Падший ангел

Глава 1

Глава 1. Письмо для Элизы

Октябрь 1916 года. Верден. Ничейная земля.

Дождь шел уже третьи сутки, превратив воронки от снарядов в грязные озера, а остатки тел — в безымянные холмики, по которым с противным чавканьем ступали крысы.

Ариох стоял на краю воронки и смотрел на запад.

Он не чувствовал холода. Он вообще давно ничего не чувствовал, кроме усталости — тяжелой, въевшейся в кости, которых у него, впрочем, уже не было. Только тень, только имя, только память о свете, который становился все тусклее с каждым годом этого бесконечного человеческого столетия.

Внизу, в жиже, кто-то застонал.

Ариох спустился бесшумно. Трава под его ногами не приминалась, вода не расступалась. Он был здесь чужим, гостем из другого порядка вещей, и физический мир нехотя, но терпел его присутствие.

Солдат лежал на спине, придавленный телом убитого товарища. Лицо его было белым, как мел, которым французские крестьяне белили стволы яблонь. Форма — синее сукно, рыжие пятна грязи и темно-бордовые пятна крови.

Ариох хотел пройти мимо. Он видел тысячи таких. Миллионы. За три года войны он научился не смотреть.

Но солдат открыл глаза.

И посмотрел на него.

— Vous êtes un ange?* — прошептал он одними губами. — Вы ангел?

Ариох замер. Люди редко видели его истинную суть. Обычно они смотрели сквозь него, принимая за тень, за дым, за игру усталого сознания. Но этот умирающий мальчишка — а это был именно мальчишка, лет девятнадцати, не больше — смотрел прямо в ту бездну, которую Ариох носил внутри.

— Я никто, — ответил Ариох на чистом французском, забытом языке его юности, когда он еще спускался к людям как вестник. — Просто путник.

Солдат слабо улыбнулся, и в уголке его рта лопнул кровавый пузырь.

— Врете. Я вижу. У вас... глаза светятся. Совсем чуть-чуть. Как у кошки в темноте.

Ариох невольно коснулся своего лица. Он и забыл, что когда-то светился. Теперь от его былой славы осталось лишь это — едва заметное свечение в зрачках, которое люди могли принять за отблеск далекого пожара.

— Как тебя зовут? — спросил Ариох, садясь на корточки рядом с ним.

— Пьер. Пьер Дюбуа. Я из Лиона. У меня там... — Он закашлялся, и кашель звучал мокро и страшно. — Невеста. Элиза. Мы должны были пожениться в июле. Я написал ей письмо. Вчера. Или позавчера. Я не помню.

Дрожащей, почти не слушающейся рукой он полез за пазуху. Ариох помог ему расстегнуть промокшую шинель. Внутри, завернутое в клеенку (видимо, оторванную от противогаза), лежало письмо. Сухое. Чистое. Маленький островок жизни в море смерти.

— Возьмите, — Пьер смотрел на Ариоха с мольбой, от которой у бывшего ангела, не имеющего сердца уже тысячу лет, что-то сжалось в груди. — Я не дойду. А она будет ждать. Она будет ждать меня вечно, если не узнает. Она глупая, добрая... Она не заслуживает ждать вечно.

Ариох взял письмо. Конверт был надписан тонким, почти женским почерком: Мадемуазель Элизе Бертран, улица Милосердия, 14, Лион.

Улица Милосердия.

Он усмехнулся про себя. Милосердие. То, чего он был лишен, когда падал с небес сорок веков назад. То, чему люди, убивающие друг друга в грязи, казалось бы, давно разучились следовать.

— Обещайте, — прошептал Пьер. — Поклянитесь чем хотите. Небесами, адом, своей матерью... Обещайте, что отдадите.

Ариох мог бы сказать правду. Что он падший. Что клятвы его ничего не стоят. Что он давно уже не имеет права прикасаться к человеческим судьбам, потому что каждое его прикосновение оставляет ожог.

Но он посмотрел в глаза мальчика. Такие ясные. Такие чистые. В них не было страха смерти — была только боль разлуки.

— Клянусь, — сказал Ариох.

И Пьер улыбнулся. В последний раз выдохнул — и ушел туда, куда Ариох не мог за ним последовать.

---

Лион встретил ангела туманом и стылым ноябрьским утром.

Город жил своей жизнью: женщины в черном, старики у газетных киосков, инвалиды на костылях. Война была далеко, но она читалась в глазах — каждый здесь кого-то ждал.

Улица Милосердия оказалась тихой, вымощенной булыжником, с чахлыми деревьями и облупившимися ставнями. Дом номер 14 — трехэтажный, с лавкой булочника на первом этаже. Запах свежего хлеба смешивался с запахом прелых листьев.

Ариох остановился напротив.

И тут это случилось.

Он хотел просто сунуть письмо в ящик. Или бросить на порог. Или передать через соседку. Он делал так тысячи раз за свои сорок веков скитаний — мелкие услуги, за которые никто не благодарил, потому что никто не видел.

Но дверь булочной открылась, и вышла она.

Ариох забыл, как дышать.

А он вообще мог дышать? Он не помнил. Сейчас — не мог точно.

Девушка была невысокой, чуть полноватой, в простом сером платье и клетчатом платке, накинутом на плечи. Темные волосы выбивались из-под платка, щеки раскраснелись от тепла пекарни. Она несла в руках бумажный кулек с горячими круассанами и улыбалась чему-то своему.

Ариох видел красоту. Он видел свет первых звезд, которые сам помогал расставлять по небосклону. Он видел Еву в Эдеме, еще не знающую стыда. Он видел цариц и блудниц, святых и грешниц.

Но такую... тихую красоту он видел впервые.

Она не ослепляла. Она грела.

Элиза (а это была она, он понял это сразу, еще до того, как разглядел номер дома) остановилась у крыльца, поправила платок и подняла глаза к небу. Туда, где за тучами пряталось бледное октябрьское солнце.

— Пьер, милый, — прошептала она чуть слышно. — Ты там завтракаешь сегодня? У нас круассаны с миндалем. Твои любимые.

Ариох стоял в тени дерева и чувствовал, как внутри него, там, где тысячу лет была только выжженная пустота, рождается что-то новое. Что-то мучительно-сладкое. Что-то запретное.

Он должен был отдать письмо. Просто подойти, протянуть руку и уйти.

Но он не мог. Не в этом облике.

Он посмотрел на себя — тень, призрак, полупрозрачное пятно в воздухе. На нем была та же одежда, что и в день падения: разорванные крылья за спиной (их люди не видели, но Элиза могла бы почувствовать холод), мертвенная бледность, глаза с вертикальным зрачком.

Глава 2

Глава 2. Хлеб насущный

Она врезалась в него с силой, которой он не ожидал от такой хрупкой девушки. Уткнулась лицом в грудь, вцепилась руками в шинель — ту самую, французскую, синюю, которую Ариох создал вместе с обликом, даже не задумываясь, до мельчайших деталей воспроизводя форму погибшего.

— Пьер... Пьер... Пьер...

Она повторяла его имя снова и снова, как молитву, как заклинание, как последнюю надежду утопающего.

Ариох стоял столбом. Руки его висели вдоль тела. Он не знал, куда их деть. Сорок тысячелетий он не прикасался к живому существу иначе, чем для того, чтобы нашептать в ухо соблазн или подтолкнуть к пропасти.

А эта девушка пахла хлебом, мылом и еще чем-то неуловимо теплым. Домом. Тем, чего у него никогда не было.

— Элиза... — выдохнул он.

Голос получился. Чужой, не его. Голос Пьера. Чистый, молодой, чуть хрипловатый. Ариох даже не знал, что умеет так говорить.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Глаза ее — карие, почти шоколадные, с золотыми крапинками — расширились от счастья. Слезы текли по щекам, размазывая уличную пыль.

— Ты жив... Ты жив! Мне писали... Мне пришла бумага... Похоронка... Я не поверила! Я знала! Я знала, что ты не мог... — Она зарыдала в голос, снова уткнувшись ему в грудь.

Бумага. Похоронка.

Ариох похолодел внутри. Конечно. Пьер числится погибшим. Официально. С пометкой, с датой, с подписью военного чиновника. А он стоит здесь, живой и невредимый, в облике мертвеца.

Что он наделал?

— Элиза, послушай... — начал он, но она не слушала.

Она схватила его за руку и потащила в дом.

— Ты голодный? Ты, наверное, ничего не ел! Ты такой худой! Боже мой, Пьер, у тебя глаза... Ты плакал? Ты плакал там, в этом аду? — тараторила она, взбегая по скрипучей лестнице на второй этаж.

Ариох позволил увести себя. Потому что не знал, что делать. Потому что впервые за вечность растерялся. Потому что ее рука была теплой и живой, и он не хотел ее отпускать.

Квартирка оказалась маленькой, но уютной. Выбеленные стены, вышитые салфеточки на комоде, герань на подоконнике. Фотография на стене — Пьер и Элиза в день помолвки. Он в с иголочки одетом костюме, она в светлом платье. Оба счастливые. Оба живые.

Настоящий Пьер улыбался с фотографии той же улыбкой, которой сейчас улыбался Ариох — чужой, украденной улыбкой.

— Садись! — Элиза пододвинула стул к маленькому столу, накрытому льняной скатертью. — Я сейчас... У меня суп есть, вчерашний, но ничего, я разогрею... И хлеб свежий, я сегодня пекла...

Она металась по кухне, маленькая, взъерошенная, счастливая до безумия. Ариох смотрел на нее и чувствовал, как внутри тает последний лед.

— Элиза, остановись.

Она замерла с кастрюлей в руках.

— Что?

— Я... — Он запнулся. Слова правды жгли горло. — Я не могу остаться надолго.

Лицо ее дрогнуло.

— Почему? Тебя снова отправляют? Ты же только вернулся! Ты ранен? Ты болен? Пьер, что с тобой?

Она подошла ближе, всматриваясь в его лицо. В глаза.

И вдруг нахмурилась.

— Пьер... У тебя глаза... Странные.

Ариох внутренне сжался. Зрачки. Его проклятые зрачки, которые светились даже в человеческом облике.

— Свет падает так, — сказал он первое, что пришло в голову. — Я долго был в темноте.

— В темноте? — Она коснулась пальцами его щеки. — Ты холодный. Совсем холодный. Пьер, ты болен!

— Я здоров, — соврал он. — Просто устал.

Она не поверила. Это читалось в ее глазах — умных, живых, внимательных. Но она не стала спорить. Вместо этого поставила перед ним тарелку с дымящимся супом, отрезала толстый ломоть хлеба, налила молока.

— Ешь, — сказала строго. — Потом поговорим.

Ариох смотрел на еду.

Он не ел никогда. Ангелам не нужна пища. Даже падшим. Даже изгнанным. Он не знал вкуса хлеба. Не знал, как это — жевать, глотать, чувствовать тепло еды внутри.

Он взял ложку. Зачерпнул суп. Поднес ко рту.

Первый глоток обжег горло. Второй — провалился в желудок, которого у него, вообще-то, не было, но который вдруг появился. Третий — заставил его закрыть глаза.

Это было... божественно.

Не в том смысле, в котором он когда-то знал это слово. Не свет, не слава, не херувимские гимны. Другое. Земное. Простое. Горячий суп с овощами, которые вырастили на этой земле, в которую он когда-то упал.

— Вкусно? — спросила Элиза, садясь напротив.

Он кивнул, не в силах говорить.

— Ты никогда не ел с таким лицом, — тихо сказала она. — Ты всегда говорил, что мой суп — самый лучший в мире, но ел быстро, будто боялся, что отнимут. А сейчас... Словно в первый раз пробуешь.

Ариох замер с ложкой в руке.

Она слишком наблюдательна. Слишком умна. Она заметит. Обязательно заметит.

— Война меняет людей, — сказал он глухо. — Там... еда была другой.

Элиза отвела взгляд. По ее щеке скатилась слеза.

— Я каждую ночь молилась, — прошептала она. — Каждую ночь. Богородице, святому Пьеру, твоему покровителю, всем святым. Я говорила: верните его. Верните, и я буду всю жизнь благодарить. Я свечи ставила. Сама экономила на хлебе, а свечи покупала. — Она всхлипнула. — И ты вернулся.

Ариох опустил глаза в тарелку.

Она молилась. Она жгла свечи. А он — падший, изгой, тот, кого прокляли вместе с Люцифером — пришел к ней в облике ответа на ее молитвы.

Глупая. Добрая. Она не заслуживает лжи.

Но правда убьет ее.

— Элиза, — начал он, но она вдруг вскочила.

— Я совсем забыла! Твои родители! Им же нужно сказать! Они в деревне, у тетушки, но я могу послать телеграмму... И соседи! Мадам Бертран с первого этажа, она каждый день спрашивает, нет ли вестей... И...

— Нет! — вырвалось у Ариоха громче, чем следовало.

Элиза вздрогнула.

— Почему нет?

— Потому что... — Он лихорадочно искал оправдание. — Потому что мне нужно сначала... понять. Осознать. Я не готов. Прости.