Память

Глава 1 Бар

Я вижу сон. Это наше прошлое. Я маленькая, а ты уже великан-подросток, оканчивающий десятый класс. Мы встретились с тобой тогда впервые. На улицах городка был октябрь, ветер которого нёс прохладу. Листья на деревьях понемногу приобретали желто-красные оттенки, тонкие шелковые нити, переливаясь на ярком солнце, кружились в воздухе. Запыхавшийся, с громоздким рюкзаком за плечами, растрепанной школьной формой и взъерошенными волосами, ты окликнул меня, а после крепко обнял. Миндалевидные карие глаза от испуга и безвыходности перешли в облегчение.

Ты ругал меня. Глупая. Дурочка. Почему сбежала со школы? Почему не дождалась родителей? Не отвечала на телефон? Почему не огрызнулась? Не поставила их на место? Ты испугалась? Тебе грустно? Обиделась на папу, маму? Не слушай мелких, родители тебя любят. Они считают тебя их маленькой принцессой. Вы поговорите и всё наладиться. Пошли домой?

Ты поправил свою одежду, застегнул мне кофту и взял маленькую руку в свою большую ладонь. Из недр сумки достал мне клубничный леденец, а сам без умолку болтал. Говорил про то, как родители места себе не находят, как, подключив волонтеров, обыскали весь город, как мама плачет, а папа её успокаивает. Про себя ты не рассказывал. Я спросила кто ты, но лишь: “Меня зовут Влад и мы с тобой чуть позже познакомимся”, прозвучало в ответ. От тебя пахло сладким, а в карманах шуршали смоктульки. Голос, словно мурчащий на коленках котик, убаюкивал. Я крепко сжала твою кисть.

******

Слеза скатилась по виску. Голова ужасно болела, в ушах слышался жуткий звон, смешанный с приглушенной музыкой. Я открыла глаза. Яркий свет от лампы, свисающей прямо надо мной, резал зрение. Пару раз сильно зажмурившись, мутная пелена пропала, и, поменяв положение с лежа на сидя, я начала рассматривать. Комната была маленькая, но вмещала она многое: слева у стены, что находилась напротив меня, крохотная кухонная зона, правее от ящиков – старенький игровой автомат, чуть дальше стоял высокий угловой шкаф. Перед диваном, на котором я проснулась, расположился невысокий стол с креслом-мешком и странным белым пуфиком со спинкой. Слева была дверь, справа – окно с широким подоконником.

Я не помнила, как сюда попала. В голове лишь воспоминания про переезд, ссору с мамой, его годовщину смерти. Это произошло сегодня, ровно три года назад. Мама запретила мне ехать на кладбище самой, а папа молча её поддержал. Я знаю – она переживает, боится, что что-нибудь в очередной раз может случиться. Ха, это глупо. Я ведь могла подождать пару дней, съездить туда с родителями, накупив при этом гору его любимых сладостей. Но нет, надо было заистерить, устроить скандал, обвинить их во всех грехах.

- Дура, - тихо прошипела я.

И вот где я теперь? Осталась ли я ещё в городе или успела куда-то уехать? В мыслях полный бардак. Картины сегодняшнего вечера спутаны, расплывчаты и обрывисты. “Может меня кто похитил? Может я нажила себе неприятностей? А быть может я всё ещё сплю? Новый дом, суматоха, разбор вещей, ссора меня уморили, и я крепко уснула?”. Ущипнула себя за руку так, что на белой коже появился кровоподтёк.

- Нет, точно не сплю, - подытожила я, ощутив боль. – Боже, и что же я натворила?

На глаза наворачивались слёзы. Стресс, скопившийся за последнюю неделю, дал о себе знать. В носу защипало, а щеки предательски горели. Хотелось просто реветь. В голос, срывая связки, сжимая кулаки и вгоняя ногти в ладонь. Пульсация в висках стала сильнее, а затылок горел. Тревога якорем осела внизу живота.

Пересилив себя, я встала. Тело было тяжелое, ноги ватные, руки, словно из негнущейся пластмассы. Медленно ступая, подошла к окну. Оперевшись на подоконник, я всмотрелась. Через стекло я смогла увидеть лишь короткий переулок, мусорные баки да распознать, что нахожусь на этаже так втором.

За дверью послышались шаги. Чуть подвинувшись в сторону, так чтобы оказаться спрятанной за шторой, а вид мой был скрыт диваном, я притаилась. Сердце забарабанило. Худшие мысли копошились в голове, вырывая подземные туннели. Головная боль усилилась. Казалось, я перестала дышать. Ручка опустилась и, открывая проход дальше, запустила поток музыки и двоих людей.

- Ник, ну и где она? – Женский голос был раздражён.

- Да не знаю я. Говорю же, когда выходил она словно начала задыхаться, вот я сразу и ринулся за тобой. – Парень уложил руку на широкую шею.

- Ну ты, - тонкие пальчики потянули юношу за ухо. – Девушка, если вы прячетесь, то выходите, мы вам ничего плохого не сделаем. Вы просто тут недалеко упали в обморок. Мы только и всего принесли вас сюда, - незнакомка говорила медленно и громко, вкладывая в свою речь нотки беспокойства.

- Мы ж не съедим тебя, - саркастично выдал парень, за что сразу же получил по затылку. – Ай, за что?

- Я тебе не разрешала встревать, мелкий.

Мышцы онемели и я, поддавшись назад, колыхнула край бархатной ткани. Раздался стук каблуков и пред моим лицом вытянулась тонкая женская рука, обрамлённая черным кружевом от легкой кофточки.

- Не бойтесь, всё хорошо, - уголки пухлых губ мягко поднялись. Я, ещё раз взглянув на женскую кисть, приняла помощь.

Девушку зовут Катя, а парня Никита. Они усадили меня назад на старенький диван и, вручив переливающийся стакан с водой, дали обезболивающие. В голове всё также продолжало гудеть. Никита рассказал, что его друг нашёл меня недалеко от бара. Весь перепуганный он позвонил знакомым, чтобы те подошли. Наверное, подумал, что я того. Хах, не впервой, однако. Катя, работающая фельдшером на скорой и носящая минимальный набор медицинский штучек для личного успокоения, сделала вывод что я крепко уснула. Правда, “103” так и осталось набранное на смартфоне.

- Ты нормально себя чувствуешь? – девушка светила фонариком мне в глаза, считала пульс. Голос её был мягок и, словно нежные перья, обнимал меня.

- Да, всё хорошо. У меня такое случается. Когда я подвергаюсь стрессу то могу упасть в обморок, а потом крепко заснуть, - тараторила я. – Обычно это, конечно, происходит дома.

Глава 2 Мир семьи

В новый дом мы с родителями приехали поздно. Мама не стала упрекать меня. Она лишь устало отвела провинившуюся дочь в комнату и, уложив спать, предупредила о завтрашнем разговоре. Под её карими глазами океанами залегли синие тени. Мне грустно и страшно видеть её такой. Знаю – именно я причина маминой тяжести на сердце, но сделать со своим поганым характером ничего не могу. Я загоняю её в угол, делаю иногда больно, вытрясаю прошлое. Она заслуживает лучшей дочери, не меня. Я понимаю – она любит меня, поэтому бывает строга, и резка в желании оградить от худшего.

– Когда-нибудь я стану хорошей дочерью, – проговариваю словно мантру.

Я нахожусь в комнате, когда-то выделенной бабушкой и дедушкой для школьных каникул. Со вчерашнего дня это моё новое постоянное гнёздышко. С моего детства тут мало что изменилось: небольшой туалетный столик с резными ручками, потрепанное кресло-качалка, выпрошенное у дедушки одни летом, высокий, но узкий шкаф и настенная полка, обставленная игрушками. Пушистые лжезверьки раньше лежали и на кровати, однако её убрали – будем сюда ставить большую двуспальную с прошлой квартиры, ведь последние несколько лет сон у меня беспокойный, от чего много верчусь и падаю на пол, а бортики, сделанные под заказ и установленные в каркас спального места, сделать это мне не дают. Утром папа предложил ещё что-нибудь поменять в бывшей детской, однако я попросила оставшиеся вещи поставить в мастерскую, где я буду проводить больше всего времени. Пять лет назад, ещё до своей смерти, дедушка специально возвел пристройку у моей комнаты, чтобы там я могла творить. Позже он заболел раком, и комната осталась с голыми стенами и одинокой лампочкой. Дом остался опустевшим – бабушка проводила дни у больничной койки, родители сутками работали (наше лечение особо не помогало, а заграничное стоило дорого), а я разрывалась между школой, картинами и родными. А ещё погодя мы все горько плакали. В день перелёта в другую страну, когда уже дата операции и время было назначено, дедуля покинул нас. Торжество предстоящего успеха разлетелось осколками потери. Так появилась вторая трещина на моём сердце.

Я подошла к круглому зеркалу и взяла с молочной столешницы фотографию. Здесь нас шестеро, мы стоим на фоне цветущего вишнёвого сада. Папа, голубоглазый блондин с волевым подбородком, курносый и с сияющей улыбкой, обнимает со спины маму, жгучую шатенку с шоколадными глазами, здесь у неё ещё каре, розовый румяней на щеках и полный любви взгляд. Она держится за мужские руки, нежно обвивающие её талию. Чуть далее расположился дедушка, опирающийся на деревянную трость. Лицо его всё морщинисто, глаза блеклые, но ещё искрящиеся. У него пышная чёрная борода и местами седоватые волосы, состриженные в британку. Он был всегда элегантен, даже несмотря на тяжелый ручной труд. Сплетя пальцы мужа и жены, и положив голову на поникшее плечо, бабушка мило улыбалась. Её тонкие губы были подведены полупрозрачной помадой. Серебряные локоны заколоты крабиком. Голубые глаза игриво смотрят в камеру. У ног взрослых, глупо улыбаясь, сидим мы с братом. Его каштановые завитки пружинистым обручем заправлены назад, мои черные – собраны в высокую гульку. Его карие глаза сверкают на полуденном солнце, мои зеленые – сонно вглядываются вдаль. На его лице лучезарная улыбка, оголяющая ряд белых зубов, на моём – недовольство от попадания в объектив. Его пухлая рука лежит на моём плече, я же острым локтем опираюсь о худую коленку. На фотографии мне одиннадцать. Очи мои огромны, губы пухлые, лицо маленькое. В детстве я часто слышала, что похожа на инопланетянина, но даже с возрастом это свойство не ушло.

Я взглянула в зеркальную поверхность: большие зеленые глаза с анатомическими мешками под ними, ровный нос, бледные пухлые губы. Щёки у меня почти впалые, линия челюсти и подбородка вытянута и остра, шея длинна. Темные пышные брови, справа от которых тянущийся шрам сантиметра четыре. Смоляные волосы, волнами обрамляющие лицо, и челка, закрывающая широкий лоб. Я симпатична, возможна для кого-то – красива. Рост, правда, невелик – всего метр пятьдесят семь, да и тело худо, как любили выражаться мальчики в классе: “Плоская, как доска”. Вот только плевать я хотела на мнение окружающих, что так любят высказываться по поводу внешности. Таким “критикам” я показывала средний палец и четко проговаривала: “Грязным уродам слова не давали” и, победно ухмыляясь, уходила. Солгу, если скажу, что сердце в этот момент не падало в пятки и не билось чечеткой, но мне везло – подобные типы были горазды на слова, не более.

В комнату постучались.

– Бусинка, выходи завтракать, я сегодня приготовил твои любимые сырники. – На охране сбегающей дочери сегодня был отец. Мать же уехала на работу. Здесь в городе М. ей предложили место руководителя одной частной юридической организации, и она, всегда желающая подняться по карьерной лестнице, согласилась. Так нам и пришлось переехать из старого городка. Мама не раздумывала, не спрашивала у меня или у отца – просто поставила перед фактом. Ну, собственно говоря, ни папе, ни мне терять было нечего: я была на домашнем обучении и в школу не ходила (правда с сентября этого года у меня, наконец, одиннадцатый класс и сдача экзаменов), папа же последние три года чаще стал работать на дому, поэтому раз в несколько недель съездить в старый городок на совещание или что-нибудь подобное труда для него не составляло. Вот и вышло, что мы, не взирая на моё нежелание покидать привычные стены, въехали в пустующий дом родителей мамы.

– Сейчас, – чуть прикрикнула я. Размяла косточки, ведь из-за временного отсутствия моей любимой кровати пришлось спать на матрасе на полу, и вышла в небольшой коридор. Со стороны кухни слышалось радио, в воздухе витал приятный аромат травяного чая и ещё горячих сырников.

– Бусинка, тебе в какую чашку наливать? – из проема показалось щетинистое лицо папы. На его голове был беспорядок, за ухом уложился графитовый карандаш. Я улыбнулась.

Отец ещё с моего детства работает в маленьком издательстве редактором и, по совместительству, корректором. Трудолюбиво занимаясь делом всей жизни, глаза его горели, а руки на пропечатанных листах выводили серым заметки, отмечали ошибки, обращали внимание на упущения. Он был приверженцем в первую очередь “карандашного метода”, а лишь после “технологического”. Длинные пальцы его часто крутили ручку, закладывали предметы письма за прижатые к голове уши, задумавшись ложились на грубый подбородок. Внешний вид его с характером не ладился: высокий, с сильными мышцами и грубыми чертами лица папа был мягкий, в разговоре зачастую прибегал к уменьшительноласкательным словам, любил сопливые мелодрамы и жить не мог без тактильности. И даже сейчас, заприметив сонную меня возле двери, принялся обнимать и целовать лохматую макушку.