Падшая

Глава 1

В кабинете отца пахло дорогим табаком, старой кожей и… бедой. Липкой, холодной бедой, которая просачивалась сквозь дубовые панели и оседала горечью на языке.

Я стояла посреди комнаты, выпрямив спину так, что позвоночник ныл от напряжения. Словно преступница на эшафоте. Впрочем, почему «словно»? Суд уже шёл, и вердикт, судя по лицам присутствующих, был вынесен задолго до того, как меня позвали.

— Ты понимаешь, что натворила, Елизавета?

Голос отца, графа Полякова, обычно зычный и уверенный, сейчас звучал глухо. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к тяжёлому малахитовому пресс-папье на столе, которое он перекладывал с места на место дрожащей рукой. В этом жесте сквозила не столько ярость, сколько брезгливость и желание поскорее закончить неприятный разговор.

— Я ничего не сделала, папенька, — мой голос предательски дрогнул. ― Клянусь!

— Ах, Лиза, милая, — вздохнула Клара Августовна, и этот вздох был страшнее крика. — Клятвы… К чему они теперь?

Я задохнулась от возмущения.

― Папенька, богом клянусь, не виновата я ни в чём.

Упав на колени, я обхватила ноги отца руками, сотрясаясь от рыданий.

― Прочь пошла, ― брезгливо оттолкнул он меня и припечатал: ― потаскуха!

Рыдания душили меня. За что? Я же ничего не сделала. Откуда он вообще всё это взял.

― Свадьбы не будет, ― зло сказал отец. Я всхлипнула. ― Князь Волконский просил немедленно расторгнуть помолвку. Его сын не может жениться на... — он поморщился, словно само слово было ему противно, — на девице с запятнанной репутацией.

Сергей. Мой Сергей, который клялся в вечной любви ещё неделю назад. Который говорил, что сразится с любым, кто посмеет усомниться в моей чести. Предатель.

Колени подогнулись, и я схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. В горле стоял ком, такой плотный, что было трудно дышать.

Я подняла голову, чтобы напороться на полный ненависти взгляд отца. Он замахнулся и ударил меня. Голова разлетелась на множество мелких осколков. Щёку обожгло болью.

― Ты опозорила наш род, мерзавка.

Его трясло. Сжимая кулаки, он едва сдерживался, чтобы не отлупить меня.

― Неправда, ― разбитыми губами прошептала я. ― Это неправда.

― Замолкни и слушай.

Он отошёл в другой конец комнаты.

― Раньше надо было думать, когда в койку свою пускала всех, кого ни попадя, ― его слова сочились ядом.

Лицо и шея покраснели, я опасалась, как бы отца не хватил апоплексический удар.

― Ты понимаешь, гадина, какое пятно теперь на нашем роду из-за тебя, ― он без сил опустился на диван.

Я понимала лишь то, что отец несёт какую-то чушь да ещё и злится.

― Папа, я ничего не делала, ― попыталась я воззвать к голосу разума. Отец отличался редким здравомыслием. Что на него сегодня нашло, я решительно не понимала. Отец не просто не слушал, он не слышал меня. Не пытался разобраться, только обвинял и оскорблял. Даже руку поднял, никогда до сего дня не случалось подобного. Я всхлипнула.

― Для этого много ума не нужно, дорогая моя, ― елейным голоском, полным лживого сочувствия, пропела мачеха. ― То, что ты ничего не делала, увы, ни о чём не говорит. В этих делах мужчина делает всё.

― Тогда почему обвиняете меня, если какой-то мужчина что-то сделал? ― Воскликнула я надеждой, что отец одумается.

Но нет. Видимо, его сильно задело за живое, что Сергей, сын мэра расторгнул помолвку.

― Лучше молчи, Лизавета, ― когда отец так меня называл, значит, был вне себя от бешенства, а я больше беспокоилась о его здоровье, чем о себе. ― Не беси меня ещё больше.

Он замолчал. Мачеха с затаённой радостью наблюдала за моей бедой. Наступила звенящая тишина, давящая на уши.

Только сейчас до меня отчётливо стало доходить, что Сергей расторг помолвку. Отказался от меня. Кровь бросилась в лицо, стало трудно дышать.

Ведь клялся в вечной любви, говорил, что красивее меня девушки не найти. Строил планы, как мы заживём после свадьбы.

И всё! Вот так взял и отказался! Даже не сделал это, глядя мне в глаза.

Боль раскалённой иглой впилась в висок. Свет померк перед глазами. Стало больно даже от тиканья часов. Опять эти адские головные боли. Последний раз у меня так болела голова, когда умерла мама.

И вот опять.

― Батюшка, можно я пойду в свою комнату? ― Я пошатнулась. ― Мне дурно.

― Ещё бы тебе не было дурно, дрянь такая, ― встряла мачеха. ― Ославила нас на весь город…

От звука её голоса боль усилилась. Бисеринки пота выступили на лбу. Я хватала ртом воздух. Нечем было дышать. Я рванула тесный ворот платья, и маленькие пуговички разлетелись по кабинету. Перед глазами плыло.

― Хватит, Клара, ― остановил её отец. ― Не видишь разве, что ей и так плохо.

― Естественно, так и должно быть, ― решила “добить” меня мачеха. ― По вине и наказание. Да, после того, что она сделала…

― Что я сделала? ― Не выдержала и закричала я. Собственный крик как удар молота обрушился на голову. Я зажмурилась. ― Да, скажите мне в конце-то концов.

Глава 2

Я стояла посреди своей спальни — той самой, где провела восемнадцать лет жизни, где мечтала, смеялась и плакала — и не узнавала её. Теперь это была чужая комната. Платяной шкаф зиял пустотой, словно голодная пасть, на туалетном столике не осталось ни одной милой сердцу безделушки, даже бархатные шторы сняли, оставив окна слепыми и голыми. На обоях светлели пятна там, где раньше висели картины.

Отец распорядился оставить мне только «необходимое для скромной жизни вдали от столицы». Перевожу с языка его ледяного, благородного презрения: старьё, которое не жалко выбросить на помойку.

— Простите, барышня... — Моя личная горничная теребила край передника так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она старательно смотрела в пол, разглядывая узор паркета. — Я не могу... Матушка больна, сами знаете, а жених ждёт свадьбы к осени. Вы же понимаете...

Понимаю. Я прекрасно всё понимаю. Кому нужна служанка опальной аристократки? Репутация — это валюта, единственная ценность в нашем мире, а моя обанкротилась в тот миг, когда поползли эти липкие, мерзкие сплетни о моём «падении». Быть рядом со мной теперь, значит, замараться. Ещё утром я была завидной невестой, а сейчас прокажённая, от которой шарахаются даже слуги.

— Иди. — Я резко отвернулась к окну, чтобы не видеть унизительного облегчения на её лице. Голос прозвучал сухо и ломко. — И будь впредь более верной. И мужу, и хозяевам.

Дверь тихо закрылась, отсекая меня от прошлой жизни. Я осталась одна с двумя сундуками, в которые горничная кое-как побросала мои вещи.

В дверь постучали. Громко, уверенно. Я не ответила. Кому надо — всё равно войдёт. А кому не надо — пусть уходят.

— Барышня?

На пороге стояла девушка лет восемнадцати, крепкая, с россыпью рыжих веснушек на круглом лице и руками, красными от горячей воды и тяжёлой работы. Варвара, внучка нашей старой кухарки. Она обычно работала на кухне, таскала мешки с мукой и чистила закопчённые котлы.

— Я поеду с вами, — выпалила она с порога, не дожидаясь приглашения.

— Что? — Я развернулась так резко, что перед глазами поплыли тёмные круги. — Куда со мной?

— В Приграничье. Бабушка сказала, что негоже благородной девице одной в такую даль ехать. Пропадёте вы там, как пить дать. А я... — она запнулась, но в простых серых глазах мелькнуло неожиданное упрямство, — я работы не боюсь. Руки у меня сильные. И места там, говорят, дикие, но вольные.

Девушка мечтательно зажмурилась, и на её губах заиграла лёгкая улыбка — словно она уже видела эти бескрайние просторы без господ и приказчиков. И у меня впервые за этот бесконечный, кошмарный день мелькнула шальная мысль: а ведь не везде мир заканчивается воротами нашего особняка. Где-то люди живут иначе: растят хлеб, встречают рассветы...

Горло сдавило от неожиданной, обжигающей благодарности.

— Тебе незачем губить свою жизнь из-за меня, Варя, — тихо сказала я, чувствуя, как щиплет глаза. — Там разруха, говорят, даже крыши целой нет. Холод, монстры...

— Крышу починим, монстров веником погоняем, — отмахнулась она, по-хозяйски входя в комнату и оглядываясь. — А жизнь губить... Тут меня, барышня, за кривого конюха просватали. Он как напьётся, так дурной становится. Так что Приграничье мне раем покажется. Только вот ваши сундуки...

Варвара подошла к багажу и критически пнула моё жалкое «приданое» носком грубого ботинка.

— Это что ж такое? — Она рывком откинула крышку и начала по-хозяйски перебирать мои пожитки, безжалостно выбрасывая на пол шёлковые чулки, тонкие сорочки и вышитые платки. Оставила только нижнее бельё да единственную пару зимней обуви.

— Это тряпьё никуда не годится! — ворчала она, отбрасывая в сторону моё любимое серое платье из тонкой шерсти. — Это же курам на смех, барышня! Вы там в первом же сугробе околеете. Давайте-ка я займусь делом.

Варя упёрла руки в бока и посмотрела на меня, как генерал перед битвой:

— Так, барышня, слушайте сюда. Я там у бабки в кладовой кой-чего припасла. Вам эти платья с кринолинами там без надобности, а вот тёплые вещи нужны. Я договорилась с ростовщиком на Нижней улице. Вечером, как стемнеет, сходим. Выменяем ваши кринолины на нормальную одежду. Не новую, но шерсть добрую, плотную.

Варя двигалась быстро и чётко, словно всю жизнь только и делала, что собирала ссыльных в дорогу. Вместо шелков и кружев, которые отец милостиво разрешил взять, в сундук полетели вещи, от вида которых у моей матушки случился бы глубокий обморок. Два комплекта добротного постельного белья из грубого льна — явно не из господских запасов, — тяжёлые ботинки на толстой подошве, мотки верёвки, какие-то узлы и свёртки.

— Зачем нам сковорода? — изумилась я, увидев, как она заворачивает тяжёлую чугунную посудину в шерстяной платок.

— А чем вы, миледи, отбиваться будете от голода или от лихих людей? — фыркнула Варвара и рассмеялась, сверкнув крепкими зубами. — Шучу я, барышня. А сковорода сгодится. Мы же не знаем, осталось ли что-то там из посуды.

Она сунула сковороду на дно, переложив её чем-то мягким.

— Ещё я взяла набор ножей — наточила утром, пока все спали. Огниво нормальное, а не то баловство магическое, что у вас было — искра слабая, только свечки зажигать. И семена. Бабка дала.

Глава 3

На пороге стояла Камилла. Моя младшая сводная сестра. Она появилась, словно дурной сон.

В новом небесно-голубом платье из лионского шёлка — том самом, которое отец заказал лучшей портнихе столицы специально для моего приданого. Я помнила каждую примерку, каждую жемчужину на корсаже, каждую складку на юбке. Теперь это платье облегало её тонкую фигуру, как влитое, подчёркивая белизну кожи и золотистые локоны, уложенные в сложную прическу.

На её тонком пальце сверкало моё помолвочное кольцо — фамильная драгоценность рода Волконских, с сапфиром чистой воды в обрамлении мелких бриллиантов. Кольцо, которое Сергей надел на мой палец всего месяц назад в беседке, увитой розами. Камилла специально повернула руку так, чтобы камень поймал луч света и вспыхнул синим огнём — прямо мне в глаза.

— Пришла попрощаться? — Я старалась говорить ровно, заставив себя выпрямить спину, несмотря на то, что колени предательски дрожали. Подняла подбородок, посмотрела ей прямо в глаза. Гордость — единственное, что они не смогли отобрать.

— О да, как же не попрощаться с любимой сестрой! — Её улыбка была слаще майского мёда и ядовитее змеиного укуса. Губы, накрашенные модной французской помадой, растянулись, обнажая жемчужно-белые зубы. Но улыбка не коснулась глаз — они оставались холодными, расчётливыми, как у кошки, играющей с пойманной мышью. — Знаешь, Сергей Дмитриевич, теперь мой жених.

Она сделала паузу, наслаждаясь каждым словом, растягивая удовольствие.

— И он сказал, — она сделала паузу, ожидая от меня хоть какой-то реакции. Но я молчала. — Представляешь, что он сказал?

Я безразлично пожала плечами.

— Что ты сама виновата, — торжествующе провозгласила Камилла. — Если бы вела себя скромнее, не строила из себя умницу, не щеголяла знанием французского и латыни, глядишь, и не случилось бы... — она театрально вздохнула, приложив руку к груди в притворном сожалении, — того, что случилось. Мужчины не любят слишком образованных женщин. Это отталкивает, понимаешь?

Каждое слово било как пощёчина. Я чувствовала, как кровь приливает к щекам, как пульсирует жилка на виске. Одного я никак не понимала, как были взаимосвязаны два совершенно разные обстоятельства образования и моё, якобы, легкомысленное поведение?

— А что случилось, Камилла? — разозлилась я, не в силах больше сдерживаться. Голос сорвался, стал резким. — Не повторяй за другими откровенную ложь. Не было никакого любовника. Не было!

Последние слова я почти выкрикнула. Варвара в углу замерла как статуя, боясь пошевелиться.

— Теперь это уже не важно, Лиза, — Камилла склонила голову набок, разглядывая меня с притворным сочувствием, как разглядывают подбитую птицу перед тем, как свернуть ей шею. Солнечный луч играл в её золотистых волосах, превращая их в сияющий ореол, как у ангела. Жестокого ангела. — Важно то, что все поверили в это. И Сергей поверил — даже не стал слушать твои оправдания, сразу разорвал помолвку. И всё общество поверило — вчера на приёме у Голицыных только о тебе и говорили, представь! И даже отец...

Она сделала паузу, смакуя момент.

— Отец не поверил тебе. Твоя правда никому не интересна, Лиза. Понимаешь? Ни-ко-му. Ты теперь пятно на репутации семьи, грязное, мерзкое пятно, которое отец великодушно смыл, отправив подальше от приличного общества.

Камилла грациозно прошла по комнате, её шелковые юбки зашелестели по полу. Она остановилась у окна, провела пальцем по подоконнику, брезгливо посмотрела на пыль.

— Какая грязь. Впрочем, тебе теперь придётся привыкать к грязи, не так ли?

Потом подошла ближе, так близко, что я почувствовала запах её духов — тяжёлый, удушающий аромат туберозы. Понизила голос до шёпота, но Варвара в углу всё равно слышала:

— Отец уже подписал дарственную. Поместье в Приграничье твоё. Официально. Но... — она подняла палец с моим кольцом, и сапфир снова вспыхнул синим огнём, — есть маленькое условие. Такая крошечная деталь в договоре. Если ты не справишься с управлением, если сбежишь от трудностей или... — она снова сделала театральную паузу, глаза её блеснули, как у довольной кошки, — умрёшь там от холода, голода или ещё какой напасти, земля вернётся семье. То есть мне, как единственной достойной наследнице.

Камилла отступила на шаг, окидывая меня оценивающим взглядом с головы до ног.

— Посмотри на себя. Ты уже похожа на призрак. Бледная, исхудавшая, с синяками под глазами. А зимы на границе, говорят, убивают и более сильных. Волки воют под окнами, снег по пояс, морозы такие, что птицы замерзают на лету. Так что... — она пожала плечами с деланным безразличием, — желаю тебе не мучиться долго.

Она звонко рассмеялась чистым, серебряным смехом, который когда-то казался мне таким милым. Смех разнёсся по пустой комнате, отражаясь от голых стен. Развернулась в вихре голубого шёлка и вышла, оставив за собой удушающий запах духов. От их приторной сладости меня физически затошнило. Пришлось схватиться за горло, сглатывая подступившую к горлу желчь.

Дверь закрылась с мягким щелчком. Я стояла, вцепившись в спинку стула так сильно, что побелели костяшки пальцев. Ноги дрожали, в ушах звенело, перед глазами плыли радужные круги.

Варвара, застывшая в углу с мотком верёвки в руках, словно окаменевшая от услышанного, глухо произнесла, с трудом разлепляя губы:

Визуалы

Мои любимые читатели!

Принесла вам визуалы отца и помощницы Елизаветы Поляковой

Глава 4

Быстро шла по коридору к отцовскому кабинету, и каждый шаг отдавался эхом в пустоте дома. Коридор, ведущий к кабинету отца, казался бесконечным. Мои шаги гулко отдавались от стен, но я не слышала их. В ушах шумела кровь, а сердце колотилось как ненормальное. Я боялась, отчаянно боялась того, что запланировала сделать. В руке я сжимала тёплый мешочек с семенами — мой неожиданный талисман. Он придавал мне смелости.

Прислуга при виде меня шарахалась в стороны, словно я была прокажённой. Горничная прижалась к стене, отводя глаза. Лакей сделал вид, что усердно протирает и без того чистое зеркало.

Опальная дочь. Позор семьи.

Что ж, если я уже падшая женщина в их глазах, то мне нечего терять.

Я не постучала. Просто толкнула тяжёлую дубовую дверь и вошла. Резко, так, что бронзовая ручка ударилась о стену. Впервые в жизни я открыла дубовую дверь кабинета отца без приглашения.

Отец вздрогнул. Он сидел в глубоком кресле, сжимая в руке бокал с янтарной жидкостью. На столе перед ним стояла наполовину пустая бутылка коньяка. Клара расположилась напротив, перебирая какие-то бумаги, похоже, счета. При виде меня её лицо скривилось, словно она обнаружила в своём супе таракана.

— Елизавета? — Отец попытался придать голосу строгость, но вышло жалко. Язык его слегка заплетался. — Я же велел тебе не показываться до отъезда.

— Или ты пришла ещё поплакать? — Вставила свои пять копеек в разговор Клара, хотя её никто не спрашивал. А я не собиралась обращать на неё внимание.

— Я пришла не плакать, отец, — холодно ответила я, подходя к столу вплотную. Страх исчез. — Я пришла забрать то, что принадлежит мне.

Клара фыркнула, откладывая счета:

— Тебе выделили поместье, Лиза. Целое имение! И деньги на дорогу. Неужели тебе мало нашей щедрости?

— Щедрости? — Я перевела взгляд на мачеху. — Вы называете щедростью ссылку в руины, где крыша держится на честном слове, а земли поросли бурьяном? Вы дали мне стены, готовые рухнуть мне на голову. Но вы забыли кое-что ещё.

Отец застыл, словно я ударила его. На его лице проступили красные пятна — верный признак гнева, который он пытался сдержать.

— О ты? — сжал он стакан в руке.

Я глубоко вздохнула и посмотрела отцу прямо в глаза. Он попытался отвести взгляд, но я не позволила.

— Поместье «Чёрный ручей» принадлежало моей матери, княгине Стрешнёвой. Но это была лишь малая часть её приданого. По брачному контракту, который ты, папенька, подписывал восемнадцать лет назад, всё личное имущество моей матери переходит ко мне в день моего совершеннолетия или замужества.

— Ты не замужем, — быстро вставила Клара, её глаза сузились.

— Но я совершеннолетняя. И я покидаю этот дом навсегда. — Я упёрлась ладонями в полированную столешницу, нависая над отцом. — Я требую отдать мне всё остальное.

Отец встал, операясь ладонями о стол. Жилка на его виске пульсировала.

— Ты забываешься! После того позора, который ты навлекла на семью, ты смеешь требовать?

— Я не требую чужого! — Моя ярость, наконец, вырвалась наружу. — Я пришла за своим. Личные вещи матушки. Драгоценности рода Стрешнёвых. Книги из родовой библиотеки. Инструменты из лаборатории. Всё это по закону принадлежит мне как старшей дочери.

Лицо Клары пошло красными пятнами.

— Ишь чего захотела! — взвизгнула она. — Библиотека стоит денег! Там редкие фолианты! А инструменты... это серебро и латунь, их можно переплавить или продать! Ты не получишь ни гроша сверх того, что тебе дали! Виктор, скажи ей!

Отец молчал, глядя в свой бокал.

— Это не просто вещи, — тихо, но твёрдо сказала я. — Это книги по хозяйству, траволечению и... бытовой магии. То, что вы, матушка Клара, всегда называли «деревенским суеверием» и «грязью». Вы даже приказали вынести их из библиотеки в чулан, чтобы они не портили вид ваших модных романов. Они гниют там. А мне они нужны, чтобы выжить там, куда вы меня посылаете.

— Пусть гниют! — Клара вскочила. — Всё в этом доме принадлежит моему мужу! И значит — мне!

— Отец, — я проигнорировала её визг, обращаясь только к нему. — Ты отправляешь меня на верную смерть. Камилла только что любезно сообщила мне, что вы ждёте, когда я там сгину, чтобы вернуть землю.

Рука отца с бокалом дрогнула, коньяк выплеснулся на манжет. Он поднял на меня мутный, несчастный взгляд.

— Я... я не желаю тебе смерти, Лиза. Это для твоего же блага...

— Если это благо, то дай мне шанс выжить! — перебила я. — Ты предал память мамы, приведя в дом эту женщину. Ты предал меня, поверив гнусной лжи. Не предавай хотя бы свою совесть окончательно. Эти книги и старые колбы для тебя — мусор. Для мачехи — хлам. А для меня это единственный способ выжить. Отдай мне их. Или ты хочешь, чтобы призрак моей матери приходил к тебе каждую ночь и спрашивал, почему ты пустил её дочь по миру голой и босой?

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием мачехи. Отец побледнел. Он был суеверен, я знала это. И он всё ещё боялся памяти моей матери — женщины сильной и непростой.

— Виктор! Не смей! — прошипела Клара.

Глава 5

Туман клубился над мощёной дорогой, когда мы выкатывали телегу из конюшен. Было так рано, что даже петухи ещё не пели, а небо только начинало сереть на востоке.

Нам помогал Митя, молодой кучер, который уже год как вился вокруг Варвары. Парень он был справный, с вихрастым чубом и добрыми глазами. Сейчас эти глаза были полны тоски. Он ловко запрягал Гнедого в старую повозку, проверял колёса, подтягивал ремни, стараясь растянуть время.

— Может, всё-таки поеду с вами, Варварушка? — в третий раз спросил он, шмыгнув носом. — Ну куда вы одни, две девицы? Пропадёте ведь. А у меня руки есть, топор держать умею.

Варя покачала головой, укладывая последний мешок с крупой на дно телеги.

— Нельзя тебе, Митя. Ты крепостной, барин тебя не отпускал. Беглым станешь — на каторгу пойдёшь. А у тебя мать старая. Кто её кормить будет?

Варвара сноровисто закрепляла последние узлы на телеге, её дыхание превращалось в белые облачка в холодном воздухе.

— Барышня, вроде всё, — прошептала она, оглядываясь на тёмные окна особняка. — Можно трогать.

— Так, я бы попросился, — не унимался Митька.

— Не пустят, — сухо отрезала она. — Оставайся, Митя. Найди себе девку попроще, не такую шебутную. И живи счастливо.

Митя опустил голову, пряча влажный блеск в глазах. Он знал, что она права. Он оставался в сытой, безопасной неволе, а мы уезжали в неизвестность.

— Какое счастливо без тебя, Варварушка? То просватана, то езжаешь, — голос его сел от пережитых волнений.

— Вот видишь, всё против нас, — она весело подмигнула Митяю и взобралась на козлы.

Когда всё было готово, и я в последний раз посмотрела на дом, где провела всю жизнь. Каменная громада казалась чужой, враждебной. Ни одного огонька в окнах. Будто дом умер вместе с моей прежней жизнью.

— Лизонька, — услышала родной голос. — Подожди немного.

Я вздрогнула и резко обернулась. Из тумана вышла высокая, сутулая фигура. Он был одет кое-как: наброшенный на плечи халат, домашние туфли на босу ногу. Он стоял, сгорбившись, словно постарел за одну ночь на десять лет, с серым осунувшимся лицом. Огляделся по сторонам, словно вор, и быстрым шагом подошёл к нам.

В руках отец сжимал небольшую шкатулку из чёрного дерева. Я узнала её сразу. Мамина шкатулка для драгоценностей, та самая, которую Клара искала после похорон и не нашла.

— Папа? — Голос мой дрогнул. Слабая надежда мелькнула, чтобы тут же пропасть, раздавленная правдой жизни.

— Тише, — он оглянулся на дом, где в спальне на втором этаже спала его новая семья. — Я не мог отпустить тебя так.

Он протянул мне шкатулку. Руки его дрожали, то ли от утреннего холода, то ли от чего-то ещё.

— Я спрятал их, когда Клара начала наводить свои порядки, — торопливо заговорил отец. — Она искала их, но не нашла. Это твоё по праву, Лиза. Продай их, если будет нужда. Камни чистые, стоят целое состояние.

Я взяла шкатулку. Тяжёлая.

— Почему? — прошептала я. — Почему ты отдаёшь их сейчас как вор? Вчера ты выгнал меня как последнюю...

— Не говори так! — перебил он, и в голосе его появилась боль. — Я слабый человек, Лиза. Трус. Клара умеет... она знает, на что надавить. Но ты… Ты кровь от крови твоей матери. Сильная. Упрямая. Ты выживешь там, где другие сломаются.

Он полез во внутренний карман плаща и вытащил кожаный кошель.

— А здесь, — он сунул мне тяжёлый кошелёк, — золотые и серебряные империалы. Триста рублей. Всё, что смог собрать наличными, чтобы никто не заметил.

Триста рублей. Немалые деньги, на них можно прожить год, если с умом, или купить скот и семена.

Отец замялся, потом быстро, словно боясь передумать, стянул с мизинца перстень с гербом Поляковых.

— Если будет совсем плохо, продай. Или предъяви, если понадобится доказать, что ты моя дочь. Может, когда-нибудь этот герб ещё что-то будет значить для тебя.

Я смотрела на него и словно впервые видела. Когда сильный волевой мужчина превратился в этого седеющего, слабого человека? Гнев боролся с жалостью, любовь с презрением. Но он был моим отцом. Нашёл в себе смелость выйти попрощаться, отдать моё наследство и даже дать денег на дорогу.

— Ты мог остановить это, — тихо сказала я. — Мог не верить их лжи.

— Мог, — он опустил голову. — Но не остановил. И теперь мне с этим жить. Прощай, Лизонька. Прости, если сможешь. А лжи я не поверил, но сыграл свою роль отменно.

— Даже слишком, — прижала я ладонь к щеке. — А если не веришь, то почему отсылаешь?

— Поверь, так будет лучше и в первую очередь для тебя.

Он развернулся и пошёл к дому, но у крыльца остановился.

— В шкатулке, кроме драгоценностей, есть письмо от твоей матери. Она написала его для тебя перед смертью. Я не читал его. Оно запечатано.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Отец порывисто шагнул ко мне, неловко обнял, прижав к колючей щеке. От него пахло вчерашним коньяком и безнадёжностью.

Глава 6

Столица провожала нас промозглым серым рассветом и равнодушным молчанием мощёных улиц. Мы выезжали через задние ворота, словно воры.

Первые дни пути казались обманчиво спокойными, словно затишье перед бурей. Мы ехали по Императорскому тракту, где ещё встречались редкие экипажи, а постоялые дворы выглядели прилично.

Степан, стараясь подбодрить нас, насвистывал весёлые мелодии, но я видела, как он то и дело тревожно оглядывается. Варвара дремала, привалившись к моему плечу, её лицо во сне разглаживалось, теряя выражение привычной настороженности.

Я жадно читала мамины книги, пытаясь разобрать выцветшие чернила и понять хоть что-то из замысловатых рецептов и заклинаний. Страницы пахли полынью и ещё чем-то горьковатым, тревожным, словно сама бумага помнила руки, которые её касались.

Постоялые дворы вдоль Императорского тракта были если не роскошными, то вполне сносными с горячей похлёбкой и чистыми простынями. Но чем дальше мы уезжали от столицы, тем явственнее чувствовалось: мы движемся к краю цивилизованного мира. Кареты попадались всё реже, а встречные путники смотрели на нашу убогую телегу с жалостью и недоумением.

На десятый день пути мы въехали в городок Медвежий Угол, последний оплот империи перед Дикими землями Приграничья. Название оправдывало себя: кривые улочки жались друг к другу, словно искали защиты, а покосившиеся дома смотрели на мир подслеповатыми окнами. Воздух был пропитан запахом сырости, гниющей соломы и страха.

— "Золотой петух", — прочитал Степан вывеску единственного приличного на вид постоялого двора. Золотая краска облупилась, и петух больше походил на ощипанную ворону. — Ну что, барышня, заночуем? А то небо хмурится, к ночи дождь будет.

— Лошадь устала, — сказала Варя.

— Да и помыться нам не помешает, — добавила я.

Корчмарь встретил нас у порога. Грузный мужчина с лицом, похожим на запечённое яблоко, и маслянистыми, бегающими глазками. Его цепкие глазки быстро оценили наш небогатый вид, потрёпанную телегу, усталую лошадь, мой выцветший дорожный плащ. Я почти физически ощущала, как он подсчитывает, сколько можно с нас содрать.

— Комнату изволите? — спросил он, вытирая руки о засаленный передник. Голос его звучал сладко. — У меня как раз освободилась лучшая. Всего три серебряных за ночь. Чистые простыни, перина пуховая!

— Три серебряных? — ахнула Варвара, всплеснув руками. — Да в столице за эти деньги можно неделю жить! Побойтесь Бога!

— Так, то в столице, милочка, — ухмыльнулся корчмарь, обнажая жёлтые зубы. — А у нас тут край света. Дальше только Приграничье, а там приличные люди не ездят. Небось и вы туда не собираетесь? Умные люди объезжают те места за три версты.

— Собираемся, — отрезала я, спрыгивая с телеги. Подол платья чавкнул в грязи — на мощение улиц здесь явно не тратились. — В поместье Чёрный ручей.

Эффект превзошёл ожидания. Лицо корчмаря вытянулось, ухмылка сползла. Он попятился, споткнулся о порог собственного заведения и судорожно перекрестился толстыми пальцами.

— В Чёрный ручей? Да вы что, белены объелись? Там же... там уже тридцать лет никто не живёт! Про́клятое место, гиблое! Говорят, по ночам там воют не то волки, не то души не упокоенные!

— Бабушкины сказки для пугливых детей, — фыркнул Степан, но я заметила, как он крепче перехватил кнут. Его пальцы побелели.

Корчмарь быстро справился с потрясением. Жадность оказалась сильнее суеверного страха. Он хитро прищурился, и я увидела, как в его маленьких глазках зажёгся алчный огонёк.

— Ну, коли вы такие храбрые или глупые, — он усмехнулся, — то и платите. Пять серебряных за комнату. И ужин отдельно. Считайте, поминки по вам справляем заранее.

— Грабёж средь бела дня! — взвилась Варвара, готовая броситься на наглеца с кулаками.

Я положила руку ей на плечо останавливая. Внутри меня закипала холодная ярость, но я заставила голос звучать ровно:

— Две серебряных. И ужин для всех троих. Или мы сейчас же уезжаем и в каждой деревне по пути расскажем, что в «Золотом петухе» клопы размером с собаку, а хозяин — мошенник. Поверьте, дурная слава летит быстрее ветра.

Корчмарь поморщился, оценивая риски. Его взгляд метнулся к дороге — других постояльцев не предвиделось.

— Ладно, — буркнул он неохотно. — Две с половиной. И по чарке разбавленного вина к ужину. Последнее слово.

Сделка была заключена, хотя привкус у неё был горький. Сделка была заключена. Комната действительно оказалась тесной, как гроб — три шага в длину, два в ширину. Потолок нависал так низко, что Степан едва не задевал его макушкой. Единственное окошко под самым потолком было затянуто бычьим пузырём вместо стекла, пропуская мутный желтоватый свет. В углу сочилась влага, образуя лужицу с подозрительным запахом.

Ужин соответствовал помещению — жидкая похлёбка, в которой плавали сомнительные куски то ли мяса, то ли требухи, и хлеб, чёрствый настолько, что им можно было забивать гвозди. Вино оказалось кислым пойлом, от которого сводило скулы.

— Я бы свиньям такое не дала, — пробормотала Варвара, с отвращением ковыряя ложкой серую жижу.

— Ешь, — тихо сказала я. — Неизвестно, когда ещё нормальную еду увидим.

Глава 7

Когда Медвежий Угол остался позади, Варвара тихо сказала:

— Барышня, вы его до смерти напугали. Откуда вы знаете такие слова?

Я пожала плечами, кутаясь в плащ. Утро было холодным, туман стелился по земле, как молоко.

— Не знаю, Варя. Но чувствую — если понадобится, я смогу исполнить угрозу.

Мешочек с семенами грел грудь. И мне казалось, что с каждой вёрстой, приближающей нас к Приграничью, эта странная уверенность крепнет.

Следующие два дня мы ехали почти без остановок. Ночевали в лесу, по очереди дежуря у костра.

Варвара показала, как заваривать чай из сосновых иголок горький, но бодрящий.

На третий день лес изменился. Деревья стали выше и темнее, их кроны смыкались над дорогой, превращая день в вечные сумерки. Воздух загустел, стал тяжёлым, как перед грозой. Птицы не пели. Даже ветер затих.

— Скоро граница, — прошептал Степан. — Чувствуете?

Я чувствовала. Чувствовала висящую, как паутина, опасность в воздухе.

— Костёр разводить опасно, — сказал Степан, распрягая лошадь, когда мы остановились на ночлег перед самой границей. — Мало ли кто увидит.

— У меня есть идея, — я достала мамину книгу, которую читала днём. — Тут есть заклинание защитного круга. Нужна соль, три камня и капля крови.

— Барышня, вы уверены? — Варвара покосилась на книгу с опаской.

— Хуже уже не будет.

Я выложила круг из соли, поставила в центре три камня треугольником. Уколола палец булавкой, капнула кровью в центр. Потом прочитала слова из книги — странные, древние, они словно сами ложились на язык.

Сначала ничего не произошло. Потом камни потеплели. От них пошло мягкое тепло, невидимое, но ощутимое. Мы придвинулись ближе, и усталость навалилась свинцовой тяжестью.

— Спите, — сказал Степан. — Я покараулю.

— Разбуди через три часа, сменю тебя, — попросила я и провалилась в сон.

Проснулась я не от голоса Степана, а от холода. Пронизывающего, неестественного холода, от которого сводило зубы. Тепло от камней исчезло, словно его выдуло сквозняком.

Я открыла глаза. Мир вокруг утонул в белесой мути. Это был не лёгкий утренний туман, а густой, липкий. Он пах стоячей водой и сырой землёй. Звуков не было. Ни дыхания Варвары, ни храпа Гнедого, ни шелеста листвы. Мёртвая тишина.

— Степан? — позвала я шёпотом.

Никто не ответил. Я приподнялась на локте. Варвара спала рядом, беспокойно металась и тихо скулила во сне, словно от кошмара. А Степана на месте не было.

Я вгляделась в туман. Там в паре шагов за пределами моего соляного круга, виднелся силуэт. Степан стоял к нам спиной и медленно, как лунатик, шагал в чащу.

А вокруг него клубились тени. Туман сгущался, принимая очертания человеческих фигур вытянутых, зыбких, с пустыми провалами вместо глаз. Они тянули к нему призрачные руки, и я услышала шёпот. Тысячи голосов, сливающихся в один монотонный гул:

— Иди к нам... здесь тепло... спи... забудь...

Туманники. Я читала о них в бестиарии. Сущности болот, высасывающие тепло и волю. Они не убивают тело, они пожирают душу.

Степан уронил топор. Его плечи поникли, он сделал ещё шаг.

Страх ледяной иглой кольнул сердце. Магия? Я не знала её. Что там говорилось в матушкиной книге? “Железо разрушает их связь, соль жжёт суть, а громкий звук разрывает морок”.

Я вскочила.

— Варя! — я ударила служанку по щеке, не жалея сил. — Подъём!

Варвара распахнула глаза, полные ужаса.

— Сковорода! — рявкнула я ей в лицо. — Хватай сковороду и бей в неё! Громко! Сейчас же!

Сама я схватила мешочек с остатками соли, который лежал у изголовья.

— Что? — не поняла спросонья Варя, но инстинкт сработал быстрее мысли. Она схватила тяжёлую чугунную посудину и ложку.

— Бей!!!

Бам! Звук удара по чугуну в ночной тишине прозвучал как колокол. Туманные фигуры дёрнулись, их контуры пошли рябью. Шёпот на секунду прервался.

Я выскочила из круга, чувствуя, как ледяной туман обжигает кожу. Подбежала к Степану. Его глаза были открыты, но пусты — сплошная белесая пелена.

— Мама... — шептал он, улыбаясь жуткой, бессмысленной улыбкой. — Мама зовёт...

— Нет у тебя здесь матери! — крикнула я и швырнула горсть соли прямо в призрачную фигуру, нависшую над ним.

Раздалось шипение, будто воду плеснули на раскалённую сковороду. Тень взвыла — тонко, пронзительно, как ветер в трубе — и отпрянула растворяясь.

— Варя, громче! — заорала я, высекая огнивом искру над промасленной тряпкой, которую выхватила из кармана.

Бам! Бам! Бам!

Варвара, окончательно проснувшись и поняв, что происходит, с остервенением колотила по сковороде. Звон стоял такой, что закладывало уши. Для туманников этот звук был невыносим. Они корчились, распадались на клочья.

Глава 8

Границу мы пересекли на закате следующего дня. Это был просто старый каменный столб с полустёршейся надписью: “Дикие земли Приграничья. Проезд на свой страх и риск. Империя не несёт ответственности за пропавших”.

За столбом мир изменился. Воздух стал гуще. Небо потемнело, хотя до вечера оставалось ещё несколько часов. Звёзды здесь светили иначе — ярче и холоднее, и их было больше, чем должно быть.

Даже трава здесь была другая более жёсткая, серо-зелёная, шуршащая под ветром.

Гнедой заржал, попятился. Пена выступила на его боках.

— Тише, мальчик, тише, — Степан спрыгнул, погладил коня по морде. — Видишь, барышня не боится. И ты не бойся.

— Добро пожаловать домой, барышня, — тихо сказал он, возвращаясь на козлы. В его голосе не было иронии.

Я посмотрела вперёд, где в сгущающихся сумерках маячили холмы. Где-то там, за ними, ждал "Чёрный ручей". Моё спасение. Мой новый дом.

Мешочек с семенами пульсировал в такт сердцу. Приграничье испытывало меня, пробовало на прочность. Но я выдержу. Я должна выдержать.

— Поехали, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрдо. — До темноты нужно найти хоть какое-то укрытие. В первую ночь в Приграничье лучше не ночевать под открытым небом. Мама писала в дневнике: "в первую ночь земля решает, принять тебя или нет".

Гнедой неохотно тронулся с места. Колёса заскрипели, врезаясь в странную почву, которая была не землёй, а чем-то средним между пеплом и песком.

Мы въехали в земли, где заканчивались законы империи и начиналась территория древней, дикой магии.

Дорога вела через редколесье. Деревья здесь росли на расстоянии друг от друга, их стволы были тёмными, почти чёрными, а листья отливали серебром даже без лунного света. С веток свисали длинные нити мха, похожие на седые волосы.

— Барышня, смотрите! — Варя указала вперёд. — Огонь!

В полуверсте от нас на холме светились окна. Не руины, не заброшенная изба, а настоящий дом с крепкими стенами и дымом из трубы.

— Осторожнее, — предупредил Степан, придерживая Гнедого. — В Приграничье не всякий огонь безопасен и означает, что нам дадут приют.

Но выбора у нас не было. Солнце село окончательно, а странные звуки, доносившиеся из чащи, становились громче. Что-то неизвестное, а от этого страшное двигалось между деревьями, следуя за нами на расстоянии.

Усадьба оказалась укреплённой. Высокий забор из заострённых брёвен, ворота, окованные железом. На столбах горели факелы — не простые, а с синеватым пламенем, от которого исходил запах полыни.

— Кто идёт? — окликнул нас голос сверху. На частоколе стоял человек с арбалетом.

— Путники! — крикнула я в ответ. — Едем в поместье “Чёрный ручей”! Просим приюта на ночь!

Последовала пауза. Потом скрипнули засовы.

— Входите. Быстро.

Мы въехали во двор, и ворота тут же захлопнулись за нами. Человек с арбалетом спустился. Им оказался коренастый мужчина лет пятидесяти с седой бородой и шрамом через всю щеку.

— К генералу, — буркнул он, кивая на дом. — Он решит, пускать вас или нет. Лошадь я покормлю.

— Генерал? — переспросила я, спускаясь с телеги. Ноги гудели от усталости.

— Генерал-майор в отставке, барон Дорохов. Хозяин здешних мест.

Мы с Варей переглянулись. Барон Дорохов. Я слышала это имя в столице. Герой войны с тварями, блестящий стратег, которому прочили маршальский жезл. Но год назад он исчез со светских радаров. Говорили, был тяжело ранен и уехал в глушь зализывать раны.

Не думала, что встречу его здесь. Его, пусть и дальнее, соседство немного успокоило.

Дом внутри оказался неожиданно уютным. Тяжёлая дубовая мебель, ковры на стенах, в огромном камине трещали поленья. Но больше всего поражало количество оружия — сабли, пистолеты, арбалеты висели повсюду.

— Гости? В такую пору? — раздался приятный мужской голос из глубины комнаты.

К нам вышел мужчина. Молодой. Не больше тридцати. Высокий, широкоплечий, с военной выправкой. Но двигался он осторожно, опираясь на трость. Левая рука висела плетью. “Парализована”, — догадалась я, но вида не подала, что заметила его увечье. Шрам пересекал лоб и уходил под тёмные волосы.

— Иван Дорохов, отставной генерал-майор императорской армии, — представился он, окидывая нас оценивающим взглядом. Взгляд у него был тяжёлый, потухший. — А вы, судя по всему, та самая опальная графиня, о которой трепались на последней ярмарке?

Я выпрямилась:

— Елизавета Викторовна Полякова, теперь, наверно, уместнее представлять Стрешнёвой, по фамилии матушки. Еду в имение “Чёрный ручей”. А это мои спутники — Варвара и Степан.

— “Чёрный ручей”, значит, — Дорохов хмыкнул, неловко опускаясь в кресло. — Прямо в пасть к смерти. Впрочем, кто я такой, чтобы судить? Сам здесь второй год киснуть буду, пока не сдохну.

— Простите за беспокойство, но нам действительно нужен приют, — начала я.

— Получите, — отмахнулся он здоровой рукой. — В Приграничье главный закон — не отказывать в крыше тем, кто просит ночлег до полуночи. Поужинаете, переночуете, а утром в путь. Марфа!

Глава 9

Утро в доме генерала Дорохова началось с густого тумана за окнами и аромата свежесваренного кофе — роскоши, о которой я уже успела забыть. Марфа накрыла стол с основательностью человека, привыкшего к суровым зимам: горячая каша с маслом, копчёная оленина, солёные грибы, ягодный морс и тот самый хлеб — чёрный, плотный, с семечками каких-то местных трав.

Генерал уже ждал меня. Он был одет в простой льняной костюм, но держался с той же военной выправкой. И выглядел лучше, чем вчера. Утренний свет смягчал резкие черты его лица, делал моложе. Он сидел прямо, парализованная рука лежала на специальной подставке.

— Доброе утро, Елизавета, — кивнул он. — Как спалось на границе цивилизации?

— Лучше, чем ожидала, — честно призналась я, присаживаясь за стол. — Тишина здесь... особенная. Глубокая.

— Это пока, — усмехнулся он. — Кофе?

Он сам разлил напиток по тонким фарфоровым чашкам.

— Итак, графиня, — начал он, намазывая хлеб маслом. — Расплачивайтесь за гостеприимство. Что нового в столице? Последние известия я получал три месяца назад.

Я сделала глоток. Кофе был крепким, с привкусом кардамона.

— Император подписал новый указ о рекрутском наборе. Теперь берут по три человека с тысячи душ.

Дорохов хмыкнул:

— Войну, значит, не планируют прекращать. Что ещё?

— Скандалов хватает. Барон Корф попался на растрате казённых денег, но выкрутился — подарил императрице новый дворец. Дочь графа Донцова сбежала с учителем музыки — итальянцем. Говорят, уже в Венеции.

Дорохов склонил голову и внимательно слушал сплетни.

— Ничего не меняется, — усмехнулся он.

— Да, те же балы, те же интриги. Князь Вяземский всё так же проигрывает состояния в карты, графиня Белова меняет фаворитов как перчатки. Новая мода на турнюры, которые делают женщин похожими на уток... — я горько усмехнулась. — И всё так же легко разрушают жизни.

— Расскажите вашу историю.

— Это не интересно, — пожала я плечами. — Меня оболгали и вышвырнули из столицы.

— Обычное дело, — кивнул Дорохов без удивления. — Половина Приграничья — ссыльные по навету. Другая половина — те, кто сам сбежал от чего-то худшего. Как я.

Мы допили кофе в молчании, которое уже не было напряжённым.

После завтрака генерал вызвал своего человека — того самого бородатого охранника.

— Фёдор проводит вас до границ Чёрного ручья. Дальше он не пойдёт — я запрещаю. Но покажет, где начинаются ваши земли.

Фёдор кивнул, подтверждая.

— Полдня пути по старому тракту, если не случится марева, — сказал он хрипло. — Выезжать надо сейчас, пока туман не поднялся.

Дорохов проводил нас до ворот, тяжело опираясь на трость.

— Последний совет, графиня, — сказал он на прощание. — Если земля вас примет, не пытайтесь сразу всё изменить. Иногда старые места помнят больше, чем люди. И... если выживете, приезжайте в гости. Мне интересно, что вы там найдёте.

Мы тепло распрощались, и я знала, что теперь в Приграничье у меня есть один друг.

Дорога заняла полдня, но показалась вечностью. Фёдор ехал впереди на своей лошади, за ним наша телега. Он почти не говорил, только иногда указывал на особо опасные места:

— Здесь граница марева. Если увидите, что воздух дрожит — объезжайте.

— А вон там, где три берёзы растут из одного корня — старое капище. Не останавливайтесь.

Солнце поднялось к зениту, когда лес начал редеть. И вдруг Фёдор натянул поводья.

— Всё. Дальше я не поеду.

Мы выехали на пригорок и замерли. Внизу в чаше долины, окружённой кольцом чёрных елей, лежало поместье.

— Матерь Божья, — выдохнула Варвара.

— Что за чертовщина? — пробормотал Степан.

А я молчала, потому что не понимала, что происходит. Словно кто-то накинул на мир разные стёкла.

— Барышня, это что, дворец? — спросила Варвара, и по её тону я поняла: она видит не то, что я.

— Что ты видишь, Варя?

— Беленький дом с голубыми ставнями, — ответила она мечтательно. — Прямо как в детстве мечтала. И сад вокруг, яблони цветут. Красота!

Степан тряс головой:

— Вы чего? Это ж руины! Чёрные стены, крыша провалилась, во дворе деревья растут сквозь камни!

Фёдор перекрестился:

— Морок места. Каждый видит своё. Вас проверяет земля. Что барышня видит?

Я видела огромный замок. Стены были увиты плющом, но под ним я видела благородный белый камень, тёплый и живой. Провалившаяся крыша башни открывала вид на небо. Сад... о, это был не бурьян. Я видела старые яблони, склонившие ветви под тяжестью невидимых плодов. Я видела кусты роз, спящие под покровом шипов.

А Чёрный ручей... Он не был чёрным. Он был глубокого, насыщенного индигового цвета, и вода в нём не бурлила, а пела.

Глава 10

Парадная дверь открылась с таким натужным, тоскливым скрипом, словно дом стонал от пробуждения после долгого сна. Вороны, облепившие ближайшие скрюченные ели, взметнулись в небо чёрной тучей с недовольным, хриплым карканьем, будто проклиная нас за вторжение.

— Ну, с Богом, — перекрестилась Варвара и решительно шагнула за мной в полумрак холла.

Я ждала, что в нос ударит запах гнили, сырости и запустения. Но внутри пахло иначе — сухими горькими травами, старым нагретым деревом и почему-то воском. Мы стояли в просторном холле, который когда-то, должно быть, поражал гостей своим величием. Сейчас солнечный свет с трудом пробивался сквозь мутные от грязи окна, расчерчивая пространство косыми золотыми полосами, в которых кружился бесконечный танец пылинок.

Пыли было много. Очень много. Она лежала везде: на полу, на стенах, висела в воздухе, отчего казалось, что пространство стало серым и плотным, как ватное одеяло.

— Мать честная... — присвистнул Степан, заходя следом. — Да тут паутины на пару свитеров хватит, ещё и на носки останется.

Холл был огромен и величественен даже в своём запустении. Высокий потолок терялся в густых тенях, широкая дубовая лестница с резными перилами, изображающими переплетение лоз, вела на второй этаж. Ступени были укрыты таким толстым слоем серого праха, что на нём не было ни единого мышиного следа. Мебель, расставленная вдоль стен, была укутана в белые чехлы, похожие на саваны привидений, застывших в ожидании.

— Не так уж и страшно, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. Провела пальцем по перилам, оставляя глубокую борозду. Под слоем грязи проступило тёмное, благородное полированное дерево, сохранившее тепло. — Стены сухие, плесени нет. Крыша, кажется, не течёт, иначе паркет бы вздыбился. Здесь просто очень грязно.

— Просто грязно? — Варвара громко чихнула, вытирая нос рукавом и с сомнением оглядывая фронт работ. — Барышня, да тут работы на год! Полы натирать, окна мыть, эти чехлы стирать... А кухня? Если там мыши всё погрызли и печь развалилась?

— Мыши — это полбеды, — мрачно заметил Степан, задирая голову и осматривая потолочные балки. — Главное, чтобы перекрытия не гнилые были. А то рухнет нам на головы эта красота, и поминай как звали.

Он деловито по холлу, постучал костяшками пальцев по стене, прислушиваясь к звуку.

— Камень крепкий, звонкий. Штукатурка местами осыпалась, но не беда, поправим. Половицы... — он попрыгал, проверяя прочность, и пол отозвался жалобным, но крепким скрипом. — Скрипят, но держат. Пойду, подвал проверю. Надо понять, где самые слабые места, пока светло.

Он ушёл, гулко топая сапогами, и его шаги ещё долго отдавались эхом в пустом доме. Мы с Варей остались одни посреди этого пыльного, безмолвного царства.

Я подошла к лестнице. Перила, несмотря на пыль и паутину, манили прикоснуться. В них чувствовалась сила.

— Давайте осмотримся, — предложила я. — Нужно понять масштаб бедствия. И найти место, где будем ночевать.

Первый этаж оказался в удивительно приличном состоянии, словно хозяева ушли отсюда не тридцать лет назад, а вчера. Большая гостиная с огромным камином, облицованным камнем. Мебель под чехлами напоминала спящих зверей. На стенах висели потемневшие от времени картины в тяжёлых рамах. Столовая с длинным столом на двенадцать персон. Кабинет с массивным письменным столом и... пустыми книжными полками.

Сердце болезненно сжалось. Где же бабушкина библиотека? Неужели отец продал книги? Или здесь поработали мародёры?

Зато кухня порадовала. Огромная, с высоким сводчатым потолком и печью размером с небольшую комнату. Множество медной утвари, позеленевшей от времени, висело на крюках.

— О, вот это по мне! — оживилась Варвара, оглядывая свои будущие владения. Глаза её заблестели азартом. — Печь только протопить, дымоход проверить, котлы песком отдраить и можно хоть на полк солдат готовить! И кладовая рядом, просторная.

— Пойдём искать спальни, — решила я, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Нам нужно где-то ночевать.

Второй этаж встретил нас длинным коридором с множеством дверей. Мы заглядывали в комнаты одну за другой. Большинство из них были копиями нижних — пыльные, тихие, сухие. В некоторых мебель была накрыта полотнищами, в других стояла открытая, демонстрируя выцветший бархат обивки. Обои местами отклеились и свисали лохмотьями, но той безнадёжной, сырой гнили, которую я боялась увидеть, здесь не было.

В конце коридора мы обнаружили явно мужскую комнату. Тёмные, почти чёрные обои с золотым тиснением, массивная кровать из красного дерева, шкафы с книгами, тяжёлые портьеры. Кабинет, нет, скорее спальня прежнего хозяина. Здесь воздух был тяжёлым, застоявшимся.

А затем мы нашли ещё одну дверь. Резную, изящную. Я толкнула её и замерла на пороге.

Это была женская спальня. Окна выходили в сад, и даже сквозь вековую грязь на стёклах было видно, как красиво здесь, должно быть, на закате. Солнце заливало комнату мягким оранжевым светом. Кровать под лёгким балдахином, туалетный столик с небольшим изящным зеркалом в серебряной раме, камин, облицованный изразцами с нарисованными васильками.

— Батюшки! — ахнула Варвара, прикрыв рот рукой.

Комната была чистой.

Абсолютно, неестественно чистой. Ни пылинки на полу, ни паутинки в углах. Постель застелена свежим, хотя и грубым, домотканым бельём, которое пахло лавандой. На столе стояла простая глиняная ваза с букетом сухих полевых цветов, но они не рассыпались в прах, а выглядели так, словно их поставили вчера.

Глава 11

Сквозняк здесь гулял свободно, шевеля паутину в углах, как старые знамёна. Варвара опасливо показывала дрожащим пальцем на странные символы, вырезанные прямо в каменном полу. Они образовывали сложный, ломаный круг, в центре которого темнело углубление, заполненное чем-то похожим на застывший чёрный воск. От этого места веяло холодом.

— Не знаю, — честно призналась я, чувствуя, как мешочек с семенами на груди вдруг налился теплом, словно приветствуя старого друга. — Но трогать пока не будем. Мало ли какие силы тут дремлют.

Мы поднялись выше. На третьем этаже под самой крышей, обнаружились маленькие, но на удивление уютные комнаты для прислуги — сухие, с низкими потолками и крошечными окнами-бойницами.

— Большой дом, — с неподдельным восторгом произнёс Степан, оглядывая крепкие балки. — И хорошо сохранился. Камень на совесть клали, на века.

Мы вернулись на второй этаж, и я уже было собралась идти к своей чудесной чистой комнате, как Варвара вдруг преобразилась. Засучив рукава платья, она решительно скомандовала:

— Так, Степан, хватит ворон считать, таскай вещи из телеги, пока не стемнело. Я займусь ужином. Благо продукты есть и печь на кухне вроде рабочая. Я проверила, тяга отличная. Барышня, а вам бы вашу комнату подготовить. Разложиться, обжиться. А то мало ли какие сюрпризы бабушка ещё оставила.

Вооружившись своей верной боевой сковородой и найденным в кладовой облезлым, но крепким веником, Варя отправилась на кухню.

Когда она загремела внизу кастрюлями, наполняя пустой дом звуками жизни, а Степан пошёл распрягать и устраивать Гнедого в полуразвалившейся конюшне, я осталась одна в чистой комнате.

Тишина здесь была другой. Не давящей, а обволакивающей. Я присела на край кровати. Матрас прогнулся, но не издал ни звука. Никакого скрипа пружин, только мягкий шелест ткани. Огляделась внимательнее. Комната была обставлена просто, почти аскетично: кровать, стол, стул, небольшой платяной шкаф, умывальник с кувшином. Но взгляд сразу приковал к себе сундук в углу, окованный потемневшей от времени медью. Он словно звал меня.

Я подошла к нему, провела рукой по прохладному металлу. На был выгравирован тот же символ, что на полу в башне. С усилием подняла тяжёлую крышку. Петли даже не скрипнули, словно их смазали вчера.

Внутри лежали вещи. Простые льняные платья, сложенные аккуратными стопками, явно на мой размер. Тёплая шерстяная шаль, пахнущая лавандой.

И ещё небольшая книга в потёртом кожаном переплёте. Я открыла и открыла рот от изумления. Такого подарка я точно не ожидала. Это был дневник моей бабушки Елены Александровны Стрешнёвой.

Руки дрожали, когда я открыла первую страницу и прочитала: “Если ты читаешь это, значит, дом тебя принял. Я не знаю, кто ты. Внучка, а может, правнучка. Но ты здесь, и это главное. Дом непростой. Он живой. И он очень одинокий. Будь с ним ласкова, и он ответит тем же, защитит от любой беды”.

Почерк был красивым, летящим таким же, как в записке на окне.

Я провела пальцем по строчкам, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Я не знала бабушку, но сейчас чувствовала её присутствие рядом.

Дальше шли практические советы: как правильно топить печи "с уважением к огню", где искать родник с чистой водой, какие комнаты лучше не открывать до весны, пока солнце не наберёт силу.

Я отложила дневник с чувством благоговения. Потом достала из своего узла мешочек с семенами и высыпала несколько на ладонь. Они были тёплыми, почти горячими, и мягко светились в полумраке.

— Ну что ж, — сказала я вслух, обращаясь то ли к дому, то ли к себе, то ли к невидимой бабушке. — Начнём с малого. Нужно прибрать хотя бы две комнаты для Вари и Степана. Негоже хозяйке в чистоте спать, а верным людям пылью дышать.

Я вошла в комнату, которую выбрала Варвара. Пыль лежала здесь таким толстым, серым слоем, что были видны следы моих ног. Убирать это руками потребуется недели две каторжного труда.

И тут я вспомнила мамину книгу “Основы бытовой магии”. Заклинание “Дыхание ветра”. Я читала его в дороге, но не решалась пробовать.

Вернулась в свою комнату. Степан уже доставил мой багаж. И достала книгу из дорожного сундука, дрожащими пальцами нашла нужную страницу.

“Встань в центре. Почувствуй поток воздуха. Представь, как он собирает сор, словно метла невидимой хозяйки. Не приказывай — проси”.

Я вернулась, встала посередине пыльной комнаты. Открыла окно в сад. Закрыла глаза. Глубоко вдохнула спёртый, застоявшийся воздух. Представила, как лёгкий ветерок залетает в окно, кружится по комнате, подхватывает каждую пылинку, каждую паутинку, каждый атом грязи...

— Ventus emundationem ⦗1⦘, — прошептала я, делая плавное, круговое движение рукой, словно сметая крошки со стола.

Сначала ничего не произошло. Тишина. Я уже решила, что у меня ничего не выйдет, что я бездарна.

А потом по полу пополз сквозняк. Он зашуршал в углах, как живое существо, поднял пыль в воздух. Но вместо того, чтобы осесть обратно, пыль начала сбиваться в плотный серый ком прямо посреди комнаты, словно её лепил невидимый гончар.

Это было похоже на маленький смерч. Он тихо гудел, втягивая в себя грязь со шкафов, с каминной полки, выбивая её из обивки диванов.

Визуал Ивана Дорохова

Мои любимые читатели!

Принесла вам визуалы отставного генерал-майора Ивана Дорохова.

Выбираем тот визуал, который вам понравился и в комментариях ставим номер.

Глава 12

Ну, с уборкой спальни для Степана мы до ночи провозимся, без магии-то, — рассуждала Варя, подливая мне горячего, пахнущего травами чая. Огонь в печи уютно потрескивал, облизывая рыжими языками почерневшие своды очага, и отгонял мрачные тени по углам кухни. В этом тёплом круге света казалось, что мир за стенами перестал существовать. — Так что, Стёпа, спать тебе сегодня на конюшне. Уж прости, не барин.

Степан покладисто кивнул, довольно поглаживая живот после Вариной стряпни. В его глазах читалась сытая, ленивая благодарность.

— Дело говоришь, Варвара. Мне не привыкать. В конюшне сеновал сухой я проверил, пока Гнедого распрягал. Крыша там не течёт, да и коню спокойнее будет. За ним пригляд нужен, места здесь дикие, мало ли какой зверь забредёт. Тулуп у меня есть, овчинный, не замёрзну.

Он усмехнулся, подмигнув Варваре, и я подумала, что ради неё он бы и в лесу под волчьим воем заночевал, лишь бы она улыбнулась. Варя слегка покраснела, пряча улыбку, и поспешно отвернулась к печи, делая вид, что поправляет кочергу.

— Вот и славно, что понимаешь... — начала она.

Договорить она не успела.

БАБАХ!

Звук был такой силы, словно рухнул потолок. Тяжёлая чугунная сковорода, верная Варина помощница, мирно висевшая на крюке над плитой, сорвалась и с грохотом упала на каменный пол. Звон разнёсся по кухне, отражаясь от стен, как колокольный набат. Мы все подскочили на месте, сердца заколотились где-то в горле.

— Мать честная! — выдохнула Варвара, прижав руку к груди. Лицо её побелело. — Крюк, видать, проржавел...

Она наклонилась, чтобы поднять сковороду, но в этот момент произошло нечто ещё более странное.

Солонка, стоявшая на столе, где Варя недавно месила тесто, вдруг качнулась. Сама по себе. Никто её не касался, стол стоял ровно. Но глиняный сосуд опрокинулся, и белые кристаллы рассы́пались по тёмной деревянной столешнице. Они легли не бесформенной кучей, а странными, ломаными линиями, образуя узор, пугающе похожий на руну. Рун я не знала и не могла определить, что она нам говорит.

Мы замерли. В кухне повисла звенящая, вязкая тишина. Даже огонь в печи, казалось, притих, спрятав свои языки.

— Это... это просто совпадение, — неуверенно произнёс Степан, но голос его дрогнул, выдавая страх.

Я смотрела на рассыпанную соль, чувствуя, как холодок ползёт по спине. Мешочек с семенами на груди впервые за всё время стал ледяным. Он кричал об опасности.

— Нет, — медленно сказала я, поднимаясь из-за стола. Ноги были ватными, но я заставила себя выпрямиться. — Дом говорит с нами. И ему очень не нравится наш план.

— Барышня, да что дом-то понимает... — начала было Варвара, пытаясь вернуть привычную рациональность, но осеклась.

Я подняла сковороду. Она была целой, даже вмятины не было, хотя упала с приличной высоты на камень. Я перевернула её и ахнула. На закопчённой ручке проступили еле заметные, словно выжженные изнутри символы. Те же самые, что мы видели в башне.

Дом говорил со мной. Грубо, резко, но доходчиво, как строгий наставник бьёт линейкой по рукам нерадивого ученика.

— Нет, — повторила я, и мой голос прозвучал неожиданно громко и властно, эхом отразившись от сводов.

Степан и Варя вздрогнули, повернулись ко мне с надеждой и испугом.

— Что “нет”, барышня? — спросил Степан.

— Ты не пойдёшь в конюшню, — отрезала я. — Никакой конюшни сегодня. Это было последнее предупреждение. Дом не хочет, чтобы мы разделялись. Особенно в первую ночь.

— Да бросьте, барышня, — попытался улыбнуться Степан, хотя улыбка вышла кривой и жалкой. — Ну упала сковородка, ну руки у Варьки устали с дороги, задела солонку нечаянно. Бывает. Чего мне в доме-то делать? Тут пылища, дышать нечем, а на сеновале воздух свежий...

— Я сказала нет! — Я подошла к столу и ударила ладонью по столешнице, прямо рядом с рассыпанной солью. — Мы не знаем, что бродит в темноте. Генерал Дорохов не шутил, когда предупреждал: после полуночи из дома ни ногой. Ты видел, что было в лесу с туманниками? А здесь земля древнее и злее. Конюшня не дом. Мы не знаем, стоит ли защита от нечисти на самом особняке, но здесь мы хотя бы вместе. А там ты будешь один. И если что-то придёт за тобой, мы даже крика не услышим.

Мои слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Степан побледнел, представив эту картину.

Я перевела дыхание и посмотрела на Варвару:

— План меняется. Степан, ты берёшь перину и идёшь спать в комнату Вари. Она уже чистая, я прибрала магией.

— А я? — пискнула Варя, заливаясь краской до корней волос. — А как же... это же неприлично... Что люди скажут?

— А ты спишь со мной, — закончила я, нетерпящим возражений тоном. — В моей комнате кровать широкая, поместимся. А приличия, Варя, остались в столице. Здесь другие законы. Законы выживания. Мёртвым репутация ни к чему.

Степан открыл было рот, чтобы возразить. Мужская гордость требовала не прятаться за юбками, но посмотрел мне в глаза и осёкся. Видимо, что-то в моём лице убедило его лучше любых слов.

— Как скажете, барышня, — буркнул он серьёзно, опуская голову. — Бережёного Бог бережёт.

Визуал Степана

Мои любимые читатели!

Сегодня ничего не будем выбирать. Просто насладимся визуалами.

к главе 12. Те самые глаза, которые всех напугали.

Глава 13

Я хотела закричать, но горло сковал спазм. Рядом мирно посапывала Варвара, уткнувшись носом в подушку, не подозревая, что на спинке нашей кровати сидит нечто. Зелёные глаза медленно моргнули. По очереди.

Моя рука моя медленно потянулась к сковороде на тумбочке.

— Не надо железа, хозяюшка, — раздался тихий, скрипучий голос. — Свой я. Домашний.

Существо спрыгнуло со спинки кровати на пол. В полосе лунного света я разглядела его получше. Оно было маленьким, ростом с кошку, лохматым и похожим на клубок серой шерсти, из которого торчали длинный нос и те самые зелёные глаза.

— Ты... ты кто? — прошептала я, опуская руку.

— Тихон я, — существо поклонилось, придерживая бороду, чтобы не волочилась по полу. — Домовые мы. Заждался уже. Думал, совсем помру от тоски. Тридцать лет здесь кукую, пыль глотаю да мышей гоняю. Думал, сгину совсем без людей, ан нет. Ты явилась. Да ещё и с характером.

Он подошёл ближе, и я увидела, что выглядит он действительно плохо: шерсть свалялась, глаза тусклые, весь какой-то прозрачный.

— Ловко ты Степана от конюшни отвела. Если б он там остался — к утру бы косточек не собрали, — хихикнул Тихон.

— Почему? — Похолодела я.

— Так, защита у поместья — одно название, — вздохнул домовой, почёсывая за мохнатым ухом. — Старая княгиня сильная была, защитный контур на крови ставила. Но время-то идёт. Забор прогнил, руны стёрлись. Сейчас через ограду любая мелочь перелезть может. А уж крупная тварь...

Он помолчал, печально опустив уши.

— Прости, что ночью пришёл, — продолжил Тихон, забираясь на край кровати. — Но днём силы не было явиться. Слабый я стал. Дом без жильцов — что тело без души. Еле держусь.

— Почему ты не показался раньше?

— А как показаться-то? — вздохнул домовой. — Ты же не веришь толком. Городская, учёная. Думаешь, сказки всё. Вот дом и проверял тебя — сковородой стукнул, солью предупредил. А ты поняла, молодец. Значит, не совсем ещё люди веру потеряли.

Я села в постели, подтянув колени к груди.

— Зачем пришёл, Тихон?

Домовой помрачнел, борода его поникла.

— Беда, хозяюшка. Большая беда. Защита дома старая, еле держится. Я сам её подновляю как могу, но сил нет. Скоро прорвётся. А защита всего поместья... — он покачал головой, — её уже нет вовсе. Порвалась три года назад, когда последняя магическая буря была.

— А как же раньше? При бабушке?

— При княгине-то? — Тихон оживился. — О, при ней здесь сила была! Ведьма она была настоящая, царствие ей небесное. И защиту держала, и с нечистью договор имела. Но как умерла — всё посыпалось. Я один остался. Феофан, дворовой наш, что за оградой следил... — домовой всхлипнул, — растерзала его нечисть прошлой зимой. Героем погиб, до последнего границы держал.

— Дворовой? — переспросила я.

— Ну да, — кивнул Тихон. — Я в доме хозяин, дворовой — во дворе и в хозпостройках, в бане — банник, в овине — овинник, за скотом ухаживает скотница. Система такая. Без дворового никак — он первая защита от внешней нечисти.

— И что делать? — спросила я, садясь в постели. Страх ушёл, уступив место деловитости. — Как защиту восстановить?

— Есть у меня мыслишка, хозяюшка, — домовой почесал бороду, потом хитро прищурился. — В соседнем поместье, у генерала твоего хромого дворовая служит. Лукерья. Девка молодая, сильная. Мечтает она сюда перейти.

— Что? — удивилась я. — Почему?

— Поместье наше больше, интереснее. У генерала-то скукота — дом да сарай, а здесь целое хозяйство.

— Нет, — твёрдо сказала я. — Я не могу так поступить с генералом. Он нас приютил, накормил, провожатого дал. А я у него защитницу переманю? Это подлость.

— Умная ты, хозяюшка, добрая, совестливая. Это хорошо. Но не переживай. Без защиты генерал не останется. Есть решение, — Тихон хихикнул, звук вышел как скрип половицы. — В трактире "Золотой петух", где вас обокрасть хотели, дворовой сидит. Захар. Сто лет ему в том вертепе мучиться, воров да пьяниц охранять. Мечтает он оттуда сбежать, да нельзя — договор. Но если место освободится у генерала, он туда с радостью перейдёт. Генералу даже лучше будет. Захар опытный, боевой. А Лукерья молодая, но старательная, с землёй ладит.

Я задумалась. План был разумный, но сложный.

— А как же договориться? Я не могу поехать обратно.

— Не надо ехать, — Тихон полез за пазуху и вытащил маленький, не больше ореха, камешек. — Вот, возьми. Это весточный камень. Скажешь в него весть — дойдёт до адресата, если он тебя знает. Генералу передашь про обмен, он не откажется. Добрый он, хоть и прикидывается злым.

Я взяла камешек. Он был тёплый и гладкий.

— Хорошо. Что ещё нужно сделать?

Тихон оживился:

— Первое, обновить границы. Завтра с рассветом обойди всё поместье по периметру. Где ограда повалена — хоть ветку положи поперёк, но прореху закрой. И соль сыпь в разрывы, хоть по щепотке. Это временная защита.

— А постоянная? — забеспокоилась я. — Как постоянную поставить?

Визуал Вареньки и домового Тихона

Визуал Вареньки и домового Тихона

Как вы и просили переодела Варюшу. Надеюсь, теперь-то она вам понравится.
Я считаю, что крепостная не равно некрасивая. Варюша довольно привлекательна.

Глава 14

Утро встретило нас плотным туманом за окном, который прижимался к стёклам, словно любопытный, пушистый зверь, пытаясь разглядеть новых жильцов. Но в комнате было спокойно. Сковорода мирно стояла на тумбочке, как верный часовой, соль на пороге осталась нетронутой.

Я проснулась с первыми петухами. Хотя откуда в заброшенном поместье петухи? Долго лежала, глядя на трещинки в потолке и обдумывая ночной разговор. Варвара рядом сладко спала, заняв бо́льшую часть кровати. Она причмокивала во сне, и лицо у неё было совершенно безмятежное.

Разбудила Варю, когда солнце едва пробилось сквозь молочную пелену, окрашивая комнату в жемчужно-серые тона.

— Вставай, соня. У нас много дел.

— Ох, барышня... — Варя сладко потянулась, протирая заспанные глаза кулаками, как ребёнок. — Снилось мне, будто кот по комнате ходит. Огромный такой, серый, пушистый, и бормочет что-то под нос.

— Не кот это был, — улыбнулась я, заплетая косу перед зеркалом. В отражении на меня смотрела не изнеженная барышня, а решительная молодая женщина с тёмными кругами под глазами. — А хозяин здешний. Домовой Тихон.

Варя ахнула, села рывком и прикрыла рот ладонью, глаза её округлились:

— Домовой? Прямо здесь? А я дрыхла без задних ног! Невежливо-то как... Надо было хоть поздороваться!

Когда мы открыли дверь в комнату Степана, он уже не спал. Сидел на краю кровати, бледный до синевы, с топором в руках.

— Живой? — спросила я входя.

— Живой, — выдохнул он, и плечи его опустились. — Но барышня... там ночью такое было. Кто-то в дверь скрёбся. Когтями, как по железу. И голоса... звали меня. “Стёпушка, выйди, мы замёрзли, пусти погреться”. Ласковые такие, родные. Жуть. Я уж думал, с ума сойду, хотел открыть, но ваш приказ помнил.

— Молодец, — похвалила я, чувствуя холод в животе. — Это мертвяки с кладбища шалили.

— Значит, здесь ещё и мертвяки по ночам ходят? — уточнил Степан, и его бледность стала почти меловой. — И я мог...

— Мог, — жёстко подтвердила я. — Потому и упала сковорода. Дом предупреждал. Если бы ты был в конюшне...

— Господи, спаси и сохрани, — перекрестилась Варвара, мелко дрожа. — Как там наш Гнедой?

— Домовой сказал, они раз в месяц приходят, — «успокоила» я парня. — Так что у нас есть время подготовиться к следующему визиту.

Мы спустились на кухню. Пока Варвара суетилась у печи, раздувая огонь и жаря яичницу из последних яиц, припасённых с дороги, и разогревая вчерашние лепёшки. Степан отправился на конюшню, проверить нашу единственную лошадь.

Вернулся повеселевший:
— Я вчера крепко запер конюшню, жив наш Гнедой.

Облегчённо вздохнув, Варя пригласила нас за стол. За завтраком я подробно пересказала ночной разговор. Про слабую, истончившуюся защиту дома, про Тихона, про героически погибшего дворового Феофана, про старую защиту и план обмена с Лукерьей.

Степан слушал, округлив глаза и забыв жевать. Варвара кивала, помешивая варево, словно всё это было само собой разумеющимся, как смена сезонов.

— Значит, у нас есть союзник, — задумчиво произнёс Степан, отламывая кусок лепёшки и макая его в яичницу. — Это хорошо. А то я уж думал, мы тут одни против всего мира и той твари, что за окном выла.

— Не одни. Но защита держится на честном слове, — я достала из кармана весточный камень. Он был гладким и тёплым. — Сегодня я свяжусь с генералом Дороховым. А пока займёмся границами. Это важнее. Тихон сказал, нужно обойти периметр и закрыть прорехи солью. И найти межевой камень — главный узел защиты.

— Я с вами, барышня, — Степан решительно поднялся. — Одной вам нельзя. Там, может, не только мертвяки, но и звери. Топор возьму, верёвку. Что ещё?

— Соль, — добавила я. — Всю, что есть. И железные гвозди, если найдёшь.

— А я? — спросила Варя, накладывая кашу в миски.

— А ты, Варя, останешься здесь. Тихон сказал, ему сил набраться надо. Поставь ему угощение — самое вкусное, что есть. Молока, хлеба с мёдом, каши с маслом. И поговори с ним, если покажется. Скажи, что мы его уважаем. Дом должен чувствовать заботу.

— Сделаю, — кивнула Варя серьёзно. — Уж накормить-то я сумею.

Не дожидаясь, пока мы уйдём, Варвара подошла к печи, отломила горбушку от свежего, тёплого хлеба, положила на блюдце. Добавила щедрую ложку янтарного мёда, щепотку соли.

— Дедушка Тихон! — позвала она вполголоса, с уважением, ставя блюдце в тёмный угол за печкой. — Прими угощение от новых жильцов. Спасибо, что дом берег! Не обессудь, что небогато, зато от чистого сердца.

Ничего не произошло, никто не вышел из тени, но воздух в кухне мгновенно потеплел, стал уютнее, словно кто-то невидимый улыбнулся. И блюдце как-то сразу стало выглядеть пустым, хотя еда физически оставалась на месте. Подношение было принято.

— И ещё, — добавила я, глядя на Степана. — Боюсь, тебе придётся ещё какое-то время пожить в Вариной комнате. Твоя пока непригодна, а сил на магическую уборку у меня нет. Всё на защиту уйдёт.

— Да я не против, — буркнул Степан, заливаясь краской до ушей. — Лишь бы крыша над головой. Хоть в чулане, лишь бы не с теми, кто за дверью скребётся. А в Вариной комнате даже уютно... пахнет вкусно. Тестом и травами.

Визуал Лизы

Мои любимые,

вы пеняли мне, что я озаботилась визуалами кого угодно, кроме главной героини Лизы.

И я устыдилась и принесла визуалы.

Елизавета Викторовна Полякова

20 лет от роду

графиня Полякова, по матушке Стрешнёва.

Выслана в Дикие земли Приграничья.

Наследница усадьбы “Чёрный ручей”

Глава 15

Мы сели обедать. Варя завела такой обычай, что без меня они со Степаном к трапезе не приступали. Так было раньше, в моей прошлой, столичной жизни, когда мама была ещё жива. Мы всегда завтракали, обедали и ужинали вместе, за больши́м столом, накрытым белой скатертью. Отец тогда говорил, откладывая газету: "Семья, которая ест вместе и держится вместе".

Когда отец женился на Кларе, всё изменилось, рассы́палось, как карточный домик. Каждый стал сам за себя. Каждый ел, когда захочет и что захочет, гулял, принимал решения сам, ни с кем не советуясь. И вот к чему это привело. Отец стал мне чужим человеком, а мачеха... Она и есть мачеха — холодная, расчётливая, думающая только о своей выгоде.

— О чём задумались, барышня? — участливо спросила Варвара, ставя передо мной миску с густой, ароматной похлёбкой. Её голос вырвал меня из горьких воспоминаний.

— Может, мы что-то не так сделали? — ужаснулся Степан, отрываясь от еды. Ложка замерла на полпути ко рту, глаза парня округлились от страха. Он всё ещё боялся гнева поместья.

— Мы всё сделали правильно, — поспешила успокоить я его улыбнувшись. — Я сверилась по бабушкиным книгам. А задумалась я о том, что ещё нужно сделать, кроме того, что сказал Тихон.

— Барышня, я тут так подумал, — начал Степан, но тут Варя мягко, тепло улыбнулась ему. Парень совсем смутился, забыл, о чём хотел сказать, и залился краской до самых корней волос. — Ну, когда ночью заснуть не мог...

Довольная собой девушка отвернулась к печке, пряча лукавую улыбку.

— Запасы провизии заканчиваются, — поставила она меня в известность, доставая из печи ещё одну горячую лепёшку. — Соли совсем не осталось. Всю на колдовские штучки извели, даже суп посолить нечем. И мука на исходе. Если завтра хлеб печь — то последний мешок откроем. А ещё мыло нужно, щёлок варить долго, а золы мало. И свечи. У нас всего три огарка осталось, а ночи здесь тёмные, хоть глаз выколи.

Она развернула бумагу, исписанную её старательным, неровным почерком. Я сидела с открытым ртом и только диву давалась. Пока я занималась восстановлением защиты, Варя уже всё подсчитала. Повезло мне с помощниками. Не устаю бога благодарить за то, что Варвара со мной вызвалась ехать. Я бы без неё погибла.

— Мука — она посмотрела на меня, как я реагирую на её инициативу и убедившись, что я слушаю, продолжила, — хотя бы три мешка, а лучше пять. Крупы разные: гречка, пшено, перловка. Масло постное и сливочное. Сахар или хотя бы мёд. Дрожжи для хлеба не нужны, я уже поставила закваску выводиться. Уксус для заготовок. Мыло хозяйственное. Стирать-то надо. Свечи или хотя бы сало для них. Нитки, иголки — всё платья подранные...

— Варя, подожди, — я подняла руку, чувствуя, как голова идёт кругом от этого списка.

— И дров маловато, — подхватил Степан, наконец справившись со смущением. Он начал загибать пальцы, перечисляя нужды поместья, и пальцев явно не хватало. — То, что в сарае лежало — гниль одна, только дым пускать. Надо в лес идти, сухостой валить. А для этого пила нужна двуручная, моя-то маловата будет. И гвоздей бы, барышня. Те, что были, мы в забор повтыкали. А крышу латать чем? Там дранка вся пооблетела, дождь пойдёт — поплывём.

— И ведра, — вставила Варя не оборачиваясь. — Те, что на кухне — дырявые, как решето. Воду носить не в чем, только в котелке. А стирать как? Корыто тоже рассохлось, щели в палец толщиной.

— Доски для ремонта нужны. Половина пола в конюшне прогнила. Известь просто необходима. Стены белить, да и от плесени помогает. Дёготь для колёс телеги. Верёвки крепкие. Топор запасной, этот уже на ладан дышит. Пила новая.

— И семена! — снова вступила Варвара. — Картошка на посадку, морковь, свёкла, лук, капуста. Укроп, петрушка. Может, огурцы успеем. А то, что мы есть-то будем? До осени на одной каше?

— Ещё сено для Гнедого заканчивается, — добавил Степан. — И овёс бы ему. Он старый, но нам ещё послужит, если кормить хорошо. Да и корову бы завести не помешало — молоко своё, творог, сметана...

— И козу! — подхватила Варвара с энтузиазмом. — Козы неприхотливые, молоко дают, а козий пух — на продажу можно. И поросёнка бы к осени откормить...

— Подождите! — я подняла обе руки, останавливая этот поток. — Вы хотите целую ферму устроить? У нас денег нет, защиты толком нет...

— А ткань? — Варвара не унималась, словно не слыша меня. — Вам новые платья нужны, рабочие. В столичных огород не покопаешь. И мне со Степаном обновки не помешают. Да и постельное бельё, полотенца, скатерти — всё старое, ветхое.

— И инструменты для огорода, — кивнул Степан. — Лопаты, грабли, тяпки, вилы. Лейки, вёдра — у нас три дырявых на весь дом. Бочки для воды. Кадки для засолки.

Я смотрела на них, чувствуя одновременно гордость и ужас. Они уже видели это место своим домом. Планировали будущее, хотели обустраиваться. Но список необходимого рос как снежный ком.

— И лекарства, — тихо добавила Варвара. — Хоть самые простые. Бинты, йод или спирт, травы лечебные. Мало ли что случится, а до доктора тут...

— Доктора тут вообще нет, — мрачно закончил Степан. — Ближайший в Медвежьем Углу, это день пути.

— А зима? — Варвара продолжала загибать пальцы. — Дрова нужны, уголь. Тёплые одеяла, меховые тулупы. Валенки. Окна утеплить — пакля, ветошь. Печи проверить, может, чистить надо...

Глава 16

После обеда я поднялась в свою комнату, чтобы никто не мешал. Села у окна, положила камень на ладонь. Он был гладким, серым, с одной тонкой золотистой прожилкой, словно в камень ударила крошечная молния. Сжала его в ладони, прикрыла глаза и подумала об Иване Дмитриевиче Дорохове. Камень нагрелся, завибрировал, и вдруг я услышала его голос, чуть искажённый магией, но узнаваемый — с хрипотцой и нотками усталого металла:

— Графиня? Рад слышать, что вы ещё живы. И даже, судя по голосу, бодры.

Я улыбнулась улыбкой победительницы, хоть он и не мог этого видеть.

— Мы не просто живы, — ответила я, не скрывая гордости. — Мы начали восстанавливать защиту. Межевой камень пробужден.

— Быстро, — в голосе генерала прозвучало искреннее удивление. — Не ожидал. Значит, земля вас приняла.

— Приняла. И даже познакомила с хозяином дома.

На том конце повисла пауза, полная уважения.

— С домовым? — переспросил Дорохов. — Хотя зачем я спрашиваю. Раз у вас весточный камень, значит, и домовой заходил познакомиться. Это большая честь.

— Да, я разговаривала с Тихоном.

— Знаете ли вы, графиня, что домовые показываются только людям с добрым сердцем? Или магам — мы их видим в любом случае, хотим того или нет. Но вы же не маг... или?

— Я не знаю, кто я, — честно призналась я, глядя на свои руки. — У меня получается бытовая магия. Из маминых книг. Уборка, мелкие заговоры.

— Бытовая магия... — задумчиво протянул генерал. — Это редкий и недооценённый дар. В столице его не ценят, считают деревенским колдовством, увлечением для скучающих старух. Но здесь, в Диких землях, бытовая магия — основа выживания. Она связана с самой землёй, с её древней, коренной силой. Без неё дом — просто куча камней.

— А вы, Иван Дмитриевич? — спросила я осмелев. — Вы видите домовых?

— Вижу и слышу. И чувствую, — признался он с тяжёлым вздохом. — Я же боевой маг, хоть и в отставке, и ещё хозяин поместья в Диких землях. Я вижу всю нечисть, даже когда закрываю глаза. Это проклятие и дар любого мага в Приграничье. Мы видим изнанку мира. Домовые, дворовые и прочая низшая нечисть обязаны показаться хозяину земли, даже если в нём нет искры магической силы, но в маге они видят равного. Или опасного.

Почему-то я не удивилась. Я уже перестала удивляться чему-либо в этом странном месте. Магия в империи есть. Императорская семья — самые сильные маги, на их крови держится трон. Но у других она проявляется нечасто. Не то чтобы империя страдала от нехватки магов, но не каждая дворянская семья может похвастать магическим даром. Хотя бы слабым. А здесьмагия была в каждом камне.

— У моего домового есть... просьба к вам.

Я выложила генералу план с обменом домовых. Рассказала про Лукерью, тоскующую по погибшему возлюбленному, про Захара из трактира «Золотой петух», мечтающего сбежать. Иван слушал молча не перебивая.

— Хитрый старик, — наконец хмыкнул он. — Но план дельный. Лукерья действительно мается без дела, у меня хозяйство небольшое, ей скучно, плачет по ночам в конюшне. А боевой домовой из трактира мне пригодится больше. Я согласен на обмен. Но вы понимаете, графиня, что с дворовой придёт большая ответственность? Их нужно кормить, уважать, соблюдать старинные обычаи. Она член семьи, а не слуга.

— Я учусь, — твёрдо ответила я. — Тихон помогает.

— Раз уж зашла речь о домовых, расскажу вам то, чему не учат в столичных салонах, — голос генерала стал серьёзнее, почти учительским. — В Диких землях магия работает иначе, чем в империи. Там она приручённая, рафинированная. Здесь — живая, дикая, непредсказуемая. Даже маленькая искра магии, которая осталась бы нераскрытой в империи, здесь рано или поздно вырастет в сильный дар. Или убьёт носителя, если тот слаб духом.

Я замерла, жадно впитывая те знания, которые он мне давал. Генерал, как бабушкины книги, был неисчерпаемым источником мудрости. Мне очень повезло, что я с ним познакомилась, пусть и при таких странных обстоятельствах.

— Домовые, дворовые, полевые — это не просто духи. Это стражи равновесия между миром людей и миром дикой магии. Они обязаны показаться хозяину земли, где живут. Это древний закон. Если домовой вам показался и дал весточный камень, значит, вы истинная хозяйка земли. Окончательно и бесповоротно. Земля признала вас, Лиза.

— Но я же только приехала... — пролепетала я, сама не зная зачем.

— Какая разница, когда вы приехали. Кровь, графиня, определяет всё. Ваша бабушка была сильнейшей ведьмой Приграничья. Я это знаю, хотя в столице об этом помалкивают. Земля помнит родовую кровь. Вы унаследовали не просто поместье — вы унаследовали Договор с землёй. И судя по тому, что семена, которые вы носите, откликаются на вашу силу — договор активен.

— Семена? — сердце пропустило удар. — Вы знаете про семена?

— Я маг, графиня. Я чувствую их силу даже через весточный камень. Это фонит как маяк в ночи. Это семена Первого Сада. Легенда гласит, что они могут вернуть жизнь мёртвой земле. Ваша бабушка искала их всю жизнь. Как они к вам попали?

— Мама оставила. Передала мне через служанку.

— Значит, она знала. Знала, что вы вернётесь. Слушайте внимательно: найдите родник — Тихон покажет. Посадите там одно семя. Только одно. Больше земля пока не выдержит. И готовьтесь — когда семя прорастёт, вся нечисть в окру́ге почувствует всплеск Жизни. Придут проверить нового хозяина. Но если выстоите первую ночь после посадки — земля примет вас окончательно.

Визуал не героев

Мои любимые,

принесла вам визуалы не героев, но часто упоминаемых в книге вещей.

мешочек с семенами

Глава 17

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тревожные оранжево-багровые тона, когда Тихон материализовался прямо на кухонном столе, заставив Варю вздрогнуть.

— Пора, хозяюшка, — проскрипел он, деловито поправляя бороду. — Родник на закате сильнее. И семя твоё чует, что время пришло.

Мешочек на моей груди действительно пульсировал всё сильнее, словно там билось маленькое, горячее сердце, торопя меня.

— Я с вами, — Степан решительно взял топор, моток верёвки и кирку. — Одних не пущу, мало ли что там в лесу бродит.

— Парень дельный, — одобрил Тихон. — Пригодится. Работы там много, мужские руки нужны. Варвара, а ты дом стереги. Огонь в печи не гаси до нашего возвращения, пусть дух жилой держится.

Мы вышли через заднюю калитку, которую Степан починил днём. Тропа вела через заросший сад, мимо полуразрушенной беседки, увитой диким виноградом, похожим в сумерках на застывших змей. Дальше начинался лес. Не тот страшный чёрный бор границы, а светлая ольховая роща, хотя сейчас и она казалась мрачной.

— За мной, не отставайте, — командовал домовой, семеня впереди. — И не оглядывайтесь. Старые духи не любят, когда на них смотрят.

Тропинка, заросшая папоротником по пояс, вилась между старыми деревьями. Под ногами хрустели ветки, пахло прелой листвой и сыростью. Тихон шёл удивительно легко, перескакивая через коряги, а мы со Степаном едва поспевали, спотыкаясь о корни.

Через полчаса мы вышли к оврагу. Внизу, в полумраке, блестело что-то тёмное, маслянистое.

— Слышите? — остановился Тихон.

Я прислушалась. Где-то впереди едва слышно журчала вода. Тихое, печальное журчание, словно ручей плакал или жаловался.

— Он засорён, — объяснил домовой с горечью. — Тридцать лет никто не чистил. Княгиня-бабушка твоя каждую весну сама приходила, камни обкладывала, русло правила. А как умерла — родник затосковал, зарос.

Мы спустились вниз, скользя по влажной глине. Зрелище было печальное. Ручей, когда-то, видимо, бурный, превратился в цепочку стоячих луж, соединённых тоненькими струйками. В центре оврага образовалось небольшое озерцо, затянутое плотной зелёной ряской. Вода в нём едва сочилась из-под завала камней и поваленных бурей деревьев.

— Сколько работы... — присвистнул Степан, оглядывая завал. — Тут до утра копаться.

— До полуночи должны управиться. Вот, — Тихон указал палкой на нагромождение брёвен поперёк русла. — Здесь главный затор. Вода пробиться не может, задыхается.

— Ну, глаза боятся, а руки делают, — Степан скинул кафтан, оставшись в рубахе, и закатал рукава. — Барышня, вы отойдите, грязно тут.

Он спустился к самой воде, увязнув сапогами в иле. Взялся за скользкое, покрытое слизью бревно, крякнул, налёг плечом. Бревно, чавкнув, неохотно сдвинулось.

— Помогай, Тихон, — попросила я. — Ты же знаешь, где камень подложить, где подтолкнуть.

Домовой кивнул и, к моему удивлению, спустился к Степану. Несмотря на малый рост, силы в нём было немерено. Вдвоём они растаскивали завал. Степан тянул, жилы на его шее вздулись от натуги, Тихон подталкивал снизу, что-то шепча под нос.

Я тем временем занялась озерцом. Опустилась на колени у края заросшего родника, не жалея платья. От воды веяло холодом и чем-то древним, тоскливым. Вода под ряской была чёрной, непроглядной, как чернила.

— Здравствуй, родник, — сказала я тихо. — Я Елизавета, внучка княгини Стрешнёвой. Я пришла разбудить тебя.

Вода не шелохнулась.

— Кровь, — подсказал Тихон, вынырнув из-за бревна. — Как с камнем межевым. Он забыл вкус жизни.

Я достала булавку, уколола палец и капнула кровью в чёрную воду.

Эффект был мгновенным. Ряска зашевелилась и начала расступаться кругами. Из глубины поднялись крупные пузыри. Вода забурлила, заклокотала, словно котёл на огне.

— Проснулся! — радостно потёр руки Тихон. — Теперь работать будет веселее! Степан, тащи брёвна прочь! Хозяйка, камни выбирай, что покрупнее. Обкладывать будем чашу.

Мы работали до изнеможения, не замечая, как сгущается тьма. Степан оттаскивал поваленные стволы, расчищая путь воде. Я, стоя по щиколотку в грязи, выбирала камни и укладывала их по кругу, формируя новую чашу родника. Тихон сновал туда-сюда командуя:

— Вон тот корень не трогайте! Это водяная ольха, она родник хранит! А вот этот пень гнилой — прочь его, он воду травит!

Постепенно родник очищался. Вода становилась прозрачнее, журчание громче и веселее. Когда оттащили последнее бревно, перед нами открылось озерцо футов десять в диаметре. Вода в нём стала кристально чистой, а на дне белел песок.

— Красота, — выдохнул Степан, вытирая пот со лба грязной рукой. — Как в сказке.

— А теперь самое сложное, — сказал Тихон. — Русло вернуть. Видите, куда вода течёт? В лес уходит, силу теряет. А должна к дому идти. Степан, копай канаву вон туда, к усадьбе. Неглубокую, локоть хватит. А ты, хозяйка, готовь семя.

Степан взялся за лопату. Пока он копал новый путь для воды, я достала мешочек. Семена внутри светились мягким зелёным светом, пробивающимся сквозь ткань. Выбрала одно — самое яркое, самое тёплое.

Визуал к главе 17 и нужен совет

Мои любимые,

принесла вам картинки к главе 18.

путь к оврагу

Глава 18

Варя так дрожала, что было слышно, как стучат её зубы. Степан подошёл и крепко обнял её за плечи, пытаясь поделиться своим теплом и спокойствием. Положив голову ему на грудь, она постепенно перестала дрожать, но глаза всё ещё были полны ужаса.

— Тихон, — тихо спросила я, глядя на пляшущие в печи языки пламени. — Что творится? Долго я ещё буду доказывать, что я хозяйка поместья?

— Дык барышня, постепенно узна́ют, что у «Чёрного ручья» появилась хозяйка, — усмехаясь в бороду, заметил домовой. — Ещё не одну проверку придётся пройти. Земля-то старая, недоверчивая. Ей время нужно, чтобы привыкнуть к новой руке.

— Ты сказал, что нечисть соберётся, чтобы проверить меня на прочность, — задумчиво произнесла я, сжимая кулаки от нетерпения. — Получается, мне не пристало отсиживаться. Нужно что-то делать. Показать силу.

— Да вы что? — испуганно охнула Варя, отстраняясь от Степана. — Барышня, заклинаю вас, не выходите на улицу! Там смерть ходит!

— Барышня, не сто́ит дразнить удачу. Всё идёт хорошо. Своим чередом. Не нужно рисковать понапрасну, — поддержал её Степан, крепче сжимая рукоять топора.

— Правильно говорят, — прервал Степана домовой, спрыгивая с печи. — Это не та нечисть, к которой можно выйти и договориться.

— А что, с нечистью можно договориться? — удивилась Варя, округлив глаза.

— Со мной-то договорились? — лукаво усмехнулся домовой, подмигивая ей.

— Да разве ж ты нечисть? — возмутился Степан. — Ты хозяин дома. Первый защитник и советник, член семьи почитай!

Домовой польщено хмыкнул, поворошил угли кочергой, и сноп золотых искр взметнулся вверх, освещая его морщинистое лицо.

— Мир делится на две части, — начал Тихон, и его голос стал ниже, серьёзнее. — Есть соседи: леший, водяной, болотник, те же русалки и мавки. Я вот тоже. Мы старые, сварливые, у нас свои правила и обиды. Но с нами можно договориться. Если ты вежливый, уважаешь чужую землю. Мы оставим тебя в покое. А некоторые даже помогут, если нужда появится.

Он замолчал, и в комнате стало так тихо, что мы слышали, как скреблись мыши под половицами.

— Лешему, да водяному с болотником отнесём дары и подтвердим, что чтим старый договор, и они не будут нам вредить.

Я с облегчением выдохнула. Хоть здесь не будет особых проблем, одной заботой меньше.

— Завтра же отправлюсь относить дары, — воодушевилась я. — Медлить нельзя. Чем раньше договоримся, тем спокойнее будет.

— Правильно говоришь, хозяюшка, — одобрительно закивал Тихон. — Умная голова сто рук заменяет.

— А кто же тогда там, за защитной чертой? — воскликнула испуганная Варя, указывая на тёмное окно. — Кто снова мешает нам спать и воет так, что душа в пятки уходит?

— Есть другие, — голос Тихона стал тише, почти шёпотом, словно он боялся, что его услышат там, за чертой. — Ошибки. То, что сломалось в самом порядке мира. Упырь, волколак, пламенник, навьи. С ними нельзя договориться. Им ничего нельзя дать, кроме своей жизни. Их единственное желание — уничтожить живых, выпить их кровь, сожрать душу.

Я вздрогнула. Мало нам мертвяков с соседнего кладбища, так ещё и эта нежить спать спокойно не даёт. Но, прислушавшись к себе, я с удивлением обнаружила, что не боюсь их. Тех, кто беснуется снаружи.

Страх сменился холодной решимостью. Откуда пришло это спокойствие, я не понимала. Может, от стен дома, а может, от той самой крови, о которой говорил генерал.

— Значит, к нам сегодня пришли те, с кем договориться не получится? — Спросила я, осторожно выглядывая в щель между ставнями.

Снаружи завыло. Протяжно, тоскливо, так, что мороз пробежал по коже, а волосы на затылке встали дыбом. Но это были не волки. Волки так не воют. В их голосах нет такой безысходной тоски и ненависти к живому.

— Сегодня пришли любопытные, — покачал головой Тихон. — Земля ожила, силу дала, родник запел. Вот и сбежались мелкие духи, тени, лесные бродяги. Они не злые, просто дикие и голодные до чужих эмоций. Пошумят, попугают да уйдут. Защита их не пустит. А вот те, другие... — он поморщился, как от зубной боли, — они придут позже. Когда поймут, что ты всерьёз решила восстановить поместье и пришла надолго. Когда свет твоего дерева станет для них как бельмо на глазу. Тьма не любит свет, хозяюшка. Ненавидит его всеми фибрами своей про́клятой души.

— Тогда тем более нельзя сидеть сложа руки, — решила я, отходя от окна. — Если они придут, я должна быть готова. Дом должен быть готов. Тихон, что я могу сделать прямо сейчас? Кроме того, чтобы прятаться за стенами и дрожать.

Домовой хитро прищурился, поглаживая бороду. В его глазах вспыхнули озорные огоньки:

— Характер у тебя, барышня, бабушкин. Железный. Та тоже на месте не сидела, всё действовала, воевала. Ну, коли неймётся, можно сделать "Ритуал Приветствия". Старый, проверенный способ.

— Ритуал? — переспросил Степан, крепче обнимая притихшую Варю. Та вжалась в него, как испуганный котёнок.

— А ты думал, что разговоры разговаривать будем? — усмехнулся Тихон. — Обычно его делают на новолуние, но раз уж земля проснулась раньше времени, можно и сейчас. Нужно обойти дом со свечой, зажечь очаг в каждой комнате, где есть камин или печь. И сказать слова. Особенные слова.

Глава 19

Утро выдалось туманным и холодным. Я проснулась от того, что Тихон сидел на краю моей кровати и пристально смотрел на меня. Едва рассвело. После потрясений этой ночи хотелось спать.

— Не спится, хозяюшка? — проскрипел он, хотя прекрасно видел, что я только открыла глаза.

— Теперь не спится, — пробормотала я садясь. — Что случилось?

— Ничего плохого. Но есть важное дело, — домовой спрыгнул на пол, прошёлся к окну. — Ты вчера хорошо ответила. Но слова, что птицы. Нужны дела.

— Какие дела? — я потянулась, чувствуя, как ноют мышцы после вчерашней работы на роднике.

— Дары соседям отнести. Это старинный обычай, когда новый хозяин приходит, он должен поздороваться. Не просто словами, а подношением. Показать уважение, подкрепить, так сказать.

— Подкрепить? — я села в постели, потирая глаза. — Опять испытания?

— Нет, дары. Обычай такой, — пояснил домовой. — Ты вчера себя показала, слово сказала. Теперь надо дело сделать. Хозяину Леса уважение оказать, Водяному поклон передать. Тогда они тебя не просто терпеть будут, а, глядишь, и помогут в трудный час.

— И что им дарить? — спросила я, вспоминая, что запасы у нас скудные. — Золото? Драгоценности?

— На кой лешему твоё золото? — Фыркнул Тихон. — Ему оно что мусор. Ему внимание нужно, да угощение правильное. Хозяину Леса — хлеб с солью, да ленту красную на берёзу повязать. Это знак, что ты границы чтишь и лес беречь будешь. А Водяному — яйцо варёное, да монетку серебряную в омут бросить. Чтоб вода чистая была и рыба водилась. Полевику, когда поля засеешь, — первый сноп. Но это потом.

— Яйца у нас последние остались, — вздохнула я. — А хлеб Варя только вчера пекла. Ладно, не обеднеем. Мир с соседями дороже. Одной идти?

— Одной. Это твой долг хозяйки. Но я подскажу дорогу. И Степана можно взять, пусть ждёт на краю леса. Для подстраховки.

Когда я на кухне уже кипела работа. Варя месила тесто из остатков муки, Степан точил топор.

— Доброе утро, барышня! — хором поздоровались они. Выглядели они бодрыми, но круги под глазами выдавали бессонную ночь.

— Варя, мне нужен хлеб, соль, варёное яйцо и красная лента, — с порога заявила я.

Варя округлила глаза:

— Лента? Барышня, вы на свидание собрались?

— Вроде того, — усмехнулась я. — С Хозяином Леса и Водяным. Дипломатическая миссия.

— Так, к нам же Фёдор приедет утром, — всплеснула руками Варя, укоризненно глядя на меня. Вместо того чтобы хозяйством заниматься, дом чистить, я по лесам, который день шастаю.

— От усадьбы генерала до нашей полдня пути, ежели верхом, Варенька, — ответил за меня Степан, — мы успеем возвернуться.

Поджав губы, помощница моя промолчала, отправившись собирать мне подношения для нечисти.

Через полчаса я была готова. В корзинке лежали дары, за пазухой — мамин гримуар и на всякий случай мешочек с солью. Степан вызвался идти со мной.

— Одну не пущу, — твёрдо сказал он. — Леший лешим, а волки в лесу некрещёные, им ваши ленточки до одного места.

— Хорошо, — согласилась я. — Только топор держи опущенным. И не шуми. Мы идём с миром.

Сначала мы отправились к опушке леса, той самой, откуда вчера выходили жуткие гости. Лес встретил нас тишиной. Не пели птицы, не шуршали мыши. Только туман клубился между деревьями, делая знакомые тропинки загадочными. Да, деревья здесь стояли стеной старые ели вперемежку с дубами.

— Здесь, — шепнул Тихон, который невидимой тенью скользил рядом. — Видишь берёзу с двойным стволом? Это ворота лесные.

Я подошла к берёзе. Она была огромной, старой, с потрескавшейся корой. Положила узелок на плоский срез:

— Хозяин Леса! — громко произнесла я, кланяясь дереву. — Я, Елизавета, новая хозяйка Чёрного ручья, пришла с миром и дарами. Прими хлеб-соль, дай моим людям и скотине защиту в твоих владениях. Обещаю лес без нужды не рубить, зверя зря не бить.

Положила хлеб на широкий пень у корней, посы́пала солью. Потом достала ленту и повязала её на нижнюю ветку.

Ветер прошумел в кронах, хотя день был безветренный. Ветка с лентой качнулась, словно кивнула.

— Принял, — выдохнул Степан. — Смотрите, барышня, белка!

И правда, рыжая белка спустилась по стволу, схватила кусок хлеба и мигом утащила наверх.

— Хороший знак, — прокомментировал Тихон. — Теперь в лес по грибы-ягоды ходить можно спокойно.

Дорога к реке была долгой. Прошли лес, прошли по кромке поля и вышли к покатому берегу. Река встретила нас тихим журчанием. Вода была тёмной, почти чёрной, но чистой.

— Где оставить? — спросила я.

— Вон там, белый камень видишь? На середине реки. До него можно дойти по мелководью.

Я сняла башмаки, подобрала юбки. Вода была ледяной, но неглубокой — по щиколотку. Камень торчал из воды как стол.

Положила на него подношение:

— Водяной, хозяин реки! Я Елизавета, разбудившая родник. Мой ручей течёт в твою реку, моя вода смешивается с твоей. Прими дар для доброй дружбы. Не топи моих людей, не заливай мои берега. Живи с миром.

Глава 20

Солнце уже поднялось высоко, когда во дворе раздался скрип колёс и фырканье лошадей. Я степенно, как и подобает хозяйке, вышла на крыльцо. У ворот стояла большая телега, крытая брезентом, а рядом с ней Фёдор, тот самый бородатый сторож генерала и наш проводник.

— Принимайте гостей! — гаркнул Фёдор, останавливая лошадь у ворот. — Доставка от господина Дорохова! — крикнул он, спрыгивая с козел. — Как и обещано!

Мы со Степаном вышли встречать. Варя выглянула из кухни, вытирая руки о передник.

— Генерал велел передать, — перечислял Фёдор, стаскивая товары. — Здесь всё по списку: мука, соль, крупа, немного солонины. Масло в бочонке. Сало копчёное. Мёд. Инструмент кое-какой: пила, молоток, гвозди.

Степан бросился помогать разгружать, а я подошла ближе, чтобы посмотреть на привезённое богатство.

— И вот ещё...

Он откинул край брезента, и оттуда раздалось громкое кудахтанье и возмущённое кукареканье.

— Петухи! — радостно воскликнула Варя. — И курочки! Ой, какие красавцы!

Действительно, в клетках сидели пять петухов. Чёрных с золотистыми перьями на шее, гордых, с высокими алыми гребнями. И десяток рыжих, пёстрых, белых курочек.

— Боевая порода, — пояснил Фёдор. — Обычные здесь не выживут. Эти и лису отобьют, и мертвяка криком прогонят. Только курятник крепкий нужен.

— У нас уже готов, — гордо сообщил Степан. — Вчера весь день чинил.

Но самое интересное ждало в конце телеги. Там на соломе, сидела маленькая женщина лет тридцати. Крепкая, румяная, с толстой русой косой, уложенной вокруг головы. В руках она держала узелок.

— Лукерья, — представилась она, спускаясь с телеги. — Дворовая. Генерал сказал, у вас тут... место есть.

— Конечно, есть! — я подошла к ней, взяла на руки. — Добро пожаловать в “Чёрный ручей”. Мы тебе рады.

Лукерья слезла с телеги легко, несмотря на свою полноту. Огляделась хозяйским взглядом, прищурилась на дом, на заросший двор.

— Ну, здравствуй, “Чёрный ручей”, — сказала она густым, грудным голосом. — Давно не виделись.

Не успела она договорить. Воздух в центре двора задрожал, и появился наш домовой. Но не в своём обычном виде маленький и сморщенный. Нет, сейчас он выглядел представительно. Борода расчёсана и заплетена, ветхая рубаха сменилась на чистую, и даже рост его казался больше. Глаза его сияли, как два изумруда.

— Луша... — проскрипел он, и в голосе его было столько нежности, что у меня защемило сердце. — Пришла всё-таки.

Лукерья повернулась к нему, и лицо её озарилось широкой, тёплой улыбкой.

— Тиша! Старый ворчун! Живой! — она шагнула к нему, раскинув руки.

Домовой смутился, покраснел под слоем сажи.

— Ну будет тебе, будет... — проворчал он, но не отстранился, когда Лукерья крепко обняла его, прижав к своей пышной груди. — Я же говорил, дом держу.

— Ой, постарел-то как! — Запричитала Лукерья. — Вот что значит без хозяев-то жить. Хорошо, что совсем одичал тут без хозяйки.

— Тридцать лет в одиночестве, — вздохнул домовой, но тут же расправил плечи. — Зато теперь хозяйка есть, и ты пришла. Будет дом полная чаша!

Они смотрели друг на друга, и я вдруг поняла между ними что-то есть. Или было. Давно, когда оба были моложе и в доме жила бабушка.

— Ну, хозяйка, — обратилась ко мне Лукерья, уперев руки в бока. — Принимай на службу. Я работу свою знаю. Двор будет в порядке, скотина сыта, огород вскопан. А ты уж не обижай, корми вовремя, да слово доброе скажи. Мы, дворовые, ласку любим.

— Добро пожаловать, Лукерья, — искренне сказала я. — Мы рады тебе. И Тихон... особенно рад.

Домовой снова покраснел и буркнул:

— Ну, скажешь тоже... Просто помощь нужна. Дом большой, одному не управиться.

Но я видела, как он тайком сунул Лукерье в руку какой-то блестящий камушек. Видимо, припас подарок. И как она улыбнулась ему в ответ, тепло и обещающе.

Пока мы разгружали телегу и обустраивали новых жильцов. Кур в курятник, припасы в кладовую. Тихон не отходил от Лукерьи. Показывал двор, рассказывал, что где находится, какие места опасные, а какие безопасные.

— А вот тут будет огород, — говорил он, размахивая руками. — Хозяйка семечко волшебное посадила, теперь земля оживает. Ты ж у нас мастерица по огородам была!

— Была, — улыбнулась Лукерья. — И снова буду. Барышня, где грядки делать прикажете?

— Где удобнее будет, — ответила я. — Ты тут главная по двору и хозяйству. Как решишь, так и будет.

— Я семена особые привезла, — она развязала узелок, который не выпускала из рук. — Тыква-горлянка, репа сладкая, горох скороспелый. Сама растила, заговорённые. Взойдут даже на камнях.

Тихон же ходил вокруг неё кругами, касаясь то рукава, то платка, словно не веря своему счастью.

— А вот, — она бережно извлекла свёрток, — Кукла-оберег для конюшни. Сама мотала, с травами да наговорами. Чтоб скотина не болела и волки не лезли.

Фёдор, закончив разгрузку, собрался в обратный путь: