Падение

Глава 1.

Я распахнул глаза и задохнулся. Ледяной пот стекал по вискам, а тело била мелкая, противная дрожь, будто через меня пропустили слабый разряд тока.

В голове всё еще эхом отдавался её хрип. Ей ломали трахею, выкручивали руки… Она кричала. Надрывно, страшно выкрикивала имя сына, который в этот момент безмятежно спал в коляске.

Казалось, в ту минуту умирал я, а не она.

— Ариэль? Ты уже встал? — донесся из-за двери голос матери.

Я приподнялся на локтях, тяжело сглатывая застрявший в горле ком. Рука на автомате нащупала телефон на тумбочке. 7:00. Понедельник.

— Да, мам. Встал. Скоро спущусь, — отозвался я. Голос был сухим и чужим, но я списал это на резкое пробуждение.

После спешного душа я спустился на кухню, где утро уже шло полным ходом. Мать порхала у плиты, отец, скрывшись за разворотом газеты, потягивал черный кофе. Никогда не понимал его страсти к этой горькой бурде, от которой сводит язык. Рядом Одри увлеченно топила ложкой хлопья в молоке. Заметив меня, она просияла и дернула отца за рукав.

— Пап, пап! Ари проснулся! — её звонкий голосок подействовал лучше любого контрастного душа.

Отец лениво опустил газету. Его взгляд я знал наперечет: сейчас начнется лекция об экзаменах и вреде мотоциклов. Банально, привычно, терпимо.

— Ариэль, ты снова не спал? — спросил он неожиданно спокойно.

— Почему же… Спал, — я прошел к тостеру, стараясь не встречаться с ним глазами.

— Сколько?

— Часа два.

Я засунул хлеб в прорези тостера и нажал на рычаг.

— И это, по-твоему, нормально? — в голосе отца прорезались строгие нотки. Я невольно напрягся: когда он спокоен — жди беды.

— Мне хватает. Не думаю, что стоит на этом зацикливаться, — я развернулся, привалившись спиной к столешнице.

— Ариэль, тебе не пятнадцать. Пора перестать вести себя как подросток.

— Эдгар! — мама резко обернулась, не выпуская лопатку из рук. — Ну что за привычка начинать утро с допроса? Ему восемнадцать, оценки в порядке, пусть распоряжается своим временем сам.

— Да, только из участка его забирать снова мне, — буркнул отец.

В памяти всплыл тот единственный случай, за который он теперь будет цепляться вечность. Николас тогда в очередной раз страдал по бывшей, а я просто забирал его из бара. То, что нас подгребли вместе с толпой подвыпивших парней — чистая случайность.

— Вспомни себя в его годы, Эдгар, — примирительно добавила мама.

— Маргарет, ты вечно его защищаешь.

Тут он был прав. Мама была моим вечным адвокатом, даже когда дело казалось заведомо проигрышным. Пока они обменивались колкостями, я быстро соорудил два сэндвича. Поем по дороге, в этой душной атмосфере «судебного заседания» кусок в горло не лез.

— Ари, а ты придешь на мое выступление? — Одри снова переключила внимание на себя.

— Конечно, — я улыбнулся ей, и это была, пожалуй, единственная искренняя улыбка за утро. — Такое событие я не пропущу.

Её глаза засияли так ярко, что мне на миг показалось, будто в кухне включили дополнительный прожектор.

Я вышел на улицу. Конец мая обещал тепло, но Ревелсток жил по своим правилам: колючий ветер всё еще пытался пробраться под куртку. Наш городок всегда казался мне застывшим во времени. Узкие улочки, пахнущие старым деревом дома и горы на горизонте, которые словно охраняли нас от остального мира — или не выпускали наружу. Здесь все знали всех, и любой чужак выглядел как клякса на чистом листе. Иногда мне до безумия хотелось бросить всё и уехать в мегаполис, где жизнь несется со скоростью звука. Но, глядя на тихую реку, петляющую между холмов, я понимал: Ревелсток уже пророс в меня корнями.

У остановки, как обычно, маячил Николас. Завидев меня, он замахал руками так энергично, будто спасал тонущий корабль.

— Эй, брат, ты сегодня припозднился! Снова бессонница? — в его голосе иронии было больше, чем сочувствия.

— Ага, типа того, — я пожал ему руку.

Ник пригладил светлые волосы и уселся рядом на лавочку. По его лицу было видно: сейчас польется поток новостей.

— Что на этот раз? — вздохнул я.

— Да так… Ты снова в гараже пропадал?

— Мотоциклу нужен ремонт после тех гонок.

— О да! Но оно того стоило. Видел бы ты лицо Джеймса, когда ты его уделал. Он же считал себя королем трассы! — Ник светился так, будто это он пришел первым.

Подошел автобус. Мы привычно заняли места: Ник у окна, я с краю. Он предсказуемо забыл про завтрак — этот парень никогда не ел дома, чтобы потом весь день жалобно ныть о голоде. Именно поэтому в моем рюкзаке сегодня лежало два сэндвича вместо одного.

Автобус качнулся, трогаясь с места, и Николас тут же принялся выбивать на колене какой-то рваный ритм. Его пальцы не знали покоя — они вечно были в движении: то крутили колпачок ручки, то поправляли шнурки, то, как сейчас, чеканили невидимый бит.

Я молча выудил из рюкзака сэндвич, завернутый в фольгу, и протянул ему.

— О-о-о, Ари! Ты просто святой, честное слово! — Глаза Ника вспыхнули тем самым щенячьим восторгом, за который в школе его в шутку сравнивали с золотистым ретривером.

Он вгрызся в еду, одновременно пытаясь рассмотреть что-то в окне. Николас Синклер был воплощением хаоса, заключенным в оболочку восемнадцатилетнего парня. Мы дружили со средней школы, и за это время я научился понимать его «птичий» язык, где мысли скакали с темы на тему быстрее, чем летит мяч в его любимом баскетболе.

— Слушай, — прошамкал он, не переставая жевать, — а ты видел, что Мелисса выложила в сторис? Ну, та, из параллельного, с которой мы на прошлой неделе в кино... или не в кино... в общем, неважно! Она такая классная, Ари. Я думаю, это оно. Ну, в смысле, любовь.

Я едва заметно улыбнулся. У Ника «любовь» случалась примерно раз в две недели. Он влюблялся импульсивно, всем сердцем, бросаясь в чувства как в омут, и так же искренне недоумевал, когда девушки через пару дней начинали считать его слишком навязчивым или «простоватым».

Глава 2.

В реальность меня вернул голос учителя. Я старался не зацикливаться на всем этом. Это не мое дело. Это дело полиции.

Я бросил взгляд на Ника. Он был встревожен, что для него нехарактерно. Обычно Николас напоминал вечный двигатель в состоянии покоя, но сейчас его пальцы замерли, а взгляд застыл на одной точке на парте. Если даже Ник почувствовал, что воздух становится тяжелее, значит, мои попытки убедить себя в «нормальности» происходящего — просто жалкий самообман.

Я посмотрел на свои ладони и невольно вспомнил, как всё начиналось.

Четырнадцать лет. Тот возраст, когда другие парни мечтают о первом свидании или новом игровом компьютере, а я начал просыпаться вместе со странным чувством. Сначала это были пустяки. Мелкие, раздражающие помехи. Я видел во сне, что учительница наденет красную блузку вместо синей — и на утро это сбывалось. Видел разбитую кружку на кухне или контрольную, которую внезапно отменят.

Тогда я называл это дежавю. Пытался подвести под это базу: мол, мозг просто обрабатывает информацию быстрее, чем я осознаю. Логика — мой щит и кокон.

Но за четыре года кокон истончился. Обрывки бытовых сцен сменились сюжетами. А теперь… теперь мои сны начали пахнуть железом и сырой землей. Они перестали предсказывать мелкие неудачи. Они начали транслировать чужую агонию.

Я никогда никому об этом не говорил. Мать бы ударилась в религию или потащила меня к психиатрам, отец счел бы это очередной попыткой привлечь внимание, а Ник… Ник бы просто испугался. А я не хотел быть причиной его страха. Я хотел быть тем, кто помогает ему с историей, а не тем, кто видит, как ломаются чужие жизни.

— Монро? Ты записал формулу? — голос мистера Уорда прозвучал совсем рядом.

Я вздрогнул. Тетрадь перед глазами была пуста, если не считать чернильной кляксы.

— Да, мистер Уорд. Почти.

Я заставил себя взять новую ручку. Нужно сосредоточиться. Если я смогу описать этот мир цифрами, возможно, он перестанет быть таким пугающим. Но в глубине души я понимал: никакая формула не способна вычислить убийцу, который уже вошел в мой сон. Оставался один вопрос — почему я вижу именно смерти? Конечно, можно было смириться и списать всё на «дар» медиума, но моя рациональная часть требовала объяснений. Почему я внезапно стал свидетелем того, как рушится чужая жизнь? Каждый день в мире умирают сотни людей: от старости, в больничных палатах, от несчастных случаев. Но их я не видел. Моё подсознание не транслировало мне тихий уход стариков.

Оно выбирало ужас. Финал, к которому вела чья-то злая воля. Это было похоже на то, как если бы кто-то насильно настроил мой внутренний приемник на самую грязную и кровавую частоту.

Урок физики медленно подходил к концу. Я даже не заметил, как пролетело время, окончательно утонув в монологе с самим собой. Голос мистера Уорда превратился в фоновый шум, а формулы на доске — в бессмысленные каракули.

— Земля вызывает Ариэля! Прием, Хьюстон, у нас проблемы? — раздался голос где-то сбоку.

Я вздрогнул и резко повернул голову. Николас навис над моей партой, зажав под мышкой скейтборд. Звонок уже прозвенел, и класс стремительно пустел, наполняясь грохотом отодвигаемых стульев и обрывками чужих разговоров.

— Ты последние десять минут смотрел на кляксу в тетради с таким видом, будто пытался вызвать из неё дьявола, — Ник прищурился, и в его глазах, обычно полных легкомыслия, я увидел отчетливое беспокойство. — Чувак, ты вообще здесь?

Я медленно закрыл тетрадь, пряча сломанную ручку.

— Просто задумался над законом сохранения энергии, — соврал я, поднимаясь с места. — Пошли, а то опоздаем на литературу.

— Ага, конечно. Рассказывай сказки кому-нибудь другому, — Ник пошел следом за мной в коридор, лавируя в толпе учеников. — Ты из-за того случая в парке такой, да? Слушай, я сам до сих пор не в себе. В нашем Ревелстоке максимум, что случалось — это когда старик Миллер случайно поджег свой сарай, пытаясь выкурить енотов. А тут...

Он осекся, когда мы прошли мимо группы старшеклассников, оживленно обсуждавших подробности.

— Говорят, это была Элисон Грей, — шепнула какая-то девушка, прижимая ладонь к губам. — Ну, та, что жила в домике у реки.

Я замер на полуслове. Имя отозвалось во мне эхом. Я её не знал лично, но город был слишком тесен, чтобы это имело значение.

— Ари, — Ник схватил меня за плечо, заставляя остановиться прямо посреди коридора. — Давай прогуляем литературу. Ты сейчас выглядишь так, будто упадешь в обморок прямо на томик Шекспира. Поедем в гараж? Покопаемся в твоем байке. Нам обоим нужно выдохнуть.

— Совсем уже? Со мной всё в норме. Просто удивительно, что кто-то осмелился совершать преступления в нашем-то городе, — я лишь хмыкнул, поправляя рюкзак. — У нас скоро экзамены. Прогуливать уроки как минимум нерационально.

Николас замер на месте, картинно всплеснув руками, едва не задев скейтбордом проходящего мимо первогодку.

— «Нерационально»? Ари, ты слышишь себя? Там, в парке, человека... — он понизил голос до шепота, — человека убили! А ты переживаешь, что пропустишь лекцию о метафорах в «Макбете»?

Он догнал меня, заглядывая в лицо своими карими глазами. В них читалось искреннее недоумение. Для Ника мир был простым: если случилось что-то страшное — нужно быть вместе, нужно обсуждать, нужно двигаться. Моя же попытка спрятаться за учебниками казалась ему высшим проявлением странности.

— Жизнь продолжается, Ник. Полиция разберется, — отрезал я.

Мы вошли в кабинет литературы. Атмосфера здесь была ещё тяжелее, чем на физике. На доске красовалась тема урока, написанная размашистым почерком мисс Лерман: «Трагедия личности в классической литературе». Какая ирония. Сегодняшний Ревелсток сам превращался в одну большую декорацию для трагедии.

Я занял свое место и открыл книгу, стараясь не слушать перешептывания одноклассников.

— Говорят, преступник всё ещё в городе...