Отсроченное завтра

Пролог.

Все говорят, что первая любовь похожа на вспышку молнии — ослепляет, греет, но быстро гаснет, оставляя после себя лишь воспоминание о свете и легкий запах озона. Я бы сравнила ее с падением стеклянного шара. Ты держишь его в ладонях, завороженный идеальной формой, игрой света внутри, холодной и абсолютной гладкостью. Он такой хрупкий, что дух захватывает, и в то же время кажется вечным, застывшим в своем совершенстве. Ты знаешь, что одно неловкое движение, один резкий звук — и он разобьется на тысячи невообразимо острых осколков. Но ты не веришь, что это возможно. Не хочешь верить. Потому что не можешь представить мир без этой хрустальной гармонии в своих руках.

А потом он падает.

Не со зла. Не нарочно. Просто жизнь оказывается сильнее твоих дрожащих пальцев. И вместо прекрасного, сложного мира у тебя на ладони лежат осколки. Они отражают тебя — десятки, сотни искаженных, перекореженных, плачущих лиц. Они впиваются в кожу, оставляя глубокие, рваные раны, которые болят даже спустя годы. Боль от них — не жгучая и быстрая, как от ожога. Она тупая, ноющая, вечная. Фантомная. Потому что каждый раз, глядя на затянувшиеся шрамы, ты вспоминаешь, какой невероятной, ослепительной, всепоглощающей была эта вещь до того, как ты ее разбил.

Ты собираешь эти осколки, пытаешься склеить, вернуть былую форму. Но это невозможно. Ты лишь ранишься снова и снова, пока не понимаешь, что единственный способ спастись — аккуратно сложить все эти острые кусочки в коробку, закрыть крышку и убрать в самый дальний угол памяти. Не чтобы забыть. А чтобы научиться жить с этим. С тем, что идеальная картина твоего счастья никогда не будет цельной. В ней навсегда останутся трещины, швы и пустоты, сквозь которые будет свистеть ледяной ветер одиночества.

Его звали Лев. И он был моим стеклянным шаром. Моей первой и самой настоящей любовью. Историей, которую я пытаюсь рассказать не для того, чтобы вызвать жалость или слезы. А для того, чтобы понять саму себя. Чтобы найти в этом хаосе боли тот самый смысл, который он так яростно искал в каждом кадре своей жизни. Чтобы доказать, что даже самое разбитое стекло, если на него упадет свет, может рассеять его на миллионы крошечных радуг.

Это не красивая сказка. Это наша правда. Грубая, неудобная, местами невыносимая. Это история о том, как любовь становится спасением и тюрьмой, как вдохновение граничит с безумием, а красота оказывается лишь другой стороной разрушения. Это история о том, как два одиночества нашли друг друга в холодном осеннем городе и как этого оказалось одновременно и слишком много, и слишком мало.

Он научил меня видеть красоту в трещинах на асфальте, в призрачных отсветах уличных фонарей на мокром булыжнике, в молчании заброшенных мест. Он показал мне, что мир — это бесконечная коллекция мгновений, каждое из которых можно поймать и остановить, если смотреть достаточно внимательно. Но он не научил меня самому главному — как остаться в этом мире, когда тот, кто был твоими глазами, исчезает.

И теперь, спустя годы, я по-прежнему ловлю себя на том, что ищу его лицо в толпе. Вижу его профиль в причудливых изломах ветвей голых деревьев против вечернего неба. Слышу отголоски его смеха в шуме прибоя. Он стал тем самым осколком, который засел глубоко в сердце и который уже не вынуть, не убив себя окончательно.

Эта история — моя попытка вынуть его. Аккуратно, бережно, не торопясь. Посмотреть на него при свете дня и понять, что же это было. Искра жизни или долгое, медленное прощание?

Я предупреждаю сразу: конца у этой истории не будет. Потому что история любви не заканчивается смертью. Она заканчивается только тогда, когда умирает последний, кто помнит. А я помню все. Каждое слово. Каждое прикосновение. Каждую слезу. И тот последний, пронзительный взгляд, полный тишины и обреченности.

Итак, начнем. С самого начала. С того дня, когда осень только вступала в свои права, а я еще не знала, что значит — любить по-настоящему. До боли. До разбитого сердца. До самого стеклянного дна.