Отражения Бездорожья

Пролог. Перевёрнутый указатель

В вязком свете жёлтых фар автоцистерна ползла по мокрому асфальту трассы А-107, словно усталый стальной кит, забытый в судоходном канале. Шофёр-дальнобойщик Серёга Цыбин моргал тяжёлыми веками, пытаясь удержаться между белых линий. В кабине пахло горячей резиной и табачным пеплом; пепельница переполнялась окурками, каждый крошечный фитиль напряжения вспоминал о том, что кофе закончился ещё двадцать километров назад. Радиоприёмник ловил лишь слабые отсветы дальних станций, бегущие по шкале, как бледные привидения городов, где по-прежнему светились окна круглосуточных забегаловок.

Он щёлкнул тумблер — зашипело что-то странное: низкий женский стон, плавный, будто выдох на заднем сиденье. Серёга криво усмехнулся: «Да уж, FM-камасутра». В динамиках прорезался хрип белого шума, шершавый, как наждачная бумага по барабанным перепонкам. Он крутанул ручку громкости, и вдруг треск оборвался визгом тормозов: из тумана вынырнула поворотная стрелка «ДАЧИ 4 км».

Навстречу объявилось ничего — только пустота мокрого воздуха, где капли дождя казались вспыхивающими и гаснущими кометами. Цыбин дёрнул руль, грузовик взвыл, правым бортом сорвав знак с тонкого столба. Металлический скрежет, как вскрытие огромной консервной банки, разорвал ночное шоссе. Цистерна глухо детонировала подвеску, осела всеми шестью осями, водителю вдавило грудь в ремень.

Когда он, матерясь, вывалился из кабины, выяснилось: стрела теперь указывает не вправо, на привычный просёлок, а в левую сторону, где асфальт подходил вплотную к глухому лесу. На смятом щите красовался кровавый отпечаток ладони — может, его собственный, а может, чей-то чужой. Из темноты коллайдера, много километров под землёй, как ему почудилось, вспыхнуло бледное синее свечение. Оно длилось секунду, но хватило, чтобы слоистый туман подсветился изнутри и показал Цыбину то, о чём он позже не смог рассказать ни одному следователю: тени, двинувшиеся среди сосен, будто декорации, ожившие в немом немигающем кино.

В эфире радио снова шевельнулся голос, застонал длинно, медленно, с чувственным дрожанием. Шофёр зажал уши, но звук раздался уже внутри головы. В мгновение августовского электрического разряда Серёга вспомнил всех, кого когда-то любил и предал: жену, сбежавшую с тренером по фитнесу, сына, которому не хватало его походов по квартирам на юге, и дочку-первоклассницу, что недавно покрасила волосы в пунцовый, назло строгим школьным правилам. Ему показалось, что женский шёпот выдыхает имя дочки, и в этот миг он растерял последние крупицы мужества.

К утру инспекторы ГИБДД обнаружат пустой бензовоз с разбитой кабиной и погнутым указателем. Хозяина не найдут; будут бродить собаки, роясь в осыпавшемся придорожном гравии. Следователь сделает пометку в деле: «Водитель мог покинуть место происшествия в состоянии аффекта». Но никто не уделит внимания тому, что стрелка знака аккуратно перевёрнута на 180 градусов. И никто не заметит тихого, едва различимого гудка глубоко под землёй, где старые тоннели коллайдера уже много лет спят консервированным сном.

Глава 1. Лабиринт фар

Густая морось подвешивалась над трассой ровно на высоте фар, упираясь в стекло лобового, словно кто-то держал на дороге прозрачный потолок. Менеджер среднего звена Константин Волков щурился, чтобы погасить рябь усталости: экран смартфона мигал уведомлениями, будто крошечным сердцебиением большого города, который отступал за его спиной. В наушниках шёл последний voice-call, где приглушённые корпоративные голоса обсуждали провал презентации. Когда линия внезапно оборвалась, Константин почти возликовал — тишина стала подарком. Он снял гарнитуру, бросил её на пассажирское сиденье, рядом с забытой коробкой суши и журналом, который не открыл ни разу.

«Ещё сорок минут до дачи», — подумал он и погладил рулевое колесо, как будто мог тем самым ускорить старенький «Опель». Спина нывала, веки наливались свинцом. Ему грезилось, что жена Анна мурлыкает ему в ухо, как в те безумные ночи, когда они оставались в офисе совсем одни и засовывали расчёты в ящики, чтобы расчётливо раскинуть тело друг друга на гладкой панели переговорного стола. Он почувствовал легкий отклик в низу живота и хмыкнул: недосып и гормоны непрошено смешались.

Дальний свет выхватил сожжённый километровый столбик и пустую автобусную остановку с ржавой крышей. Здесь дорога уходила в левый поворот — туда, где на обочине когда-то торговали клубникой. Но GPS на экране смартфона дёрнулся, стрелка маршрута зависла, потом пропала вовсе. Связь исчезла.

Константин ругнулся, однако в тот же миг увидел белый дорожный знак: «ДАЧИ 4 км». Он помнил этот указатель, но стрелка всегда направляла вправо, на бетонку. Теперь она смотрела в лево. «Наверное, раньше не замечал», — промелькнуло в голове.

Решение родилось на границе сонливости и бессознательного желания закончить поездку: он резко выкрутил руль. Шины взвизгнули, машина юзом скользнула на узкий просёлок, где колея блестела болотной чёрной смолой. В нескольких метрах впереди туман был густ, как мокрое одеяло. Фары рисовали два конуса света, соединявшихся в горизонтальную восьмёрку — словно на дороге притягивались далекие фонари другого мира.

В грудную клетку будто вбили ледяной кол, когда разрывающая зевота прервалась внезапным дежавю: в зеркале заднего вида мелькнула Анна, склоняющая голову, тянущаяся пальцами к пуговицам блузки. Ткань медленно разъехалась у ней на груди; кружево черного бюстгальтера блеснуло, будто тайный жест. Он моргнул, и отражение исчезло, оставив лишь собственный потускневший взгляд.

Кроны деревьев сомкнулись над дорогой, авто слепо барахталось в мотыльковом облаке. Константин приоткрыл боковое стекло: летний воздух отрезал душный салон порцией сырости и запаха смолистой коры. Ремень безопасности скользнул по бедру, словно чужая рука на ширинке. Вздрогнув, он поспешно приподнял пряжку, втягивая живот, но ощущение оставило остаточное тепло.

Туман за спиной вдруг плотно сомкнулся, погасив огни трассы. Он решил остановиться и проверить координаты, всё ещё надеясь, что спутники соизволят вернуться. Щёлкнул аварийкой, выдав оранжевые вспышки, похожие на сердцебиение. Двигатель глухо тарахтел; в салоне пахло бензиновым выхлопом.

Когда он вышел, встряхнув затёкшие ноги, дорога растворилась позади, будто кто-то стёр её ластиком. Два метра асфальта — и дальше сплошная стена влажного молока. Он протянул руку — пальцы словно опустились в холодную сыворотку. Ни огней города, ни жужжания шоссе. Только тишина, настолько плотная, что барабанные перепонки подрагивали.

Из глубины леса донёсся стон, женский и шёлковый, напоминающий ранний утренний шёпот Анны, когда она просыпается и тянется сквозь сон. Константин ощутил, как позвоночник слипается от страха и вожделения одновременно. Казалось, ночь подглядывает, дразнит, выстраивая лабиринт из света фар. Он попытался вспомнить, зачем едет — бабушка Анны, семейный вечер, разговоры о рассаде и пирогах. Но сейчас всё это казалось смешным, почти нелепым декором на сцене, где главный актёр внезапно забыл свою реплику.

Фары автомобиля начали мигать автоматически — датчик напряжения жаловался на разрыв цепи. Свет плясал по стволам сосен, выхватывая то детскую куклу без головы, лежащую лицом в гравий, то дорожно-строительный конус, приборочно оранжевый и одиночный.

На телефон упало push-сообщение без текста, один только значок бумажного самолётика, будто пустой исходящий конверт. Константин нажал, но экран остался чёрным. Внутри чернил отражалась его собственная фигура — глаза дикие, лицо в каплях пота. И там, за его левым плечом, стояла Анна. Полу-Анна: силуэт, очерченный светом фар. Она смотрела прямо в глазок камеры, безмолвно двигала губами, а из-под мокрых прядей стекали дорожки воды на обнажённые ключицы.

Он резко обернулся — пусто. Только туман. Телефон в руках вспыхнул и погас. Константин отдёрнул ладонь, будто аппарат прижёг кожу, и прошептал: «Чёрт…». Сердце грохотало, как барабанная дробь детского лагеря, где он когда-то, в далёком девяностой пятом, пугал других пионеров страшилками.

Фраза сама пришла в голову: «Fear can’t kill you, but…» (Страх не может убить тебя, но...). Электронная панель приборов моргнула, словно подтверждая цитату, и машина заглохла окончательно. Тишина стала абсолютной.

Лабиринт фар, мигнув напоследок, исчез, оставив героя наедине с первым, но не последним нарушением маршрута.

Глава 2. Тоннель 13

Поначалу он пытался завестись снова. Щёлкнул ключом — безрезультатно. Стартер каркнул и затих. Батарея разряжалась, словно его собственная энергия вытекала через пальцы на пластиковый руль. Константин ударил ладонью по приборной панели, и в этот миг радио ожило шершавым треском. За мгновение до того, как звук стал различимым, он почувствовал, будто что-то обвивает его плечи — ремень безопасности затянулся, сдавливая грудь. Резкая память: те ночи с Анной, когда она просила сцепить её запястья галстуком, а потом, дрожа, шептала о границах удовольствия и боли. Он вдохнул так глубоко, что пересчитались рёбра, и ощутил сладкий ток страха.

Из динамика вырвалось: «Костя, ты слышишь?». Голос жены трещал помехами. Связь казалась старой плёнкой, перекрученной в катушке. Он схватил микрофон гарнитуры.

— Я слышу. Чёрт, Анна, GPS пропал, у тебя всё нормально?

— Я уже почти у бабушки. Сигнал ужасный. Ты далеко?

Он посмотрел на темноту. Ни одной опорной точки.

— Сорок минут, наверное, — соврал, — но машина сдохла.

Перед тем как добавить: «Кстати, меня вызвали завтра в офис, премия, кажется, пролетает», он сглотнул. Лгать проще. Так он спасал себя от её разочарования сотни раз. И сейчас повторил:

— Но премия мою группу вытянет, без проблем.

В эфире прошёл скрежет. Помехи вдруг затихли, и он расслышал глубокий женский вздох — именно тот, от которого в офисе кровь бросалась в лицо, когда Анна царапала ногтями столешницу.

— Костя… — прозвучало тянуще-тягуче, почти эротично, — правда ли это?

Ремень безопасности, словно ответственный судья, стянулся сильнее, впиваясь в рёбра — скорее ласка с ногтями, чем обряд безопасности. Он надавил большим пальцем на кнопку фиксатора; ремень не отпустил.

— Конечно правда, — процедил он.

Внутри панели что-то щёлкнуло. Свет приборов мигнул, выхватив из темноты узкую дорожную жилу, уходившую вперёд. Не просёлок — глухой тоннель вентиляционного ствола. Дорога была выложена широкими металлическими листами, между ними сочились ржавые стыки, отражая блики. Над полосой исчезшего леса поднимались шпалы железобетонной арки — когда-то так укрепляли вентиляционные шахты для тоннелей коллайдера. Константин ощутил странное: вместо привычной земляники пахло мокрым металлом и грязью метро.

Он выжал сцепление, завёлся на спуске. Двигатель опустил голос, будто покорно признал нелогичность происходящего. Автомобиль въехал в Тоннель 13 — табличка, красивая алюминиевая, разбитая камнем, покоилась у входа.

Пятьдесят метров тянулся амнион темно-серой стали, блестящей, как влажная плоть. Константину мерещилось, что стены живут, медленно пульсируя. Он держал 5 км/ч, боясь, что колёса сорвутся в какую-нибудь шпалу. Внутри тоннеля было тепло и тихо, а высокие лампы на потолке мигали каждые шесть секунд, рождая морзе-коды загадочных писем.

Из динамика снова зашипело. Анна:

— Тебе не кажется, что мы заблудились в чём-то важном?

— О чём ты?

— О премии. И о том, что ты… любишь себя больше, чем меня.

Он ударил ладонью по кнопке mute, но помехи продолжали шептать: «Больше… больше… больше…». Ремень приподнялся и коснулся бедра. Он вскинул руку, струя адреналина. На секунду образ показался сладким. Несдержанным. Он чувствовал, как тело, натянутое до предела, дрожит на границе паники и эрекции.

Стенки туннеля становились гладче; металл под шинами превратился в какую-то полированную поверхность. Ощущение сцепления исчезло, словно машина плыла по ртути. В один момент зеркало заднего вида угостило его ещё одним, почти достоверным фантомом: пара фар за спиной, как угоняющийся поезд. Они приближались, но исчезали, лишь стоило ему моргнуть.

Дорога впереди заканчивалась тупиком — масляной дверцей вентиляционного шлюза. Как только Константин пригасил фары, чтобы различить выцветшую надпись «С-7 service», позади вспыхнули те самые чужие фары. Он развернуться не успел: замкнутый пространства тоннель давил. На панель алым загорелась пиктограмма двигателя, мигнув цитатой: «Fear can’t kill you… but it makes you lie».

Он медленно вышел из машины, оставив дверцу открытой, чтобы лампа салона давала хоть каплю света. Ремень безопасности наконец поддался — выбросил его из железных ладоней. Стояла внезапная влажная жара. Воздух пах старой мазутной пленкой, как в заброшенной котельной.

Через десять шагов он коснулся пальцами стены и почувствовал мягкий, почти бархатный металл. Шум крови стучал в ушах, выслушивая ритм, схожий с дыханием своей жены, когда она едва коснётся зубами мочки — смешок боли в эротике.

Далеко в глуши туннеля щёлкнул выключатель, и лампы впереди легли в линию, обозначая новый отрезок пути. Дорога не закончилась — она изгибалась в сторону, словно кто-то вынул кресало из железа, вытянув туннель дальше, чем можно было бы построить по нормам.

Константин облизал пересохшие губы, занёс ногу через поребрик техничного проёма. Бортовую сумку повесил на плечо, кромешный страх и озноб возбуждения смешались до бешеной силы. Он понимал, что врёт не только Анне — врёт себе. Но впереди ждала правда. А может, ложь, которая станет реальней любой честности.

В глубине стен что-то штурмило. Он слышал, как две параллельные реальности скрежетали, пытаясь накрыть друг друга. Одновременно с этим ремень безопасности в машине вернулся в исходное положение — тихий, покорный; словно ничего не случилось. Только трещина на стекле, которую он точно не помнил, прорезала ветровое стекло, как молния.

Тоннель 13 втянул его окончательно, и сзади, там, где должна была быть дорога, сомкнулся железный зев.

Глава 3. Дом-скелет

На выходе из туннеля воздух изменился. Больше не было жара; веяло сыростью ранней весны, хотя по календарю стоял август. Впереди колыхался сумрачный посёлок недостроенных коттеджей. Каждая коробка из белого газобетона имела пустые глазницы окон; внутренности её выкрикивали ржавой арматурой. На въезде висел потрёпанный рекламный баннер «Осеёв Парк — твой идеальный уик-энд», где улыбчивая семья, чуть переэкспонированная, держала лопаты для посадки туй.

Константин оставил машину под гудящей ЛЭП, хотя за всё время она не издала ни одного искры. Он взял фонарь, включил мобильник — он оказался мёртв. Дождь набегал тонкими иглами, но когда луч света прошёл по небу, капли будто застывали в кадре, оставляя следы, словно кометные хвосты — slow-motion, подаренный какой-то потусторонней киноплёнкой.

Первый дом-скелет стоял полубоком, одна стена уехала вниз по склону, образовав щель между кладкой и фундаментом. На бетонном крыльце валялся наполовину разложившийся баннер-листок с графиком ипотечных платежей. «Гибкий график, низкий процент» — смешно. Внутри пахло пылью, мокрым цементом и старым, как смерть, грибком.

Когда Константин ступил внутрь, пол треснул под ногой в самом добросовестном месте, словно приветствуя. На втором этаже, куда вела лестница из временных досок, он услышал тихий, размеренный скрип — будто кто-то раскачивался на пружинах старинной кровати. Шея покрылась гусиной кожей, и всё же он поднялся.

Комната сверху оказалась почти пустой: единственный пыльный матрас, пара пластиковых вёдер, пачка плиточного клея. На матрасе лежала женская сорочка цвета чайной розы, ткань обволакивала воздух полынным запахом чужих духов. Он поднял её, и в том же мгновении где-то под ребрами щёлкнула старая пружина ревности: Анна когда-то покупала подобное бельё в Милане, во время командировки, и целый месяц Константин представлял её в этой тонкой ткани, пока она делала отчёты в гостиничном номере. Он прижал сорочку к лицу, вдохнул затхлый аромат и сразу отошёл от матраса, будто пойманный на краже.

На стене мелом были написаны смутные символы. Почерк размашистый, мужской. Цифры, стрелки и короткая надпись: «Не смотри назад больше пяти». Он ещё не знал, что это предупреждение-пирог, оставленный прорабом — первым Эхо-человеком, — но интуитивно почувствовал: лучше не оборачиваться.

Он прошёл до конца комнаты; шаги эхом разносились по перекрытиям. Фонарь поймал движение. На балконе стоял высокий мужчина в строительном каске. Наклонённое на бок лицо зияло окровавленной щелью щеки. Он постучал мелком по бетонной стене, оставив ещё одну стрелку, но — с замедлением, будто время вокруг фантома шло медленнее. Волков застыл; сердце погнало кровь жаркими парами. Только рефлекс позволил сделать шаг назад, хотя хотелось кричать.

Прораб повернул голову, и медовый свет фонаря отразился во впадине, где должен был быть глаз. Но фантом остался безмолвен. Он лишь повторил жест рукой, будто смоделировал зеркальное движение Константина с четырёхсекундной задержкой. Тот поднял руку — фантом поднял. Опустил — фантом повторил. И после каждого жеста арматурой выстреливала капля крови, стуча на бетон.

На матрасе сорочка чуть шевельнулась — от сквозняка или от чего-то большего. Ткань прилепилась к полу, будто кто-то невидимый лёг рядом. Константин почувствовал запах женской кожи с остатками пота после долгой ночи и ощутил прилив, нелепый и неподходящий. Грудь прожгла вина: чужие фантазии в доме-призраке.

Шорох снизу вернул его. Скрипнула лестница. Ощущение чужого присутствия подбиралось к пяткам. Он бросил сорочку, шагнул к выходу и спрыгнул через пролом в балконе прямиком на мокрый газон, выбитый дождём. Спина пошла мурашками, но на удивление — без боли.

Обнаружив дверцу подвала, он поколебался. Эхо-прораб исчез, будто его и не было; возможно, стоило проверить подвал. В полутьме зубы арматуры пролезали из перекрытий, будто заржавевшие клыки. «Да пошло оно», — решил он наконец и пошёл прочь, чувствую, как мокрая сорочка шлёпает по пояснице — ткань, которую он всё-таки ухитрился засунуть в карман. Он не мог понять, когда это сделал.

Ветер усилился, засвистел в пустых оконных глазницах. Над посёлком раздался первый рокот далёкого грома, будто под землёй снова включился замороженный коллайдер. Константин ускорил шаг, направляясь к дальней линии домиков, за которыми, согласно плану прошлого девелопера, должно быть искусственное озеро. И он не замечал, что за каждым его движением, с четырёхсекундной задержкой, следует красноватый фантом прораба, всё ещё стучащий мелом по стене оставленного дома-скелета.