Отражение

Отражение.

Звонок раздался, когда Лена переворачивала оладьи. Я запомнил этот момент, потому что она стояла у плиты в своём вылинявшем фартуке с подсолнухами, а на сковороде шипело масло, и кухня пахла ванилью и тестом. Обычное субботнее утро, двадцать третье июня, без семи минут девять. Телефон лежал на столе экраном вниз, вибрируя.

— Сомов, — привычно ответил я, не отводя взгляда от Лениной спины.

Голос Прохорчука, моего непосредственного начальника, звучал не так, как обычно. Полковник, даже поднимая людей среди ночи, всегда говорил ровно, будто диктовал телеграмму. Сейчас же в его интонации проскальзывало нечто, чего я за двадцать два года службы не слышал ни разу.

— Андрей Степанович, нужно срочно. Через полтора часа вертолёт с аэродрома. Группу я уже собираю.

— Что случилось?

Он замолчал. Не выдержал паузу, а именно замолчал, словно подбирал слова и не находил подходящих.

— Яхта. В акватории Сочи, милях в девяти от берега. Принадлежит Кириллу Антоновичу Вагнеру, сыну того самого Вагнера.

Того самого Вагнера я знал. Точнее, знал о нём, как знает любой оперативник краснодарского управления. Девелопер, совладелец нескольких портовых терминалов, человек из того слоя, где телефонный звонок стоит дороже, чем вся моя квартира на Красноармейской.

— Пропали люди?

— Люди… — снова запнулся Прохорчук. — Слушай, Андрей Степанович, я и сам толком не пойму. Спасатели там побывали. Рыбаки вызвали, так как яхта дрейфовала. Так вот, спасатели по рации такое несут… Я с командиром катера лично разговаривал. Мужик с двадцатилетним стажем, а бормочет, как школьник, который привидение увидел. Говорит, там всё неправильно. Именно так и сказал. Всё неправильно. И ещё говорит, люди на борту.

— Так пропали или на борту?

— Вот в том и дело. Собирайся. Подробности на месте.

— Игорь Семёнович, хоть что-то конкретное? Мне людей поднимать, ресурсы задействовать. Если террористическая угроза, одна схема. Если криминал, другая. Я вслепую лететь не хочу.

— Не террористическая. Скорее всего, не криминал. Я не знаю, что это, Андрей Степанович. Командир спасательного катера, Фёдоров, ты его, может, помнишь по новороссийскому делу, он мне по телефону минут пять объяснял и так ничего толком не объяснил. Говорил про надписи. Что надписи на яхте какие-то не такие. Потом замолкал, начинал заново. Я его спросил прямо: есть опасность? Он ответил: нет, опасности нет. Но голос у него при этом дрожал.

— Понял.

— Не понял. Но поймёшь, когда увидишь. Вертолёт в десять двадцать, аэродром «Южный». Группа твоя, состав на твоё усмотрение, но Савченко бери обязательно, если там электроника, он пригодится.

— Принял.

Я положил телефон. Лена обернулась, и по её лицу я понял, что она уловила суть. Но на этот раз она не кивнула молча, как делала обычно.

— Опять? — произнесла она, и в голосе зазвенела знакомая нотка, которая за двадцать шесть лет брака ничуть не притупилась. — Суббота, Андрей. Суббота. Мы договаривались, что ты возьмёшь отпуск в июле. В июле, ты помнишь?

— Помню. Конечно, помню, Лена.

Она поставила тарелку с готовыми оладьями на стол чуть резче, чем следовало, и фаянс стукнул о клеёнку. Я заметил, что оладьи получились идеальные, золотистые, с чуть хрустящими краями, именно такие, какие она научилась делать ещё в первый год нашей совместной жизни, когда мы жили в однокомнатной квартире на Ставропольской и считали каждую копейку.

— Я бронировала Абхазию. Я уже даже задаток перевела. Двадцать тысяч, между прочим.

— Лена… — Не «Ленкай» мне. Три года без отпуска, Андрей. Три. Я считала. Последний раз мы ездили в Анапу в двадцать первом, и ты тогда через четыре дня уехал, потому что кто-то опять кому-то позвонил. Я одна на пляже как дура сидела.

Она стояла со сковородой в руке, и оладьи на тарелке остывали, покрываясь матовой плёнкой. Я посмотрел на неё, на морщинки вокруг глаз, на поджатые губы, на начинающие седеть волосы, которые она перестала закрашивать. Женщина, которая двадцать шесть лет ждёт мужа, отлично знающая, что ждать придётся снова.

— Это серьёзное, — попытался я тихо оправдаться.

— У тебя всегда серьёзное.

— Лена, там люди.

Она с грохотом поставила сковороду на плиту. Повернулась к окну. Помолчала. За окном нашей квартиры на третьем этаже шумел проспект, проезжали машины, где-то во дворе лаяла собака, громко с кем-то разговаривал сосед под нами.

— Иди, — сказала наконец, не поворачиваясь. — Только оладьи я выкидываю.

Я видел, как напряглась её спина, как пальцы правой руки сжали край фартука и скомкали ткань с подсолнухами. Она стояла так, что свет из окна падал на её профиль, и я вдруг с болезненной отчётливостью осознал, что она постарела. Не вообще, а именно за последние три года, пока я пропадал на работе. Морщинки у глаз стали глубже, уголки губ опустились, и во всей её фигуре поселилась та усталость, которая не проходит после сна.

— Не выкидывай. Съешь сама.

— Я не хочу сама. Я хотела с тобой позавтракать. В субботу. Как нормальные люди.

Я подошёл, коснулся её плеча. Она не отстранилась, но и не повернулась.

— Отпуск будет. В июле.

— Ага.

Она не поверила. Я, честно говоря, тоже.

В спальне я стянул домашние штаны и майку, натянул джинсы и серую льняную рубашку, которую Лена купила мне в прошлом месяце. Форму я не носил уже лет десять, так как в нашей работе она только мешает. Проверил удостоверение, сунул в нагрудный карман рубашки, подхватил рабочий рюкзак, всегда собранный, всегда у входной двери.

Оладьи я так и не попробовал.

Уже на пороге, завязывая шнурки, я услышал, как Лена включила воду на кухне. Она всегда так делала, когда не хотела, чтобы я слышал, что она плачет. За двадцать шесть лет я выучил этот приём наизусть. Звук воды бьёт в раковину, перекрывая всхлипывания. Я мог бы вернуться. Мог бы обнять её, сказать что-нибудь. Но вместо этого я тихо закрыл дверь и пошёл к лифту, потому что люди, которые ждали на яхте, живые или мёртвые, не могли подождать, пока я стану хорошим мужем.