье вниз, вытереть лицо рукавом. Дрожь била меня, как в лихорадке.

— Доказательства… — я прошипела, голос охрип от его члена в горле. — Видео… записи… что угодно! Уничтожь! Я знаю, ты что-то записываешь! Уничтожь все!

Он подошел ко мне, не торопясь. Взял с подноса стерильную салфетку. Нежно, слишком нежно для только что случившегося кошмара, вытер мои щеки, подбородок, шею.

— Доказательства? — он усмехнулся, но в глазах не было насмешки. Была холодная уверенность. — Будь хорошей девочкой, Лизи. Слушайся. И тогда… возможно, я подумаю об этом.

Он бросил использованную салфетку в урну.

— А теперь приведи себя в порядок. Елена Петровна придет за тобой, чтобы отвести обратно в твою комнату. Обед будет через час.

Он повернулся и вышел. Дверь за ним не закрылась на ключ. Но это не имело значения. Я стояла посреди стерильной смотровой, в растерзанном платье, с его спермой во рту и на коже, с пульсирующим от оргазма клитором и разрывающимся от ярости и стыда сердцем. Свобода? Она была за этой дверью. Но мои ноги не двигались. Его слова висели в воздухе: «Будь хорошей девочкой… иначе…»

Решимость, которая еще теплилась где-то глубоко внутри после вчерашнего вечера, после утра… она таяла. Оставалось только смятение. И страшное, непреодолимое осознание: я все еще хотела его. Даже сейчас. После этого. Ненавидя. Я хотела его. И он знал это. Он играл, а я была всего лишь пешкой на его шахматной доске. И самой страшной фигурой на ней была не ненависть. А моя собственная, предательская, постыдная тяга к человеку, который разрушил все, что я любила.

Глава 7

Унижение горело на моей коже, как клеймо. Оно было в каждой молекуле воздуха моей роскошной клетки, в шелке простыней, которые пахли им, в бархате штор, скрывающих окна на свободу. И больше всего – во вкусе, который все еще стоял во рту. Горьковатый, чуждый. Его. Как и липкость на моей шее, которую я отчаянно пыталась смыть в ванной комнате.

«Будь хорошей девочкой… И тогда, возможно, я подумаю…»

Его слова, произнесенные с ледяной усмешкой, звенели в ушах громче любого крика. Хорошей? Послушной? Как та вещь, что лежала разбитая на смотровом столе? Нет. Больше нет. Ярость, загнанная глубоко внутрь смятением и стыдом, снова поднималась, горячая и ясная. Он сломал мою семью, украл мою свободу, использовал мое тело, как хотел. И теперь играл в кошки-мышки с доказательствами? Нет. Этому должен прийти конец. Сегодня. Сейчас.

Моя рука судорожно сжала край матраса. Шелк. Бархат. Роскошь, которой он пытался купить мою покорность. Но под этой роскошью… Я засунула руку под толстый, дорогой матрас, в щель между ним и основанием кровати. Искала на ощупь. И нашла. Холодный, гладкий металл. Скальпель. Одноразовый, хирургический, невероятно острый. Я украла его три дня назад, во время одного из своих «осмотров», когда Виктор отвернулся, чтобы взять инструмент. Спрятала под одежду, потом – сюда. Моя маленькая, хрупкая надежда на свободу. Моя угроза.

Я вытащила его. Лезвие блеснуло в приглушенном свете комнаты, холодным, смертельным светом. Сердце колотилось, как барабан. Страх сжимал горло, но ярость была сильнее. Я не буду больше его игрушкой. Не буду. Я встала, сжимая рукоятку скальпеля так, что пальцы побелели. На мне была одна из тех прозрачных ночных сорочек, которые он оставлял – черный шифон, скрывающий ровно ничего. Пусть видит. Пусть видит, против чего он играет.

Щелчок замка. Дверь открылась. Он вошел. Снова не в халате. В темных брюках и черной рубашке, расстегнутой на пару пуговиц. Расслабленный. Уверенный в своей победе. В своей власти надо мной. Его взгляд скользнул по мне, по сорочке, задержался на моем лице – наверное, на нем было написано все.

— Лиза, — начал он, но я не дала ему договорить.

— Не подходи! — мой голос дрожал, но звучал громко, резко в тишине комнаты. Я выбросила руку вперед, скальпель блеснул между нами, как крошечная серебряная молния. — Не смей подходить ко мне!

Он остановился. Брови взлетели вверх в искреннем удивлении. Но не страха. Ни капли страха. Только… интерес. Как у ученого, наблюдающего за непредсказуемой реакцией подопытного.

— Что это у тебя, Тучка? — спросил он мягко, слишком мягко. — Игрушка? Ты же знаешь, с острыми предметами шутки плохи.

— Это не игрушка! — я прошипела, делая шаг назад, к кровати, держа скальпель направленным на него. — Это мой выход! Ты выпустишь меня, Виктор. Сейчас же. Или… или я тебя порежу. Я не шучу!

Он тихо рассмеялся. Короткий, сухой звук.

— Порежешь? — он покачал головой, медленно снимая платиновые часы и кладя их на комод. — Милая моя… Ты и мухи не обидишь. А я… — он сделал шаг вперед, — я не муха.

Я взмахнула скальпелем в его сторону, предупреждающе.

— Я сказала, стой! Я не шучу!

Он не остановился. Он просто шел ко мне, спокойно, не спеша, его карие глаза прикованы к моему лицу, к скальпелю, но без тени беспокойства. Я отступала, пока не почувствовала край кровати за спиной. Паника застучала в висках. Что делать? Действительно резать? Я… я не могла. Не физически – я могла бы. Но внутри что-то сжималось от ужаса самой мысли.

— Дай сюда, — его голос был тихим, но непререкаемым. Он протянул руку.

— Нет! — я вскрикнула и, отчаявшись, рванулась в сторону, пытаясь обойти его к двери.

Это было ошибкой. Одна его рука – быстрая, как молния – схватила меня за запястье, держащее скальпель. Пальцы сжались, как стальные тиски. Боль пронзила руку, я вскрикнула, пальцы разжались сами собой. Скальпель с легким звоном упал на ковер. Вторая его рука обхватила мою талию и резко швырнула меня на кровать. Я отскочила, как мячик, погружаясь в мягкие подушки. Прежде чем я успела вскочить, он был уже надо мной, всем своим весом прижимая меня к матрасу. Его сила была абсолютной, неоспоримой. Как скала.

— Играешь в опасные игры, Лиза, — его лицо было в сантиметрах от моего, дыхание горячее на моих губах. В его глазах не было гнева. Было… разочарование? И то самое опасное пламя желания. — Думаешь, маленький ножик что-то изменит? Ты принадлежишь мне. С тех пор, как тебе исполнилось восемнадцать, и ты носила то черное платье на выпускном, а я смотрел на тебя и понимал, что сойду с ума. С тех пор, как я видел, как ты смеешься, как двигаешь бедрами, как твоя грудь колышется под футболкой… Я следил за тобой, Лиза. Все эти годы. Каждый твой шаг. Каждого твоего ухажера. Я знал о тебе все. И желал. Желал так, что это грызло меня изнутри.

Его слова обрушились на меня, как ледяной душ. Восемнадцать? Восемнадцать?! Он… следил? Все эти годы? Ужас, холодный и тошнотворный, смешался с чем-то еще. С запретным, острым любопытством. С ощущением… власти? Что я сводила его с ума все это время?

— Ты… ты монстр, — прошептала я, но голос был слабым. Без прежней силы.

— Монстр? — он усмехнулся, и в этой усмешке была горечь. — Да. Возможно. Монстр, который годами желал тебя. Который сходил с ума по запаху твоей кожи, по звуку твоего голоса. Который мечтал вот так… — его руки рванули шифон сорочки. Тонкая ткань разорвалась с шелковистым хрустом, обнажив меня полностью. — …прижать тебя к себе. И сделать своей.

Глава 8

Он резко перевернул меня на живот. Я вскрикнула от неожиданности, уткнувшись лицом в подушки. Его рука легла мне на спину, прижимая, не давая подняться. А потом… Потом его ладонь обрушилась на мою правую ягодицу. Резкий, звонкий шлепок. Боль, острая и жгучая. Я вскрикнула. Второй шлепок – на левую. Третий. Четвертый. Он шлепал меня методично, без спешки, его ладонь покрывала всю поверхность ягодиц, оставляя на коже жгучий след. Боль смешивалась со странным, постыдным жаром, разливающимся внизу живота. Я стонала, кусая подушку, пытаясь подавить звуки, но они вырывались – хриплые, предательские.

— Да… — услышала я его хриплый шепот. — Вот так… Моя непослушная девочка… Мне нравится тебя наказывать.

Его пальцы скользнули между моих бедер, нащупали складки. Я почувствовала, как он проводит пальцем, собирая влагу.

— Вся мокрая, — он констатировал с удовлетворением. — Даже когда бунтуешь. Даже когда ненавидишь. Твое тело знает правду, Лиза. Оно знает, кому принадлежит.

Пальцы раздвинули мои губы. И тут же я почувствовала… язык. Горячий, влажный, шершавый. Он провел им снизу вверх, по самой чувствительной щели, задевая вход и останавливаясь на клиторе. Я вскрикнула, впиваясь пальцами в простыни. Он не останавливался. Язык лизал, сосал мой клитор, безжалостно, настойчиво, с каким-то первобытным голодом. Волны удовольствия накатывали одна за другой, сильные, почти болезненные. Я извивалась под ним, стонала в подушку, бедра сами собой приподнимались, подставляясь ему.

— Виктор… — простонала я, не в силах сдержаться.

— Ммм? — он оторвался на секунду, тяжело дыша. — Говори.

— Это неправильно… — вырвалось само собой.

— Хочешь, чтобы я остановился? — он снова лизнул клитор, заставив меня взвыть.

— Да, но… не сейчас… — я закрыла глаза от собственной беспомощности.

Он издал низкий рык. Язык снова принялся за работу, еще яростнее, еще безжалостнее. Одновременно его пальцы скользнули внутрь меня. Не один, а два. Глубоко. Они двигались в такт его языку, задевая все нужные точки. Это было слишком. Невозможно выдержать. Первый оргазм накрыл меня внезапно, сокрушительной волной. Я закричала, тело выгнулось, сжимаясь вокруг его пальцев. Он не остановился. Ни на секунду. Язык продолжал терзать клитор, пальцы – двигаться внутри. Еще волна. Меньше, но такая же сладкая. Я застонала, обмякшая, без сил.

Только тогда он убрал язык и пальцы. Я слышала его тяжелое дыхание. Чувствовала, как он встает на колени между моих ног. Почувствовала его член – твердый, как камень, горячий – скользящий по моим ягодицам, затем вниз, к моим складкам. Он не вошел. Он дразнил. Головкой он водил по моим губам, прощупывая вход, уже растянутый его пальцами, скользил по нижней части, задевая чувствительный клитор сзади. Каждое прикосновение выжимало из меня стон. Я была пуста, измучена, но тело снова откликалось, требуя заполнения.

— Виктор… — я простонала, поворачивая голову набок. — Пожалуйста…

— Пожалуйста, что? — он надавил головкой сильнее, но не входил.

— Войди… — выдохнула я, ненавидя себя за эту мольбу, но не в силах сопротивляться желанию. — Я хочу…

Одной рукой он раздвинул мои ягодицы шире, другой направил член. И ввел его. Не во влагалище. Он прошелся головкой по моим складкам, скользнул ниже… и уперся в анальное отверстие. Я напряглась.

— Нет… не туда…

— Туда, куда я хочу, — его голос не допускал возражений. Он надавил. Сильно. Головка растянула тугой мышечный сфинктер. Было больно. Очень больно. Я вскрикнула. Но он не останавливался. Медленно, неумолимо, он входил в меня сзади, растягивая, заполняя. Боль смешивалась с невероятным, запретным ощущением полного обладания. Он вошел до конца. Замер. Его руки сжали мои бедра.

— А-а-а-а…

— Моя, — прошептал он хрипло в ответ.

Затем он начал двигаться. Медленно сначала, вынимая и вводя член снова. Боль притуплялась, уступая место странному, глубокому наполнению. А его рука… его рука скользнула под меня. Пальцы нашли мой клитор, все еще сверхчувствительный после двух оргазмов. И начали тереть его. Сначала осторожно, потом быстрее, сильнее. Боль от анального проникновения и невероятное удовольствие от стимуляции клитора сплелись в один безумный клубок ощущений. Я стонала, бессвязно, не в силах понять, что чувствую – боль или наслаждение. Он ускорил толчки сзади, глубже, сильнее. Его пальцы на клиторе работали без устали.

— Да… вот так… кончай для меня, Тучка… — его голос был прерывистым от усилий.

Это было последней каплей. Третий оргазм накрыл меня, неожиданный и сокрушительный. Он вырвался из меня диким криком, тело затряслось в конвульсиях, бешено сжимаясь вокруг его члена в анусе и вокруг его пальцев на клиторе. Спазмы были настолько сильными, что я почувствовала, как он застонал, его движения стали резкими, хаотичными. Он вогнал член в меня до упора, прижав всем телом, и я почувствовала горячие толчки, пульсацию, когда он кончил глубоко в мою задницу. Его стоны были грубыми, животными, доминирующими.

Потом он медленно вытащил член. Ощущение пустоты и липкости было незнакомым, унизительным. Он встал с кровати. Я слышала, как он подошел к ванной, как включилась вода. Вернулся с теплым, влажным полотенцем. Аккуратно, почти нежно, вытер меня сзади, между ног.

— Бунт окончен, — констатировал он, ровным голосом, с оттенком удовлетворенной усталости. — Запомни этот урок. Следующий будет жестче.

Виктор наклонился, подобрал с ковра скальпель. Рассмотрел его на свету.

— Опасная игрушка, — он усмехнулся и сунул его в карман брюк. — Больше не играй в то, во что не умеешь.

— Тогда ты… больше не удерживай то, что не принадлежит тебе!

Он молча повернулся и ушел. Закрыв дверь как всегда на замок.

Я лежала на мокрой от пота и других жидкостей простыне, дрожа всем телом. Ярость исчезла. Осталось только опустошение. Физическое и душевное. Его слова о слежке, о восемнадцати годах… они висели в воздухе, смешиваясь с ощущением его члена внутри меня, с памятью о боли и невероятном удовольствии. Сопротивление… оно казалось таким далеким. Бесполезным. Тело, предательское тело, все еще пульсировало остатками оргазмов, требуя… его. Его прикосновений. Его власти.

Глава 9

После того «бунта» со скальпелем, после той ночи боли, стыда и невероятных, выматывающих оргазмов, что-то внутри переломилось. Ярость, еще недавно такая яркая и жгучая, притупилась. Осталась тяжелая усталость, смятение и… жадное, предательское ожидание. Ожидание его шагов за дверью. Ожидание его прикосновений, которые, несмотря на все, заставляли мое тело кончать, снова и снова. Его слова о слежке с восемнадцати лет висели в воздухе, пугая и щекоча что-то темное в глубине души. Я больше не клялась сбежать. Я просто… существовала. В его власти. В его одержимости.

Когда дверь открылась без предупреждения, я не вздрогнула. Просто подняла глаза с книги, которую не читала. Он стоял на пороге, не в халате, а в идеально сидящем темном костюме, подчеркивающем его широкие плечи и узкую талию. В руках он держал… платье. Алое. Скользящее. С глубоким V-образным вырезом и разрезом до бедра. Вызов.

— Надень это, — сказал он просто, бросая платье на кровать рядом со мной. — Мы поговорим. В моем кабинете.

— Поговорим? — я подняла бровь, пытаясь вдохнуть в голос прежнюю колючесть, но получилось вяло. — О чем? О новых способах унизить меня?

Он подошел к кровати, его взгляд скользнул по мне в простой сорочке, задержался на лице.

— О перемирии, Лизавета. Или ты предпочитаешь продолжать войну, которую заведомо проиграешь?

Я промолчала. Война? Да, я проиграла. С треском. Он это знал. Я это знала. Алое платье лежало, как кровавое пятно на белоснежном шелке. Вызов, который я почему-то приняла. Молча, я взяла его и направилась в ванную. Переоделась. Ткань была дорогой, тяжелой, облегающей каждый изгиб, подчеркивая грудь, талию, бедра. Я чувствовала себя выставленной напоказ.

Он ждал, оценивающе кивнул, когда я вышла.

— Идем.

Его кабинет находился на другом конце клиники. Просторный, панорамные окна во всю стену открывали вид на ночной город, сверкающий огнями. Дубовый стол-гигант, кожаные кресла, полки с медицинскими томами и… наградами. Много наград. Свидетельства его успеха. А на маленьком столике у окна – графин с золотистым виски и два хрустальных бокала.

— Садись, — он указал на одно из кресел, сам подошел к столику с виски. Налил две солидных порции. Поднес один бокал мне. — Выпей. Поможет расслабиться.

Я взяла бокал, не глядя на него. Алкоголь? Зачем? Новая игра? Я сделала маленький глоток. Огонь прожег горло, разлился теплом по груди. Хороший. Очень хороший виски.

— Что ты хочешь, Виктор? — спросила я, глядя на огни города. — Чего стоит этот… спектакль? Перемирие? Ты держишь меня взаперти. Используешь. Что тут может быть мирного?

Он сел в кресло напротив, откинувшись, его взгляд был прикован ко мне. Не хищный. Задумчивый.

— Я хочу… перестать быть твоим тюремщиком, Лиза, — он произнес это тихо, но четко. Сделал глоток виски. — И твоим мучителем. Я хочу… попросить прощения.

Я чуть не поперхнулась.

— Прощения? — я горько засмеялась. — За что? За годы слежки? За похищение? За то, что ты делал со мной в смотровой? В моей комнате? За то, что заставил меня… — голос дрогнул, я не смогла договорить. Заставил меня хотеть этого.

— За все, — он поставил бокал, его пальцы сжались. — Но больше всего… за маму. За измены. За боль, которую я ей причинил. И тебе. За разрушенную семью. Я был… слаб. Я не мог справиться с тем, что чувствовал. С тем, что чувствовал к тебе.

Он поднял глаза. В них не было привычной уверенности. Была… боль. Искренняя, глубокая боль.

— Я любил тебя, Лиза. Любил все эти годы. С того самого выпускного, когда увидел тебя не девочкой, а женщиной. Это была не просто одержимость. Не просто желание. Это… любовь. Извращенная, запретная, безумная, но любовь. И каждая другая женщина… — он махнул рукой, — это была попытка убежать. Заглушить это. Сделать вид, что я могу любить кого-то еще. Но не мог. Я изменял не потому, что не любил твою мать. Я изменял потому, что слишком сильно любил тебя. И это разрушало меня. Разрушило все вокруг.

Его слова били в самое сердце. Тяжелые, оглушающие. Любил? Любил? Меня? С восемнадцати? Алкоголь разогревал кровь, делая мысли вязкими. Гнев за маму клокотал, но его уязвимость, его признание в любви… это было, как удар ниже пояса. Это смешивало все в кучу.

— Ты разбил ей сердце, — выдохнула я, чувствуя как слезы подступили к глазам. — Она любила тебя. Она до сих пор плачет из-за тебя! А ты… ты говоришь мне о любви? Ко мне? Это… это кощунство!

Я вскочила, бокал едва не выпал из рук. Хотелось бросить ему в лицо эту любовь, это оправдание.

— Да! — он тоже встал, его лицо исказилось страданием. — Кощунство! Безумие! Я знаю! Но это правда! Я любил тебя, Тучка! Любил так, что готов был сгореть! И я разрушил все, пытаясь потушить этот пожар!

Глава 10

Он сделал шаг ко мне. Я отступила, спина уперлась в край массивного дубового стола. Алкоголь и его слова кружили голову. Ненависть боролась с чем-то новым, страшным… с желанием? С пониманием?

— Я не могу… — прошептала я, отчаянно качая головой. — Я не могу тебя простить… за нее…

— Не за меня прощай, — он был совсем близко. Его руки легли на стол по бокам от меня, запирая. — За себя. Чтобы освободиться. Чтобы… дать нам шанс.

— Нам? — я фыркнула, но звук получился слабым. Его близость, его запах – древесный парфюм, виски, чистый мужской – опьяняли сильнее алкоголя. Тело помнило его прикосновения, предательски откликаясь теплом внизу живота.

— Нам, — он наклонился, его губы были в сантиметре от моих. Глаза горели той самой старой одержимостью. — Я люблю тебя, Лиза. Всегда. Только тебя.

И он поцеловал меня. Не как в тот раз в комнате – грубо, властно. А… глубоко. Страстно. Отчаянно. В этом поцелуе была и боль, и извинение, и вся та безумная, запретная любовь, о которой он говорил. Я хотела оттолкнуть его. Хотела кричать. Но… не смогла. Мои руки сами поднялись, вцепились в его плечи. Мой рот открылся под его натиском. Поцелуй стал взаимным. Голодным. Огненным.

— Виктор… — я простонала в его губы, когда он оторвался, чтобы сбросить пиджак.

— Моя девочка… — он прошептал хрипло, пока его руки нашли вырез моего платья. Дорогая ткань не устояла. С треском разорвалась от плеча до талии, обнажив грудь. Его рот сразу же нашел мой сосок. Горячий, влажный, он захватил его, посасывая, покусывая, заставляя стонать от острого, сладкого удовольствия. Я вцепилась пальцами в его волосы, прижимая его лицо к груди.

— Да… вот так… — он перешел ко второму соску, обращаясь с ним так же безжалостно и сладко, пока они не набухли, не заныли, не стали сверхчувствительными точками наслаждения.

Он поднял меня, как перышко, и посадил на край массивного дубового стола. Бумаги, планшет, дорогая ручка – все было смахнуто на пол одним движением руки. Его пальцы заскользили по моему бедру, под разрезом платья, нашли край трусиков и сорвали их. Я даже не успела ахнуть. Его руки схватили мои бедра, раздвинули. И он встал между ними. Его брюки были уже расстегнуты, член – огромный, твердый, готовый – упирался в мою мокрую, пульсирующую щель.

— Видишь? — он прошептал, глядя мне в глаза, пока головка члена скользила по моим складкам, собирая влагу, задевая клитор. — Ты готова для меня. Всегда готова. Моя Тучка.

Он взял свой член в руку, направил к входу. И вошел. Медленно. Очень медленно. Давая почувствовать каждый сантиметр своей толщины, растягивая, заполняя меня до предела. Я ахнула, ногти впились в его плечи сквозь тонкую ткань рубашки. Он вошел полностью и замер, его лоб прижался к моему.

— Я люблю тебя, — прошептал он снова, и в голосе не было лжи. Только боль, страсть и удовольствие.

Потом он начал двигаться. Сначала нежно. Вынимая почти полностью и входя снова. Но с каждым толчком ритм нарастал. Сила увеличивалась. Я обвила его ногами за спину, помогая ему, поднимая бедра навстречу. Он держал меня за попу, сжимая, направляя, вгоняя в меня свой член все глубже, все яростнее. Стол под нами скрипел в такт нашим движениям.

— Да… Виктор… — я стонала, не в силах сдержаться, откинув голову назад. Моя грудь подпрыгивала в такт его толчкам. Он наклонился, его рот поймал сосок, снова посасывая, покусывая, посылая новые волны удовольствия в клубке ощущений от его члена внутри меня.

— Моя… вся моя… — он рычал между поцелуями моей груди. Его руки скользнули вниз, к тому месту, где мы были соединены. Большой палец нашел мой клитор, набухший, торчащий. И начал тереть его. Быстро. Точно. Безжалостно.

— О Боже! — я закричала, когда двойная стимуляция – его мощные толчки внутри и яростное растирание клитора снаружи – достигли пика. Это был не оргазм. Это был взрыв. Вселенский, сокрушительный. Тело выгнулось дугой, бешено сжимаясь вокруг его члена, крик сорвался с губ, эхом отозвавшись в большом кабинете. Я кончила, трясясь в его руках, потеряв всякий контроль.

Мой крик, мои конвульсии вокруг него стали последней каплей. Он зарычал, дико, по-звериному, вогнал член в меня до упора и замер, его тело напряглось в последнем мощном толчке. Я почувствовала горячие пульсации внутри, наполняющие меня его семенем. Он кончил, стоны вырывались из его груди, лицо было искажено наслаждением и болью освобождения.

Он рухнул на меня, прижимая к прохладной поверхности стола, придавливая своей силой. Мы лежали так, сплетенные, дыша навстречу друг другу, в тишине, нарушаемой только нашим прерывистым дыханием и стуком сердец. Пот стекал по нашим телам, смешиваясь с соками снизу. Его рука нежно гладила мои волосы, сбитые на лицо.

— Я не отпущу тебя, Лиза, — прошептал он хрипло в мою шею. — Никогда. Ты моя. Моя любовь. Моя боль. Мое все.

Я не ответила. Молча лежала под ним, чувствуя его вес, его тепло, его семя внутри себя. Гнев за маму… он никуда не делся. Он горел, как уголек, под пеплом усталости, алкоголя и только что пережитого бурного секса. Его признание в любви… оно звучало правдой. Страшной, извращенной, но правдой. А мое тело… мое предательское тело… оно чувствовало себя завершенным. Целым. С ним внутри.

Могла ли я его простить? За боль матери? За украденную свободу? За все? Я не знала. Знания не было. Было только смятение. И страх. Страх перед этой любовью – темной, всепоглощающей, как его одержимость.

Глава 11

Любовь. Он сказал это слово. И что страшнее всего – часть меня, та самая предательская, слабая часть, отозвалась. Отозвалась теплом там, где раньше была только ненависть. Отозвалась желанием поверить. Но как? Как поверить человеку, который держит тебя взаперти, и чья любовь началась со слежки и разрушила твою семью? Я металась между остатками ярости за маму и странной, новой тоской по его прикосновениям, по тем искоркам чего-то настоящего в его глазах, когда он говорил о чувствах.

Когда дверь открылась на следующий вечер, я ожидала увидеть его с очередным «подарком» – книгой, едой или новой прозрачной тряпкой. Но вместо этого вошла Елена Петровна, невозмутимая, как всегда, с вешалкой в руках. На вешалке висело платье. Вечернее. Цвета глубокого, темного рубина. Из какого-то струящегося, мерцающего при свете шелка. Спина – почти открыта до поясницы, спереди – дерзкий, но элегантный вырез, подчеркивающий грудь, а разрез на бедре… он обещал показать ногу при каждом шаге. Рядом – коробка с туфлями на умопомрачительных шпильках и… скромная, но явно дорогая сумочка-клатч.

— Виктор Андреевич просил помочь вам подготовиться к вечеру, — произнесла Елена Петровна без эмоций, вешая платье на дверцу шкафа. — Благотворительный гала-ужин в клинике начнется через два часа.

Гала? Он собирается вывести меня на люди? Словно я его… что? Подруга? Любовница? Пленница на показ? Сердце бешено заколотилось. Страх – быть выставленной, быть узнанной кем-то, кто знал маму – смешался с диким, нелепым любопытством. И с каплей чего-то, похожего на надежду. Может быть… может быть это знак? Шаг к тому, что он выпустит меня? Или просто новая игра в его извращенном театре?

Два часа спустя я смотрела на свое отражение в зеркале ванной комнаты. Платье сидело идеально, как влитое. Подчеркивало все мои пышные изгибы, делая их еще более округлыми и соблазнительными. Шпильки добавляли роста и уверенности. Макияж, который я нанесла сама, скрывал следы бессонницы и подчеркивал глаза. Я выглядела… красивой. Незнакомой себе. И абсолютно беззащитной.

Елена Петровна проводила меня не к лифту, а по какому-то служебному коридору, прямо в огромный, сияющий зал клиники. Тот самый, который обычно был пустым и стерильным, теперь преобразился до неузнаваемости. Хрустальные люстры сияли тысячами огней, длинные столы ломились от изысканных закусок и цветов, воздух гудел от смеха, шепота и звона бокалов с шампанским. Толпа. Богатая, красивая, пахнущая деньгами и дорогими духами. Мужчины в костюмах, женщины в вечерних туалетах и брильянтах, стоивших целое состояние

И он. Виктор. Стоял у входа, окруженный группой важного вида людей. В идеальном сером костюме, который делал его еще выше, шире в плечах, еще более неотразимым и… опасным. Его взгляд нашел меня мгновенно. Пробежался по платью, по фигуре, по лицу. И в его карих глазах вспыхнуло гордость. Он извинился перед собеседниками и направился ко мне. Казалось, весь зал затих, провожая его взглядами.

— Лизавета, — он взял мою руку, поднес к губам. Его поцелуй на тыльной стороне ладони обжег. — Ты ослепительна.

— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как горит лицо под сотнями любопытных взглядов. — Зачем… зачем я здесь? Не боишься, что я прямо сейчас громко закричу о том, что ты удерживаешь меня силой?

— Ты здесь, чтобы быть со мной, — ответил он просто, его пальцы сомкнулись на моей руке, властно, не отпуская. — И чтобы все видели, кому ты принадлежишь. Можешь кричать сколько угодно, но не забывай о записях с камер видеонаблюдения и о том, что у меня оформлены документы на тебя. Ты официально проходишь лечение в моей клинике.

— Что это значит?

— Это значит, что не стоит глупить, детка. Ты здесь, рядом со мной и без наручников. Просто наслаждайся вечером!

Он повел меня в толпу. Представлял как «Лизавету, моего особо важного гостя». Взгляды были разными – любопытными, оценивающими, завистливыми. Каждая улыбка казалась фальшивой, каждый взгляд – уколом. Это напоминало прошлое. Те самые благотворительные вечера, куда мы ходили с мамой и с ним, когда я была подростком. Только тогда я была дочерью. Теперь я была… кем? Его трофеем?

Мы подошли к группе мужчин, оживленно обсуждающих что-то. Один из них, полноватый, с красным лицом и слишком блестящими глазами (явно перебравший шампанского), обернулся. Его взгляд – масляный, наглый – медленно проплыл по моей фигуре, от шпилек до глубокого выреза и обратно. Он ухмыльнулся.

— Андреев, старина, — голос был громким, сиплым, привлекающим внимание стоящих рядом. — А гостей ты себе подбираешь с… аппетитом! Хороша, цаца! — он громко рассмеялся своим пошлым каламбуром, оглядываясь на приятелей, ожидая поддержки. — Где ты такую сочную ягодку откопал? Надо будет и мне адресочек спросить!

Ледяная волна стыда и гнева обожгла меня с головы до пят. Я почувствовала, как рука Виктора на моей талии сжалась в кулак. Но прежде чем я успела что-то сказать или отпрянуть, Виктор действовал.

Он двигался с пугающей, хищной скоростью. Один шаг – и он был перед этим… этим существом. Его лицо, секунду назад спокойное и светское, превратилось в ледяную маску ярости. Глаза горели нечеловеческим огнем.

— Что ты сказал? — весь шум вокруг нас стих.

— Да я просто… — наглец попытался ухмыльнуться, но ухмылка сползла, увидев Виктора в упор.

— АППЕТИТ? ЯГОДКА? — Виктор рыкнул так, что вздрогнули даже люди в конце зала. — Ты посмел?! Посмел так говорить о НЕЙ?!

И он ударил. Коротко, сокрушительно, с плеча. Стальной кулак врезался в челюсть наглеца с таким звонким хрустом, что у меня сердце ушло в пятки. Тот рухнул на пол, как мешок, опрокинув столик с бокалами. Всеобщий вздох ужаса. Тишина. Только звон разбитого хрусталя…

Глава 12

Виктор стоял над ним, тяжело дыша, его кулак все еще был сжат. Весь зал замер, уставившись на эту сцену. На меня. Я была парализована. Шоком. Стыдом. И… чем-то теплым и жгучим, что прорвалось сквозь лед внутри при виде этой ярости, направленной на мою защиту.

Не глядя на лежащего, на оцепеневших гостей, Виктор резко развернулся. Его рука снова сомкнулась на моей талии, но теперь не как на спутнице, а как на добыче. Он почти потащил меня через зал, сквозь расступающуюся толпу, к занавешенному тяжелым бархатом алькову в дальнем конце зала. Отдернул портьеру, втолкнул меня в полумрак маленькой ниши, скрытой от основного зала, и задернул за нами. Шум гала-вечера стал приглушенным фоном.

В алькове было тесно и темно. Только слабый свет пробивался сквозь ткань. Я слышала его тяжелое дыхание, чувствовала дрожь, проходившую по его телу.

— Виктор… — начала я, но он не дал договорить.

Его руки схватили меня за плечи, прижали к стене. Его тело впилось в мое. В глазах, привыкших к темноте, я видела только безумный блеск его глаз и оскал зубов.

— Никто! Никто не смеет так смотреть на тебя! Так говорить! — он прошипел, его дыхание обжигало губы. — Ты моя! Понимаешь?! Только моя!

— Почему?! — вырвалось у меня, голос дрожал от смеси страха, возбуждения и этого странного тепла. — Почему тебе так важно, что он сказал? Я же… я же твоя пленница! Твой трофей! Какая разница?!

— Потому что ты не трофей! — его руки соскользнули с плеч, одна резко задрала подол моего платья до самого пояса, обнажая бедра, живот, черные кружевные трусики. — Ты… ты все! И никто не смеет даже думать о тебе непотребно!

Его пальцы впились в ткань трусиков на бедрах и рванули вниз. Кружево порвалось. Его рука сразу же скользнула между ног. Пальцы нашли мой клитор – набухший, пульсирующий от адреналина, страха и его близости – и начали тереть его. Быстро. Жестко. Без прелюдий.

— А-ах! — я вскрикнула, впиваясь пальцами в его плечи. Больно и… Боже, как хорошо! После унижения, после его ярости… это прикосновение было как взрыв.

— Тише, — он приказал, но сам дышал как загнанный зверь. Его рот нашел мои губы, заглушая мои стоны поцелуем – диким, властным, полным необузданной страсти и той самой защиты, что перешла в неистовое обладание. Я отвечала с той же дикостью, кусая его губы, впиваясь ногтями в спину.

Он оторвался от губ. Одной рукой он продолжал яростно тереть мой клитор, другой подхватил мою ногу за бедро, согнул в колене и закинул себе на талию. Это открыло меня ему полностью. Я почувствовала его член – огромный, твердый, невыносимо горячий сквозь ткань брюк – упирающийся в мою мокрую, готовую плоть. Он расстегнул ширинку одной рукой, освободил себя. Головка члена скользнула по моим складкам, собирая влагу.

— Виктор… здесь… опасно… — я прошептала, но тело выгнулось навстречу ему. — Нас могут увидеть!

— Знаю, — он прохрипел. — Но я не могу ждать.

Он направил член и вошел. Одним мощным, глубоким толчком. До самого предела. Я вскрикнула, но его рот снова накрыл мой, заглушая звук. Он заполнил меня полностью, растягивая, заставляя чувствовать каждую прожилку. Стена была холодной за спиной, его тело – раскаленным передо мной. Он замер на секунду, наслаждаясь, его лоб прижался к моему.

— Моя девочка… — прошептал он хрипло.

Затем он начал двигаться. Сильные, резкие толчки, вгоняющие меня в стену. Его бедра били с такой силой, что платье сползало с одного плеча, обнажая грудь. Он не остановился. Его рот нашел обнаженный сосок, захватил его, посасывая, покусывая, пока не стало больно и невероятно сладко одновременно. Я стонала ему в губы, едва сдерживая крики, чувствуя, как стена царапает спину сквозь тонкую ткань платья. Его пальцы на клиторе не останавливались ни на секунду, усиливая и без того невыносимое удовольствие от его члена внутри меня.

Риск быть услышанными, быть застигнутыми здесь, в этом полумраке, пока в нескольких метрах кипела светская жизнь… этот риск добавлял безумной остроты. Каждый стон, каждый шорох за портьерой заставлял сердце останавливаться, но тело гнало вперед, к пропасти. Виктор двигался все яростнее, глубже, его стоны были глухими, животными. Я чувствовала, как нарастает невыносимое напряжение, как спазмы начинают сотрясать живот.

— Я… Виктор… я сейчас… — я простонала, кусая его шею, чтобы не кричать.

— Да! — он рыкнул в ответ, его пальцы на клиторе закрутились с бешеной скоростью. — Кончай! Кончай для меня, Тучка! Сейчас!

Его команда, его неистовые толчки, его палец на клиторе – этого было достаточно. Оргазм накрыл меня сокрушительной волной, заставив выгнуться и стиснуть зубы на его шее, чтобы заглушить вопль. Тело затряслось в конвульсиях наслаждения, безумно сжимаясь вокруг его члена.

Мой крик, мои спазмы стали спусковым крючком для него. Он издал низкий, протяжный стон, вогнал член в меня до упора и замер. Я почувствовала горячие толчки, пульсацию, наполняющую меня его семенем. Он кончил, тяжело дыша, прижимая меня к стене всем весом, его лоб уткнулся в мое плечо.

Мы стояли так несколько бесконечных секунд, сплетенные, дрожащие, в тишине алькова, нарушаемой только нашим прерывистым дыханием и приглушенными звуками гала-вечера снаружи. Запах секса висел в воздухе, густой и пьянящий. Он медленно выскользнул из меня, оставив ощущение пустоты и липкой влаги на внутренней стороне бедер. Его руки нежно поправили сползшее платье на плече, попытались пригладить мои растрепанные волосы. Его движения были нежными. Совсем не такими, как минуту назад.

— Они не смеют, — повторил он тихо, почти ласково, глядя мне в глаза. В его взгляде не было ярости. Была усталость. И та самая одержимость. — Никто не смеет причинить тебе боль. Ни словом, ни взглядом.

Я молчала. Стыд от публичности, от риска, от того, что только что произошло, горел на щеках. Но внутри… внутри бушевала старая привязанность к нему, к тому сильному, харизматичному мужчине, который когда-то был частью семьи, теперь смешивалась с шоком от его ярости на моей защите. С теплом от его слов. С остатками дикого возбуждения. Ненависть… ее почти не осталось. Растворилась в этом коктейле чувств. Но страх… страх потерять себя, раствориться в его всепоглощающей любви-одержимости… он был сильнее, чем когда-либо.

Глава 13

Шум гала-вечера давно стих, но его эхо – смех, музыка, шепот осуждения – все еще звенело в ушах. Как и его слова: «Они не смеют… Ты моя…» Они висели в воздухе моей комнаты, перемешиваясь с запахом его кожи на моем теле, с памятью о его ярости и… нежности после. Смятение не отпускало. Ненависть превратилась в тягучую, сложную смесь страха, остатков гнева за маму и этой новой, пугающей зависимости от него, от его прикосновений, от его одержимости, которая теперь называлась любовью. Я чувствовала себя потерянной в лабиринте собственных чувств.

А потом пришла тошнота. Сначала утром. Потом днем. Потом от запаха еды, которую раньше любила. Легкое головокружение. Задержка. Мои руки дрожали, когда я достала из аптечки, принесенной Еленой Петровной «на всякий случай», тонкую пластиковую коробочку. Тест. Я сделала все по инструкции, сидя на краю широкой ванны, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Минуты ожидания растянулись в вечность.

Две полоски. Яркие. Неоспоримые…

Сначала – ледяной шок. Потом – волна такой ярости, какой я не чувствовала с самого первого дня в этом доме-клинике. Виктор давал мне таблетки, говоря что это противозачаточные и я пила их, веря ему наслово! Он. Это все он! Его ловушка, его клетка, его неконтролируемая страсть! Он заманил меня, лишил выбора, лишил свободы, и теперь… теперь он навсегда приковал меня к себе ребенком! Его ребенком! Ярость пылала, сжигая остатки смятения, сомнения, ту самую слабую надежду на что-то хорошее. Нет. Это был финальный акт его контроля. Самая страшная ловушка.

Я схватила тест, сжимая пластик так, что он треснул. Не думая, не планируя, я вылетела из комнаты. Елена Петровна, дежурившая в коридоре, попыталась что-то сказать, но я пронеслась мимо, как ураган. Я знала, где он. В смотровой. Всегда в смотровой в это время.

Я ворвалась в знакомую стерильную комнату без стука. Он стоял у стола с инструментами, в белом халате, просматривая что-то на планшете. Спокойный. Владеющий ситуацией. Как всегда.

— Лиза? — он поднял глаза, удивленный моим появлением, и отчасти моим видом – растрепанная, в простом халате поверх пижамы, с горящими от гнева глазами.

Я не дала ему договорить. Я швырнула тест ему в грудь. Пластик отскочил и упал на блестящий пол с глухим стуком.

— Доволен?! — мой голос сорвался на крик, хриплый, полный слез и ярости. — Это твой финальный триумф, да?! Твоя абсолютная победа?! Заманил, запер, использовал… и теперь навсегда приковал к себе?! Ты… ты монстр! Ты разрушил все! И теперь… теперь вот это! Ловушка! Самая страшная ловушка!

Я задыхалась, слезы текли по щекам, но я не вытирала их. Я смотрела на него, ожидая увидеть удовлетворение, торжество, его холодную усмешку.

Но он не усмехнулся. Он замер. Его лицо стало абсолютно бесстрастным. Он медленно наклонился, поднял тест. Долго смотрел на две яркие полоски. Потом поднял глаза на меня. И в его карих глазах… я увидела не торжество. Не злорадство. Я увидела шок. Глубокий, неподдельный шок. А потом… потом в них вспыхнуло что-то невероятное. Яркое. Теплое. Радость. Чистая, неудержимая радость.

— Беременна… — он прошептал, не отрывая взгляда от теста, потом перевел его на мой живот. — Ты… беременна?

— Да! — я выкрикнула, злясь на его реакцию. — И это твоя вина! Твоя ловушка!

— Ловушка? — он сделал шаг ко мне, его голос дрожал. — Лиза… это… это чудо.

— Чудо?! — я фыркнула, отступая. — Какое чудо?! Ты с ума сошел! Это кошмар! Как я скажу маме?! Что я ей скажу?! Что я ношу ребенка человека, который разрушил ее жизнь?! Человека, который держит меня взаперти?! Ребёнка от своего отчима? Ты представляешь, что скажут люди?

Он не слушал. Радость на его лице была ошеломляющей. Он бросил тест на стол и схватил меня за руки. Я попыталась вырваться, но его хватка была нежной, но твердой.

— Подожди. Пожалуйста. Дай… дай мне убедиться. Дай мне увидеть, — его голос звучал почти умоляюще. Он подвел меня к смотровому столу. — Пожалуйста, Лиза. Ложись. Для меня. Для… него. Или для нее.

Его тон, его глаза, полные этой немыслимой надежды и счастья… они сломили мое сопротивление. Я, все еще плача, все еще в ярости, но оглушенная его реакцией, позволила ему помочь мне взобраться на стол. Он не спеша задрал мой халат и пижамные штаны, обнажив живот. Его руки были удивительно нежными, когда он нанес холодный гель. Включил УЗИ-аппарат. Датчик коснулся кожи. Он пристально смотрел на экран, его лицо было сосредоточенным, почти благоговейным.

И вдруг его губы растянулись в самой широкой, самой искренней улыбке, которую я когда-либо видела. В его глазах блеснули слезы.

— Смотри, — он прошептал, поворачивая экран ко мне. — Смотри, Лиза.

На экране, в серо-белом мареве, было крошечное пятнышко. И внутри него… маленькое, быстро пульсирующее сердечко. Ту-тух… ту-тух… Звук заполнил комнату. Звук жизни. Его жизни. Нашей жизни.

— Видишь? — его голос срывался. — Это наше чудо, Тучка. Наше.

Я смотрела на экран, на это крошечное мерцающее сердце. Ярость куда-то ушла. Остался только шок. И какой-то невероятный, всепоглощающий трепет. Жизнь. Внутри меня…

Глава 14

Он выключил аппарат, аккуратно вытер мой живот. Потом… потом он неожиданно соскользнул с табуретки и опустился на одно колено перед столом, на котором я лежала. Он взял мои руки в свои. Его глаза смотрели на меня с такой любовью, такой преданностью и такой надеждой, что у меня перехватило дыхание.

— Лизи, я знаю… я знаю, что причинил тебе невероятную боль. Знаю, что разрушил твою семью. Знаю, что запер тебя здесь, как эгоист, как одержимый монстр. Прости меня. Прости за все. Я… я не умел любить по-другому. Моя любовь была темной, больной. Но это была любовь. Всегда. С самого начала. И теперь… — он положил ладонь на мой еще плоский живот, — теперь она светлее. Чище. Потому что это уже не только о нас. Это о нем. Или о ней. Пожалуйста. Выходи за меня. Позволь мне заботиться о тебе. Обоих. Позволь мне искупить свою вину. Любить тебя так, как ты заслуживаешь. Быть мужем. Отцом. Я клянусь тебе всем, что у меня есть. Я не отпущу вас. Никогда.

Он смотрел на меня. Ждал. В его глазах не было прежней одержимой уверенности. Была мольба. Уязвимость. И та самая радость от крошечного пульсирующего сердечка.

Я смотрела на него. На этого человека, который разрушил мой мир. Который запер меня. Который заставил ненавидеть и… желать. Который признался в любви, рожденной из тьмы. Который только что опустился передо мной на колени, целуя живот. Страх, гнев, стыд – все смешалось и… растворилось. Осталась только усталость от борьбы. И странное, щемящее чувство… дома. С ним. С этим крошечным будущим внутри меня.

Слезы снова потекли по моим щекам, но теперь это были слезы облегчения. Капитуляции. Принятия.

— Да, — прошептала я, едва слышным голосом. — Да, Виктор.

Он улыбнулся от счастья, поднялся, прижал меня к себе, зарылся лицом в мою шею. Его тело дрожало.

— Спасибо… Спасибо, моя любовь. Моя Тучка. Я… я сделаю вас счастливыми. Клянусь.

Он помог мне подняться и усадил на край стола. Его руки были нежными, полными благоговения. Он задрал мой халат обнажая живот и стянул пижамные штаны ниже. Его губы коснулись кожи там, где под ней билось маленькое сердце. Нежно. С любовью. Потом его поцелуи поползли вниз. По животу. К тому месту, где начинался лобок. Он раздвинул мои ноги. Его взгляд был полон обожания.

— Моя… — прошептал он. — Моя прекрасная, нежная Лиза. Мать моего ребенка.

Его язык коснулся моих складок. Нежно. Исследующе. Он обвел контуром мои губы, лаская, пробуждая знакомое тепло. Потом его язык нашел клитор. Не яростно, как раньше. А медленно. Любяще. Лаская, посасывая, словно боготворя. Я застонала, запрокинув голову, пальцы вцепились в край стола. Удовольствие разливалось теплой волной, смешиваясь с новым, глубоким чувством связи.

— Да… — я прошептала, гладя его волосы. — Вот так…

Он продолжал, его язык был волшебством нежности и терпения. Он доводил меня медленно, нежно, следя за каждой реакцией моего тела. Когда волна наконец накрыла меня, это был не взрыв, а теплый, разливающийся по всему телу оргазм, заставивший меня выгнуться и тихо застонать. Он не останавливался, пока последние спазмы не стихли, целуя мою внутреннюю поверхность бедер.

Потом он поднялся. Его глаза были темными от желания. Он расстегнул свой халат, снял его. Освободил свой член – твердый, готовый, встав между моих ног.

— Я люблю тебя, — прошептал он, целуя меня в губы. — Люблю вас обоих.

Он направил себя к моему входу, уже влажному и готовому. Вошел медленно. Очень медленно. Глубоко. Глаза прикованы к моим. Я чувствовала каждое движение, каждое заполнение. Это было не обладание. Это было единение. Я обняла его за шею, притянула ближе. Наши губы соприкоснулись.

— Я тоже люблю тебя, — прошептала я в ответ, и поняла, что это правда. Страшная, сложная, но правда.

Он начал двигаться. Медленно. Глубоко. Ровными, неспешными толчками. Его руки держали меня за талию, нежно. Наши взгляды были связаны. Я видела в его глазах любовь, благодарность, обещание. Он видел в моих – принятие. Доверие. Любовь, пробившуюся сквозь всю тьму. Его ритм был гипнотическим, нежным, но неумолимым. Он доводил меня не яростью, а любовью. Когда второй оргазм накатил, тихий и глубокий, как океан, я просто застонала, прижимая его к себе. Он последовал за мной, вогнав член в меня до упора, его тело напряглось, и я почувствовала горячие толчки его семени внутри. Его стоны смешались с моими.

Он не выходил сразу. Держал меня, крепко прижимая к себе. Наши сердца бились в унисон. На столе рядом лежал тест с двумя полосками – символ новой жизни, новой связи. Темной, сложной, выкованной в одержимости и боли, но теперь неразрушимой. Мы были связаны. Навсегда. Любовью. Ребенком. И этой странной, всепоглощающей страстью. Он поднял голову, поцеловал меня долгим, нежным поцелуем.

— Моя семья, — прошептал он. — Моя любовь. Моя жизнь.

Я была его. Он был моим. И внутри меня билось сердце нашего будущего. Нашей темной, нерушимой связи. Вот только я не знала, что Монстр может вернуться, даже тогда, когда его совсем не ждешь…

Глава 15

Две недели. Всего две недели прошло с того момента, как я увидела это крошечное мерцающее сердечко на экране УЗИ, а мой мир окончательно перевернулся. Но радость от беременности, столь искренняя и ошеломляющая, быстро обрела новые, удушающие формы контроля от Виктора. Гиперопека. Даже это слово не покрывало масштаба происходящего.

— Лизавета, ты должна поесть. Для малыша. — Его голос звучал мягко, но непререкаемо. Он стоял в дверях наших новых апартаментов – роскошных, просторных, с видом на парк, куда я могла выходить гулять, но все еще в пределах клиники. Все еще клетка, хоть и роскошнее, чем прежняя. В руках он держал поднос с куриным бульоном и сухариками. Завтрак номер три, потому что первые два я… не удержала.

— Я не могу, Виктор, — я отодвинулась на кушетке, обхватив живот, где уже поселился постоянный, подташнивающий комок. — Меня просто вывернет. Опять.

Он подошел, поставил поднос на низкий столик из черного дерева. Его лицо омрачилось, но не гневом, а чем-то похожим на тревогу.

— Ты должна стараться. Плевать на себя, — он сделал паузу, поправляясь, — то есть, не плевать, конечно. Но сейчас важнее он. Наш ребенок. Ты же не хочешь ему навредить?

Наш ребенок. Он произносил это постоянно. «Наше будущее». «Наша семья». Словно стирая меня, как личность, оставляя только функцию – инкубатора. Инкубатора, который к тому же плохо справлялся.

— Я пытаюсь! — мой голос дрогнул от бессилия. — Но мое тело не слушается! Оно отвергает все!

Он сел рядом со мной на широкую кушетку, обитую темно-синим бархатом. Его рука легла мне на колено. Тяжелая. Теплая.

— Я знаю, Тучка, знаю, — он вздохнул, и в этом вздохе была неподдельная усталость. — Это тяжело. Но мы справимся. Я помогу. Давай, попробуй хоть ложечку? Для меня? Для него?

Его «для него» било точно в цель. Чувство вины, уже знакомое, сжало горло. Я кивнула, не в силах говорить. Он взял ложку, бережно поднес к моим губам. Теплый бульон коснулся языка. Я сделала глоток, стараясь не думать о том, что будет дальше. Потом еще один. И еще. Он кормил меня, как маленькую. Его глаза были прикованы к моим губам, к моему горлу, следя за каждым глотком. Это было унизительно и… странно заботливо одновременно. Когда полтарелки опустело, он убрал ложку, довольный.

— Молодец. Видишь, можешь, когда захочешь. Всё ради него.

Я отвернулась, глядя в окно на голые ветки деревьев, боясь нового приступа тошноты.

— Ты напряжена, — констатировал он, его рука снова легла на мое колено, потом поползла выше, к животу, еще плоскому, но уже изменившему что-то внутри меня. — Это тоже вредно. Нужно расслабиться.

Он встал и подошел к элегантной тумбе, где стояли хрустальные флаконы. Выбрал один, с маслянистой жидкостью янтарного цвета. Пахло миндалем и чем-то теплым, древесным.

— Ложись, — мягко скомандовал он. — На спину. Сейчас помассирую животик. Это полезно для кровообращения. И для малыша.

Я послушно легла, подложив под голову шелковую подушку. Боялась ли я? Да. Но эта капля заботы, пусть и в его властном стиле, была как глоток воздуха после удушья. Он опустился рядом со мной. Налил масло на ладони, растер. Его руки, большие, сильные, смуглые, теплые от масла, легли мне на низ живота.

— Холодно? — его пальцы начали медленные круговые движения по часовой стрелке.

— Немного, — прошептала я. Ощущение было странным. Интимным. Его прикосновения к тому месту, где зарождалась жизнь… “его” жизнь.

— Сейчас согрею, — он наклонился ниже, его дыхание коснулось моей кожи. Его руки двигались нежно, но уверенно, разгоняя масло, согревая. Большие пальцы аккуратно надавливали по бокам, ладони скользили по центру. Напряжение в мышцах живота начало понемногу отпускать. Я закрыла глаза, стараясь просто чувствовать тепло, его руки, запах миндаля.

— Так лучше? — его голос был низким, прямо над моим ухом.

— Да… — выдохнула я. Лучше. Физически.

— Он там, — прошептал Виктор, его пальцы замерли на секунду, чуть ниже пупка. — Наш малыш. Представляешь? Крошечный. Но уже растет. Уже часть нас.

Я открыла глаза. Он смотрел на мой живот, его обычно жесткие черты лица смягчились до неузнаваемости.

— Виктор… — я начала, не зная, что сказать.

Он не дал договорить. Его губы коснулись моей кожи. Там, где только что были его пальцы. Легкий, едва ощутимый поцелуй. Потом еще один. Чуть ниже. Его дыхание стало чуть глубже, горячее. Его поцелуи поползли вниз, к линии бикини, огибая пупок, оставляя за собой теплый след. Его руки, все еще масляные, скользнули вверх, под мою просторную шелковую блузку. Большие пальцы нашли мои соски под тонкой тканью бюстгальтера. Они уже были твердыми от его прикосновений, от этой странной смеси страха и неожиданного возбуждения…

Глава 16

— Ах… — сорвалось с моих губ, когда он сжал соски между большими и указательными пальцами, нежно, но настойчиво.

— Ты так прекрасна, — прошептал он, его губы вернулись к моему животу, целуя, покусывая чуть сильнее. — Вся сияешь. Вся… моя.

Его руки под моей блузкой раздвинули чашки бюстгальтера. Грудь высвободилась, тяжелая, чувствительная. Его ладони обхватили ее, масло сделало прикосновения скользящими, невесомыми и невероятно возбуждающими. Большие пальцы закрутились вокруг сосков, уже набухших и болезненно-чувствительных.

— Виктор… — я снова простонала, не в силах сопротивляться волнам удовольствия, расходившимся от груди вниз, к животу, к тому месту, где уже пульсировало в ответ. Мое тело предавало меня, откликаясь на его прикосновения, несмотря на весь страх, на всю неразбериху в голове.

— Да, Тучка, — он приподнялся, его глаза встретились с моими. Горячие. Темные. Полные желания. — Я здесь. Все хорошо. Расслабься. Дай мне позаботиться о тебе. О вас обоих.

Он наклонился и взял мой сосок в рот. Горячий. Влажный. Я вскрикнула, выгнув спину, когда его язык закрутился вокруг чувствительного кончика, а зубы слегка защемили его. Волна острого наслаждения пронзила меня. Его рука тем временем скользнула с груди вниз, под резинку моих мягких хлопковых штанов и трусиков. Пальцы без промедления нашли мой клитор, уже набухший и влажный.

— Ох, Боже… — застонала я, когда его пальцы начали свои волшебные круги, точные и знающие.

— Ты вся мокрая, — прошептал он напротив моей груди, переходя ко второму соску, обращаясь с ним так же безжалостно и сладко. — Вся готовая для меня. Для нас.

Он убрал пальцы от клитора, заставив меня застонать от разочарования. Но только для того, чтобы снять с меня шорты и трусики одним ловким движением. Воздух коснулся моей горячей кожи. Он встал, его взгляд скользнул по моему обнаженному телу, задержавшись на животе, на груди, между ног. В его глазах было восхищение и жадность. Он быстро снял свой свитер, футболку, расстегнул брюки. Его член уже был твердым, готовым, темным на фоне смуглой кожи живота.

— Перевернись на бок, — мягко приказал он. — Ко мне спиной.

Я повиновалась, чувствуя себя одновременно уязвимой и защищенной рядом с ним. Он придвинулся вплотную к моей спине, прижавшись горячим телом. Его рука обвила меня за талию, ладонь легла снова на живот. Другая рука скользнула между моих ног.

— Вот так, — прошептал он в мое ухо, его пальцы легко раздвинули мои губы, нашли клитор и снова начали свое сладкое мучение. — Расслабься… прими меня…

Я чувствовала, как головка его члена упирается в мой вход. Он был горячим, твердым. Он медленно, очень медленно, начал входить. Глубоко. Наполняя меня. Растягивая. Но без резкости, без боли. Только ощущение полного владения. Он вошел до конца и замер, нежно поглаживая мой живот рукой.

— Наш малыш, — прошептал он,коснувшись губами моего плеча. — Он здесь. Чувствуешь? Мы создали жизнь, Лиза.

Его слова, его нежность в этот момент, смешанная с абсолютным физическим обладанием, сотрясли меня до глубины души. Он начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок выталкивал меня немного вперед, и он снова притягивал меня к себе. Его бедра двигались плавно, ритмично. Его пальцы на клиторе не останавливались, растирая, надавливая, доводя меня до безумия. Его рука на животе казалась одновременно защитой и напоминанием о причине всего этого.

— Виктор… — я простонала, чувствуя, как нарастает знакомое давление внизу живота. Мое тело откликалось на его медленные, глубокие толчки и на его умелые пальцы с предательской готовностью.

— Да, моя любовь, — он прошептал, ускоряя движения пальцев на клиторе. — Кончай. Кончай для нас. Подари нам это.

Его команда, его шепот о "нас", его член, глубоко внутри меня, его пальцы, выжимающие наслаждение… Этого было достаточно. Оргазм накрыл меня не взрывом, а теплой, разливающейся волной. Я застонала тихо, выгнувшись, чувствуя, как мое тело сжимается вокруг него волнами. Он зарычал мне в шею, его движения стали резче, глубже. Он вогнал член в меня до предела и замер, его тело напряглось. Я почувствовала горячие толчки, пульсацию внутри, когда он кончил. Его стоны были глухими, сдавленными.

— Да, детка, да…

Мы лежали так, сплетенные, дыша в унисон. Его рука все еще лежала на моем животе. Его дыхание постепенно выравнивалось. Я чувствовала его тепло, его вес, его семя внутри себя.

— Наша семья, — прошептал он в мои волосы, его губы коснулись виска. — Наше начало.

Я закрыла глаза. Начало? Или просто новая, более изощренная глава в его игре? Я не знала. Мне было известно только мое тело, все еще трепещущее от его прикосновений и предательски жаждущее этой смеси страха, нежности и абсолютной власти, которую он над ним имел. И маленькая жизнь внутри, пульсирующая тихим эхом его слов…

Глава 17

Нежность той ночи после массажа и медленного секса на боку оказалась миражом. Хрупким, как узор на морозном стекле, который исчезает от одного прикосновения. Наутро Виктор снова был Доктором Андреевым. Властным. Контролирующим. И его новая забота о «малыше» превратилась в железный корсет, сдавливающий меня со всех сторон.

— Сегодня прием у Сенькиной, — объявил он за завтраком, отодвигая тарелку с недоеденным омлетом. — Ольга Сергеевна. Лучший акушер-гинеколог в городе. Примет нас в одиннадцать.

— Нас? — я уставилась на него, чайная ложка замерла в воздухе. — Ты идешь со мной на прием?

Он поднял бровь, как будто я спросила что-то абсурдное.

— Конечно. Я должен быть в курсе всего, что касается тебя и ребенка. Она моя коллега, но я хочу услышать ее мнение лично. И увидеть тебя на УЗИ. — Его тон не оставлял места для дискуссий. — Елена поможет тебе одеться.

«Одеться». Это означало, что он уже выбрал наряд. Снова платье – на этот раз скромное, шерстяное, серо-бежевого цвета, с высоким воротом и почти до колен. Обувь – ботиночки на плоской подошве. «Чтобы не упала», — как он объяснил позже. Я чувствовала себя переодетой куклой. Куклой, которую везут на важную выставку под строгим присмотром.

Дорога до частной клиники Сенькиной заняла минут двадцать. Виктор вел свой черный внедорожник плавно, но его внимание было приковано не только к дороге. Каждые несколько минут он бросал взгляд на меня, на мой живот, как будто проверяя, все ли на месте.

— Не нервничай, — сказал он, его рука легла на мое колено, сжимая. Не нежно. Уверенно. — Все будет хорошо. Просто слушай врача и отвечай на вопросы. Честно.

Честно. Слово прозвучало как издевка. Как я могла быть честной в клетке, которой он меня окружил?

Клиника Сенькиной оказалась такой же элитной, как и его собственная, но меньше. Мрамор, хрустальные люстры, тишина. Запах денег и стерильности. Нас провели в просторный кабинет ожидания с мягкими кожаными креслами. Виктор сел рядом, его бедро прижалось к моему. Он взял журнал, но я чувствовала его внимание на себе каждую секунду.

— Мне… мне нужно в туалет, — прошептала я через несколько минут. Не совсем ложь. Нервы сжимали мочевой пузырь. Но в основном – отчаянная надежда. Туалет. Там может быть окно. Или запасной выход. Или просто… минута без него.

Он отложил журнал, его глаза сузились. Словно сканируя меня на предмет лжи.

— Сейчас? — спросил он слишком спокойно.

— Да. Срочно. Беременность, знаешь ли, — я попыталась вставить в голос нотку раздражения, но получилось слабо.

Он кивнул, медленно.

— Хорошо. Я провожу тебя.

— Что? — я невольно вскрикнула. — В женский туалет? Виктор, это же…

— Я подожду у дверей, — он перебил, вставая. Его рука легла на мою спину, направляя. — В таких местах легко споткнуться. Или почувствовать головокружение. Я не рискну.

Внутри все похолодело. Надежда угасла, сменившись паникой. Он знал. Чувствовал мой порыв. И перекрывал все лазейки.

Он проводил меня до тяжелой дубовой двери с пиктограммой «женщина». Остановился, скрестив руки на груди. Его взгляд был непроницаемым.

— Не задерживайся. Нас скоро вызовут.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово, и проскользнула внутрь.

Туалет был роскошным и пустым. Кабинки из темного дерева, гранитные раковины, аромат дорогого мыла. И… окно. Небольшое, высокое, но с откидной фрамугой! Оно было приоткрыто, впуская струйку холодного воздуха. Мое сердце заколотилось, как бешеное. Воздух! Свобода!

Я метнулась к окну. Под ним стояла раковина. Я вскарабкалась на нее, чуть не поскользнувшись на мокром граните. До окна еще нужно было тянуться. Я поднялась на цыпочки, отчаянно цепляясь за холодный подоконник. Фрамуга открывалась наружу. Я толкнула ее изо всех сил. Она поддалась! Холодный ветер ударил в лицо. Я выглянула. Внизу – узенький служебный дворик, асфальт, мусорные баки. Высота – приемлемая. Но, ребёнок?

Ребенок. Мысль обожгла, как удар током. Что я делаю? Прыгаю с окна беременная? Да, высота небольшая, но вдруг поскользнусь? Безумие! Но и оставаться… оставаться его пленницей навсегда? Хотя бы доберусь до подруги и смогу позвонить маме, а не только смски отправлять!

Отчаяние пересилило осторожность. Я перекинула ногу через подоконник, цепляясь за раму. Тело дрожало, живот казался вдруг таким уязвимым. Еще одно движение… Аккуратно…

Дверь в туалет распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Я замерла, окаменев, одной ногой уже снаружи.

Виктор стоял в дверном проеме. Не бежал, не кричал. Он стоял, рассматривая меня – мою ногу за окном, мое перекошенное от страха лицо, мои пальцы, вцепившиеся в раму. Его лицо было каменным. Только в глазах бушевал ураган – гнев, разочарование, и… боль.

— Лизавета, — его голос был тише шепота. — Слезай. Сейчас же.

— Виктор, я… — я попыталась что-то сказать, но язык заплетался.

— Я сказал, слезай, — он сделал шаг внутрь. Дверь закрылась за ним. — Прежде чем ты убьешь себя и нашего ребенка.

Его слова, холодные и точные, добили меня. Я попятилась, срываясь с раковины. Упала на кафельный пол, больно ударившись локтем. Слезы хлынули ручьем. Унижение. Страх. Осознание полного провала. И этот жгучий стыд – за себя, за свою глупость, за ребенка, которому я чуть не навредила.

Он подошел, не спеша. Встал надо мной. Его тень накрыла меня целиком.

— Ты думала, я отпущу тебя одну? Даже в туалет? — он спросил беззвучно, почти без эмоций. — Ты думала, я не вижу, как твои глаза ищут выход? Как дрожат руки? Я вижу все, Лиза. Всегда.

Он наклонился, его сильные руки подхватили меня, подняли на ноги. Он держал меня за плечи, его пальцы впивались в кожу сквозь ткань платья.

— Наш ребенок – это не только твоя прихоть! — он прошипел, прижавшись лицом вплотную к моему. — Это моя кровь! Моя плоть! Мое будущее! И ты… ты чуть не отняла его у меня! Ради чего? Ради своей глупой, детской жажды побега?!

Глава 18

Стыд от того визита к Сенькиной, от унижения в туалете и во время осмотра, горел во мне, как незаживающая рана. Но Виктор, казалось, забыл об этом. Или сделал вид. Его «забота» вступила в новую, удушающую фазу. Токсикоз, вместо того чтобы ослабнуть, разыгрался с новой силой. Каждый запах – еды, его одеколона, даже свежего постельного белья – вызывал волну тошноты. Тело отказывалось принимать что-либо, кроме воды и сухарей. А он видел в этом только одно: саботаж. Угрозу нашему ребенку.

На следующее утро я проснулась от знакомого спазма в желудке. Едва успев вскочить, я побежала в ванную, рухнула на колени перед унитазом. Горло жгло, слезы текли ручьем, тело выворачивало пустоту – желудок был свободным с вечера. Я сидела на холодном мраморе, прислонившись головой к прохладному фаянсу, дрожа от слабости и отвращения к себе. В дверном проеме возникла тень.

— Опять? — голос Виктора был холодным, без сочувствия. — Ничего не ела вечером, и вот результат. Ты сама себя доводишь, Лиза!

— Я не могу… — прошипела я, с трудом поднимаясь. — Меня просто выворачивает от всего.

— Не можешь или не хочешь? — он вошел, его взгляд скользнул по моему бледному, усталому лицу. — Ты думаешь, голодовкой навредишь мне? Ты навредишь только ребенку. И себе.

Он взял меня под локоть, поднял с пола с неприятной легкостью. Его прикосновение обожгло.

— Умойся. Одевайся. Завтрак ждет. Сегодня ты поешь. Обязательно.

Его тон не оставлял сомнений. Я послушно умылась ледяной водой, пытаясь смыть следы рвоты и слез. Надела еще одну из его «выборок» – мягкие брюки и свободную блузку, скрывающую мой и без беременности пухлый животик. В столовой наших апартаментов уже стоял поднос. И не просто с бульоном. Там была овсяная каша с ягодами, омлет с зеленью, тосты с авокадо. Вид еды, обычно аппетитной, вызвал новый спазм тошноты. Я сглотнула ком в горле.

— Сядь, — Виктор сел во главе стола с чашкой кофе, отложив планшет в сторону. Все его внимание было приковано ко мне. — Начни с каши. Она обволакивает желудок.

Я опустилась на стул, чувствуя себя на скамье подсудимых. Взяла ложку. Рука дрожала. Поднесла кашу ко рту. Запах теплой овсянки ударил в нос. Желудок сжался в протесте. Я отодвинула тарелку.

— Не могу. Прости. Запах… — я закрыла рот ладонью.

— Можешь, — он отпил кофе, его глаза не отрывались от меня. — Сделай глоток. Маленький. Ради него.

Ради него. Эти два слова звучали как заклинание. Как кнут. Я сжала ложку так, что пальцы побелели. Заставила себя зачерпнуть немного. Поднесла ко рту. Язык отказался принимать пищу. Я попыталась проглотить – комок полез обратно. Я выплюнула кашу в салфетку, закашлявшись.

— Лизавета! — его голос прозвучал резко, заставив меня вздрогнуть. — Это не игра! Ты должна есть!

— Я пытаюсь! — выкрикнула я, слезы снова выступили на глазах. — Ты не понимаешь? Меня РВЕТ! От всего!

— Потому что ты не ешь нормально! Потому что твой организм разбалансирован! — он встал, подошел ко мне. Его тень снова накрыла меня. — И ты исправишь это. Сейчас.

Он взял мою тарелку с кашей, сел на стул рядом со мной. Зачерпнул полную ложку.

— Открой рот.

Я замерла, не веря своим ушам. — Что?

— Я сказал, открой рот, — его голос был тихим, но от этого становилось только страшнее. — Ты не можешь сама? Я помогу. Ради ребенка.

— Виктор, нет… — я попыталась отодвинуться, но он положил свою свободную руку мне на затылок, крепко, не позволяя отклониться. — Не надо так…

— Надо! — он прошипел притягивая мою голову к себе. — Если ты не способна позаботиться о том, что внутри тебя, это сделаю я. Открывай!

Его пальцы на затылке сжались больно. Я зажмурилась, слезы покатились по щекам. Медленно, предавая себя, я открыла рот. Теплая, липкая каша заполнила его. Я почувствовала сладковатый вкус ягод, и тут же – спазм. Я попыталась выплюнуть, но его рука на затылке не пускала. Он прижал мою голову вперед.

— Глотай! — приказал он. — Не смей выплевывать! Глотай ради ребенка!

Я захлебнулась, слезы душили. Каша пошла вниз, тяжелым, противным комком. Желудок взбунтовался. Я закашлялась, пытаясь сдержать рвоту.

— Еще, — он зачерпнул новую ложку. — Быстрее.

— Нет… пожалуйста… — я молила, но он был неумолим. Ложка снова вошла в мой рот. Я глотала, давясь, сквозь рвотные позывы. Каждая ложка была пыткой. Каждое его приказание «глотай!» отдавалось болью в висках. Он кормил меня методично, безжалостно, как непослушного ребенка. Его глаза горели холодной решимостью. Это не было заботой. Это было насилие. Утверждение власти. Демонстрация того, что он контролирует даже этот интимный, отвратительный процесс.

— Вот так… — он пробормотал, когда полтарелки опустело. — Видишь, можешь, когда захочешь. Или когда тебя заставят. Теперь омлет.

Он сменил тарелку. Запах яиц и зелени ударил в нос с новой силой. Желудок, и так на грани, сжался в спазме.

— Виктор, нет… — я застонала. — Пожалуйста… меня сейчас вырвет…

— Не вырвет, — он отрезал. — Ты будешь терпеть. Ради ребенка. Открывай.

Новая ложка. Яичная масса. Я зажмурилась, глотая сквозь спазмы, сквозь слезы. Он не спешил. Давал проглотить одну ложку, потом подносил следующую. Его рука на моем затылке была железной. Я чувствовала его дыхание на своем лице, слышала его ровные, спокойные вдохи на фоне моего хриплого, сдавленного плача. Унижение было полным. Абсолютным. Он стирал меня. Делал послушным сосудом для его воли. И все под священным знаменем «ради ребенка».

— Последний кусочек, — он поднес к моим губам ломтик авокадо на вилке. — Держись, Тучка. Ради него.

Я открыла рот. Авокадо скользнул внутрь. Маслянистый, нежный вкус. Но для меня – яд. Я сглотнула. И тут же почувствовала, как все съеденное поднимается обратно. Волной. Неудержимо.

— Ох… — я успела простонать, вскочив, рот наполнился слюной и горечью.

Я не добежала до ванной. Рвота хлынула фонтаном прямо здесь, на роскошный белоснежный ковер. Теплая, липкая масса каши, омлета, авокадо. Я падаю на колени, судорожно срыгивая, захлебываясь, слезы и слюни текут по подбородку. Позор. Унижение. Полный крах.