Пансионат, который не должен быть восстановлен.

Пролог.

Пролог

К сорока пяти годам у Софьи Ракитиной было ровно три вещи, которые не подвели её ни разу в жизни: память на чужую подлость, острый язык и привычка всё доводить до конца, даже если это самое «до конца» уже давно никому, включая её саму, не было нужно.
С остальным ей везло значительно хуже.
Будильник на телефоне рявкнул в шесть сорок, как человек, которому недоплатили за страдания. Софья, не открывая глаз, нащупала смартфон на прикроватной тумбе, уронила на пол книгу, шепотом, но очень выразительно выругалась и только потом выключила звук. В спальне было полутемно. Сквозь неплотно задёрнутые шторы просачивался зимний серый свет. За окном висело обычное одесское утро — влажное, ветреное, с таким небом, будто кто-то выжал над городом старую тряпку.
Она полежала ещё секунд десять, уставившись в потолок.
Квартира была маленькая, но вылизанная до состояния «живи и не беси меня». Светлые стены, тёмно-синий плед на кровати, узкий шкаф, комод, на котором стояла керамическая чашка с высохшим букетом лаванды, купленным когда-то из соображений «надо же, чтобы дома было хоть что-то нежное». Лаванда, как и большинство красивых идей, продержалась недолго. Засохла, потускнела и теперь стояла памятником чужим ожиданиям от женственности.
Софья села, провела ладонями по лицу и посмотрела в зеркало на дверце шкафа.
Зеркало было честным, как налоговая.
Высокий лоб. Карие глаза с тёплым, почти медовым оттенком, которые при желании могли казаться мягкими, но обычно смотрели так, что у людей внезапно обнаруживалась совесть. Русые волосы с золотисто-рыжим отливом, собранные на ночь в небрежную косу. Худое лицо, прямой нос, острые скулы. Ни грамма кукольной нежности, хотя мужчины почему-то вечно ждали именно её, глядя на эти большие глаза и тонкую фигуру. А потом удивлялись, когда из этой «милой женщины» вылезал характер старшины строительной бригады, судебного пристава и обиженного божества в одном лице.
— Доброе утро, чудовище, — пробормотала она своему отражению. — Не сожри никого до обеда.
Отражение выглядело так, будто вполне могло.
На кухне пахло молотым кофе, хотя кофе ещё не был сварен. Это был запах баночки, которую она открывала с благоговением, потому что на хороших зёрнах не экономила даже в самые тоскливые месяцы. Кухня была её любимым местом в доме: узкая, светлая, с круглым столом у окна, полкой для специй, тёмно-зелёным чайником, коллекцией кружек и аккуратными стопками блокнотов, в которые она записывала всё — от списков покупок до чужих идиотских фраз, которые следовало запомнить и при случае вернуть владельцу.
На холодильнике держалась магнитом записка от матери трехлетней давности: «Позвони, когда перестанешь всех строить». Софья давно могла её снять. Но не снимала. Для наглядности.
Она включила чайник, насыпала в турку кофе, потом передумала и вместо кофе достала жестяную банку с зелёным чаем. На работе ей предстоял тяжёлый день, а кофе на голодный желудок обещал не бодрость, а язвительность такой крепости, что даже коллегам стало бы тесно рядом с ней.
Хотя, если честно, тесно им было всегда.
Софья работала администратором в частной клинике восстановительной медицины, где половина клиентов искренне считала, что за свои деньги покупает не услугу, а право вести себя как мелкие капризные тираны, а вторая половина приходила уставшая, тревожная и совершенно не умеющая говорить словами через рот. Клиника была приличная, с хорошим ремонтом, приглушённым светом, ненавязчивой музыкой и вечной попыткой выглядеть богаче, чем она есть. Лавандовые полотенца, стеклянные вазы, бамбуковые перегородки, настенные панели в цвете «пыльное золото» и аромадиффузоры, от которых к вечеру у Софьи начинало дёргаться левое веко.
Зато последние четыре месяца у неё была ещё и учёба — курсы кризисного менеджмента в гостиничном и санаторном бизнесе. Онлайн-лекции, очные модули, толстые методички, чужие презентации и преподаватель с лицом человека, который с детства мечтал говорить слово «операционка» чаще, чем «здравствуйте». Софья училась жадно. Ей нравилось, как складываются в систему разрозненные вещи: логистика, персонал, жалобы, загрузка, сервис, расходы, репутация, конфликтные гости, кризисы поставок, санитарные стандарты. Ей нравилось смотреть на хаос и понимать, куда нужно нажать, чтобы тот заскрипел, выругался и начал работать.
Ей вообще нравилось чинить то, что разваливалось.
Жаль только, люди обычно сопротивлялись ремонту.
Пока чай заваривался, она открыла ноутбук и пробежалась глазами по вчерашним конспектам. На экране горели слова: «Гость не всегда прав, но всегда должен уйти с ощущением, что его услышали». Софья фыркнула.
— Если я каждого правого буду слушать до конца, меня в сорок пять на пенсию вынесут. Ногами вперёд.
Телефон мигнул сообщением в чате с подругами. Чат назывался «Три выжившие». Название придумала Лида после особенно неудачного корпоратива два года назад, когда Софья в одном зале одновременно поставила на место пьяного ведущего, директора подрядной фирмы и бывшего мужа Лиды, а Инна, самая тихая из них троих, в итоге оплатила такси и спасла всех остатками здравого смысла.
Лида: «Ты встала или мы уже оплакиваем человечество?»
Инна: «С днём рождения, Сонь. Не убей никого сегодня до вечера. Мы на тебя ещё деньги потратили».
Софья усмехнулась. Только у этих двух женщин хватало ума не поздравлять её с елейной сахарной интонацией, будто она фарфоровая статуэтка, которой непременно нужно пожелать женского счастья, мягкости и хорошего мужчину.
Лида была пышная, светловолосая, шумная, с вечной страстью к ярким шарфам, хорошему вину и крушению собственных планов с театральным размахом. Работала риелтором, ругалась красиво, дружила самоотверженно. Инна — наоборот: тёмноволосая, спокойная, сухая в движениях, врач-лаборант, любительница чётких формулировок и людей, которые не лезут к ней в душу грязными сапогами. Если Лида согревала, то Инна удерживала от того, чтобы мир окончательно пошёл к чёрту.
Обе остались. Все остальные отпали.
К сорока пяти годам Софья успела твёрдо усвоить: люди очень любят справедливость до тех пор, пока она не касается лично их.
Её не любили начальники, когда она вслух говорила, что экономить на персонале — это не стратегия, а жадность с презентацией в PowerPoint. Её не любили родственники, когда она отказывалась делать вид, будто семейные хамство, манипуляции и мелкое предательство — это «ну мы же родные». Её не любили мужчины, потому что вначале им нравилась тонкая женщина с большими глазами, а потом внезапно выяснялось, что тонкая женщина умеет задавать неудобные вопросы, замечать враньё по паузе перед ответом и не испытывает восторга от фразы «ну ты же понимаешь».
Да, она понимала. К сожалению, слишком хорошо.
С бывшим женихом история закончилась ровно на той ноте, на какой обычно заканчиваются истории, где женщине долго объясняют, что она «слишком резкая». Он хотел, чтобы она была помягче с его матерью. С его матерью, которая трижды за ужином назвала Софью «временным увлечением со сложным характером». Софья выдержала две попытки. На третьей отложила вилку, посмотрела на жениха, потом на его мать и спокойно сказала:
— Мне даже интересно, это семейное — говорить гадости и ждать за это пирог?
Свадьбы не было. Пирога тоже.
Мать после этого не разговаривала с ней полгода. Потом позвонила и заявила, что Софья сама виновата, потому что «нужно уметь сглаживать». Софья ответила, что наждак у неё есть, но использовать его на людях незаконно.
С тех пор семейные встречи проходили без неё. И, по совести, мир от этого только выигрывал.
Она оделась быстро: тёмные брюки, белая рубашка, тонкий серый джемпер поверх, длинное пальто. На запястье — часы, на пальце — тонкое кольцо без камня, купленное самой себе в тот день, когда она закрыла старый кредит. На губах — только бальзам. Сумка, телефон, ключи, блокнот. Всё по местам.
Город встретил её ветром с моря, мокрым асфальтом и лицами людей, которые с утра уже устали от факта собственного существования. В маршрутке пахло влажной шерстью, чужим парфюмом и мандарином. Софья стояла, держась за поручень, и смотрела в окно на серые фасады, кофейни, киоски, спешащих прохожих в тёмных куртках. Её день рождения совершенно никому не мешал, и это было даже приятно. Никаких воздушных шаров, никакого офисного торта с мастикой. Обычный вторник. Обычная она. Обычная борьба с человеческой глупостью до шести вечера.
В клинике всё пошло не так уже к восьми пятнадцати.
Сначала клиентка в норковой шубе, пахнущая сладким тяжёлым мускусом, заявила, что её записали «не к той массажистке», хотя запись она перепутала сама. Потом новый администратор, мальчик с глазами оленёнка и нервной улыбкой, отправил курьера с лечебными грязями не в тот корпус. Потом врач-физиотерапевт поссорился с поставщиком, потому что «эти идиоты опять привезли не тот расходник», и все дружно решили, что исправлять это должна Софья.
Она исправляла.
Спокойно. Точно. Иногда очень тихим голосом, после которого люди вдруг вспоминали, что у них есть руки, ноги и ответственность.
— Роман, — сказала она юному администратору, не повышая тона, — если в следующий раз ты снова отправишь поставку в бассейн вместо процедурного, я начну верить в переселение душ. И тогда буду искать в тебе золотую рыбку. Потому что человек с двумя работающими полушариями так не делает.
Роман покраснел, пролепетал «извините» и понёсся исправлять ошибку.
Начальница, ухоженная брюнетка с улыбкой без тепла, выглянула из кабинета:
— Соня, ты не могла бы помягче?
Софья повернулась к ней всем корпусом.
— Могла бы. Но тогда мы бы с вами сейчас не обсуждали тон, а искали грязи по всему городу.
Начальница поджала губы. С этим выражением лица она обычно шла либо жаловаться на рынок, либо делать вид, что все системные проблемы у них из-за недостатка командного духа.
К обеду Софья уже хотела домой, на пенсию и, возможно, в монастырь. Правда, она подозревала, что и из монастыря её попросили бы через неделю — за избыточно ясную речь и попытку переписать порядок дежурств.
Но были ещё курсы. После работы — итоговый модуль. Она доела свой салат за семь минут, запила холодным зелёным чаем из термокружки и открыла лекцию о санаторно-курортном сервисе.
На слайдах мелькали схемы, старые европейские лечебницы, примеры зонирования, термальные комплексы, правила приватности, раздельные зоны для мужчин и женщин, банные процедуры, ингаляции, обёртывания, ароматические комнаты. Софья слушала, щурясь от усталости, и машинально записывала в блокнот: «Женские дни = спрос. Женщины любят пространство без мужских глаз. Старшее поколение тоже. Отдельные врачи-женщины — вообще золото». Потом рядом, уже крупнее: «Нормальный персонал. Чистота. Тихая еда. Без навязчивой роскоши». И чуть ниже: «Люди платят не за стены. За ощущение, что о них подумали».
Она поставила точку так резко, что едва не проткнула бумагу.
В шесть тридцать её у входа в клинику уже ждали Лида и Инна. Лида в рыжем пальто махала руками, как будто направляла самолёт на посадку. Инна, в строгом чёрном пуховике, держала бумажный пакет и смотрела с привычным выражением сдержанной преданности, которое у неё заменяло восторг.
— С днём рождения, старая змея! — объявила Лида, обняв Софью так, что та чуть не потеряла равновесие.
— Ты с возрастом становишься нежнее, — буркнула Софья. — Ещё пара лет, и начнёшь кусаться.
— Не исключаю. Вот, держи.
В пакете оказался небольшой торт без ужасных розочек из крема, а в руках Инны — конверт.
— Только не начинай, — предупредила Инна.
— Я ещё ничего не сказала.
— У тебя лицо уже сказало.
Софья вскрыла конверт. Внутри лежали красивые плотные карточки, буклет с фотографиями и распечатка брони.
Пансионат на побережье. Три дня. Спа-программа. Тёплые бассейны, травяные ингаляции, массаж, прогулки у моря.
Софья моргнула.
— Девочки... Вы с ума сошли?
— Наконец-то заметила, — просияла Лида. — Мы это давно знали.
— Это не просто пансионат, — сказала Инна. — Это хороший пансионат. Тихий. Красивый. Без орущих детей, без караоке, без тамады. Там даже меню человеческое. Мы проверили.
— И никакого шампанского, — торжественно добавила Лида. — Специально для тебя. Мы уже заказали чайную церемонию и пунш. Потому что если я подарю тебе игристое, ты им кого-нибудь зарежешь.
Софья рассмеялась. Не вежливо, не сдержанно, а по-настоящему — коротко, хрипловато, с той редкой теплотой, которую видели немногие.
— Я вас не заслужила.
— С этим никто не спорит, — кивнула Инна.
Они поехали прямо после её смены. За городом небо стало чище. Дорога потянулась мимо полей, голых деревьев, редких посёлков, придорожных кафе с облезлыми вывесками и заправок. В машине у Лиды пахло апельсиновой кожурой, ванильным кремом для рук и новой сумкой. Лида болтала без передышки, перескакивая с клиентов на сериал, с сериала на свой недавний роман, окончившийся тем, что мужчина оказался женат, скучен и аллергичен на правду. Инна вставляла короткие реплики, иногда поправляла её факты. Софья сидела на переднем сиденье, смотрела на дорогу, слушала их голоса и чувствовала, как напряжение последних месяцев медленно отпускает плечи.
Пансионат оказался именно таким, каким и должен быть подарок для уставшей женщины с плохим характером: светлый, современный, дорогой, но без вульгарной роскоши. Стекло, дерево, тёплый камень, мягкий свет, прозрачные переходы между корпусами, вид на воду, белые халаты, терпкий запах хвои и трав в холле. За огромными окнами виднелся бассейн, из которого поднимался лёгкий пар. Сумерки уже ложились на берег. Море за деревьями было стальным и ровным, будто налито в горизонт чьей-то холодной рукой.
— Вот, — сказала Лида, распахнув руки, — теперь ты официально должна признать, что мы лучшие.
— Вы были бы лучшие, если бы в стоимость входил отдельный номер для моего раздражения.
— Для твоего раздражения нужен отдельный корпус, — отозвалась Инна.
Их номер оказался просторным: три кровати, светлое дерево, бежевые стены, пледы цвета шалфея, большой балкон, на котором стояли плетёные кресла и низкий столик. В ванной — мраморная столешница, большие зеркала, баночки с солью, маслом и какими-то спа-чудесами, от одного вида которых Лида начинала счастливо вздыхать.
Софья поставила сумку, подошла к окну и задержалась.
Во дворе горели мягкие фонари. На каменных дорожках блестела влага. За бассейном темнела полоса сосен, а дальше — море. Ветер шевелил кроны. Где-то далеко хлопнула дверь. Внутри было тепло. Снаружи — прохладная влажная синь северного вечера.
— Сонь, — тихо сказала Инна, подойдя ближе, — ты хоть попробуй здесь не работать головой. Просто выдохни.
— Я попробую, — ответила Софья.
— Лжёшь.
— Я практикую гибкость.
Они успели выпить чай, разобрать вещи и переодеться. Лида выбрала яркий купальник кораллового цвета, Инна — тёмно-синий закрытый, Софья — зелёный, простой, без всяких завязочек и кокетства. На ней он сидел неожиданно красиво: тонкие плечи, длинные ноги, узкая талия. Лида, увидев её, закатила глаза.
— И вот скажи мне, зачем такой фигуре такой характер?
— Для баланса в природе.
У бассейна было тихо. Несколько пар говорили вполголоса, кто-то лежал в шезлонге с закрытыми глазами, из скрытых динамиков текла негромкая музыка без слов. Вода светилась мягкой голубизной. Над поверхностью клубился пар. На деревянных столиках стояли стаканы с травяными напитками, чашки, тарелки с сухофруктами и орехами.
Лида заказала себе пунш. Инна — ягодный настой. Софья взяла зелёный чай и села на край шезлонга, поджав ногу. Пар гладил лицо. Кожа, измученная ветром и офисной сухостью, благодарно оживала. Голоса подруг смешивались с плеском воды. Впервые за очень долгое время день рождения не хотелось пережить как зубную боль. Его можно было просто прожить.
— За тебя, — сказала Лида, подняв бокал. — Чтобы ты хоть раз в жизни получила не проблему, а подарок.
— И не начала руководить этим пансионатом через полчаса, — добавила Инна.
Софья хмыкнула.
— Я бы могла улучшить их систему записи.
— Даже не сомневаюсь, — вздохнула Инна.
Они смеялись. Лида рассказывала, как одна клиентка потребовала продать ей квартиру «с более интеллигентным видом из окна». Софья в ответ вспомнила сегодняшнюю даму в норке, которая перепутала время записи и решила, что это окружающие обязаны переписать реальность под неё. Инна вставила сухое, убийственно точное замечание, от которого они согнулись пополам.
Потом Лида потащила их ближе к воде.
— Ну хоть ногами зайдите. Тут божественно.
— Слово «божественно» из твоих уст меня пугает, — сказала Софья, но встала.
Плитка у кромки бассейна была тёплой, гладкой. Воздух — влажным. Вода дышала теплом. Софья сделала два шага, придерживая чашку, и в этот момент Лида сзади ахнула на что-то, Инна повернулась, кто-то прошёл слишком близко, или просто под ногой оказалось предательское пятно влаги — потом она так и не поняла.
Край ушёл из-под ступни.
Всё произошло нелепо, быстро и одновременно слишком медленно.
Чашка выскользнула из пальцев. Белая керамика мелькнула перед глазами. Чай плеснул на запястье. В ухе резанул Лидин крик. Воздух резко опрокинулся. Софья попыталась удержаться, вскинула руку, пальцы скользнули по чужому локтю, по гладкой каменной кромке, и затылок с коротким страшным стуком встретился с чем-то твёрдым.
Свет лопнул.
Не погас — именно лопнул, как тонкое стекло под каблуком.
Сначала была темнота. Потом шум. Потом ощущение, будто её тащат сквозь ледяную воду, хотя никакой воды вокруг уже не было. Тяжесть. Запахи. Резкие, густые, старые — мокрая шерсть, кожа, дым, кислое вино, человеческое тело, травы, воск. Кто-то говорил быстро, сердито, незнакомо. Голос женщины. Ещё один. Мужской, приглушённый.
Софья попыталась открыть глаза.
Веки были тяжелы, как будто их припорошили песком. Когда ей наконец удалось приподнять ресницы, мир оказался чужим.
Не белый потолок. Не мягкий свет спа-зоны. Над ней качалась тёмная деревянная балка. Рядом дрожал огонёк свечи в латунном подсвечнике. Воздух был холоднее, суше и пах старой тканью, пылью и какими-то сушёными травами. На неё смотрело лицо незнакомой женщины лет пятидесяти — узкое, высокомерное, с поджатыми губами и блеском раздражения в глазах. За её плечом маячило ещё одно лицо — похожее, только моложе и злее. Где-то сбоку стоял мужчина с сутулыми плечами, редеющими волосами и таким видом, будто он заранее извиняется перед миром за своё присутствие.
Софья моргнула.
Женщина резко сказала что-то, наклоняясь ближе. На ней было платье тёмного тяжёлого цвета, чепец, кружево у горла. Не костюмированная вечеринка. Не съёмка рекламы. Не смешной розыгрыш в стиле Лиды, потому что Лида не смогла бы сохранить серьёзное лицо и трёх секунд.
Софья дёрнулась, пытаясь сесть, и мгновенно ощутила на теле что-то чужое: длинную тяжёлую юбку, тугой лиф, сорочку, тесноту под рёбрами. Корсет.
— Да вы издеваетесь, — хрипло сказала она по-русски.
Женщины переглянулись.
Та, что постарше, резко заговорила снова. Теперь до Софьи дошло не только раздражение, но и отдельные слова. Язык был похож и не похож сразу; старинная вязь звуков, из которой смысл проступал рваными кусками. Имя. Наследство. Дед. Подписать. Нотариус. Пансионат.
Пансионат?
У Софьи похолодели пальцы.
Она опустила взгляд на собственные руки. Не её кольцо. Не её маникюр. Тонкие запястья. Слишком тонкие. Кожа бледнее. Ладони мягче. На безымянном пальце — дешёвое тонкое колечко. На коленях — складки светлого домашнего платья, чужого, старомодного, неприлично настоящего.
— Нет, — очень тихо сказала она.
Её никто не услышал или сделал вид, что не услышал.
— Собирайся, — отрезала старшая женщина уже более разборчиво. — Хватит валяться. С утра выезжаем. Ты посмотришь наследство, потом подпишешь бумаги. Господин покупатель ждать не обязан.
Софья подняла глаза.
Покупатель.
Наследство.
Пансионат.
Голова болела. За окном выл ветер — не городской, не привычный, а широкий, пустой, как на открытом берегу. Свеча трепетала. Мужчина у двери отвёл взгляд. Вторая женщина, помоложе, смерила Софью с плохо скрытым презрением.
И именно в этот момент её накрыл не страх даже, а ледяная, звенящая ясность.
Это не бассейн. Не подруги. Не розыгрыш. Не больница после удара.
Что бы с ней ни случилось — она уже не там.
Старшая женщина повернулась к служанке, которую Софья до этого не заметила в полутени у стены.
— Принеси ей воды. И проследи, чтобы утром не устраивала глупостей.
Софья медленно выпрямилась на узкой кровати. Шея ныла. Под рёбрами давил корсет. Внутри поднималось что-то очень знакомое, очень родное и совершенно неуместное в любой эпохе — злость.
Не истерика. Не слёзы. Не слабость.
Злость.
Чистая, холодная, собранная.
Она обвела взглядом комнату. Низкий потолок. Тяжёлые занавеси. Кувшин на столике. Грубоватый сундук. Умывальный таз. Тень от свечи. Запах воска и старого дерева. Чужая жизнь, в которую её швырнули без предупреждения, как неаккуратный багаж.
Ну что ж.
Софья Ракитина никогда не любила сюрпризы.
Особенно такие, после которых кто-то надеется, что она молча подпишет бумаги.

Глава 1.

Глава 1

Она проснулась не сразу.
Сначала пришло ощущение ткани — грубой, тяжёлой, не своей. Не привычное постельное бельё, не гладкий хлопок, не мягкий плед, а что-то плотное, чуть шершавое, с запахом пыли, трав и чужого тела. Потом — холод. Не сквозняк из окна в квартире, а настоящий, живой холод, который сидел в стенах, в полу, в воздухе и тихо забирался под кожу.
Софья лежала, не открывая глаз.
Голова ныла, будто внутри аккуратно постукивали молоточком. Где-то в глубине ещё отдавался звук — тот самый, короткий, тупой, от удара. Память возвращалась не сразу, кусками: светлый бассейн, пар над водой, смех Лиды, спокойный голос Инны… и скользкий край под ногой.
«Ну вот и доигрались…»
Она медленно выдохнула.
Запахи не совпадали.
Не было хлорки, не было косметики, не было этого сладковато-стерильного «спа-воздуха». Вместо этого — воск, дерево, сухие травы, чуть кисловатый запах старой ткани и… ещё что-то. Едва уловимое, но неприятное — как если долго не проветривать комнату.
Софья открыла глаза.
Потолок был низким. Деревянным. С балкой, чуть темнее остальной поверхности. Свет — не электрический. Жёлтый, живой, дрожащий.
Свеча.
Она моргнула.
Повернула голову.
Комната была маленькой. Узкая кровать. Столик. Кувшин. Таз. Сундук. Тяжёлые занавеси, которые будто впитывали свет. Никаких ламп. Никаких розеток. Никаких привычных линий современности.
— Так… — тихо сказала она, и голос прозвучал чуть хрипло.
И сразу же внутри:
«Лида… ты гений.
Если это розыгрыш — я вас обеих убью. Но сначала похвалю.»
Она осторожно пошевелилась.
Тело отозвалось странно.
Не болью — нет. А… непривычностью. Как будто она лежала не в своём теле. Или, точнее, в слишком тесной версии себя.
Под рёбрами что-то сдавливало.
Корсет.
Софья резко приподнялась, и мир на секунду поплыл.
— Ох ты ж…
Она опустила взгляд.
Платье. Светлое. Простое. Сорочка под ним. Шнуровка. Тонкие рукава. Руки — тоньше, чем она привыкла. Кожа — светлее. Запястья — хрупче.
Она провела пальцами по лицу.
Скулы — те же. Глаза — те же. Но… мягче? Моложе?
— Та-ак…
В голове вспыхнуло:
«Ролевая.
Это точно ролевая.
Девочки решили меня добить.»
Она медленно спустила ноги с кровати.
Пол был холодный.
Настоящий холод. Не декоративный.
Софья встала.
Сначала — осторожно. Потом — увереннее.
Комната не изменилась.
Никаких скрытых камер. Никаких намёков на «это всё постановка». Всё выглядело… слишком настоящим.
Она подошла к столу.
Провела пальцем по поверхности.
Пыль. Настоящая.
Взяла кувшин. Понюхала.
Вода.
Обычная.
— Лида… — пробормотала она. — Ты где такую аренду нашла?
Ответа, разумеется, не было.
Она подошла к зеркалу.
Зеркало было небольшое, чуть мутное, с потемневшей рамой.
И вот тут она остановилась.
В отражении смотрела… она.
И не она.
Те же черты. Те же глаза. Но лицо моложе. Гладче. Без привычной усталости в уголках. Без тонких линий, которые она уже давно перестала замечать.
Русые волосы с золотистым отливом, чуть длиннее, чем у неё обычно. Заплетены небрежно, как будто кто-то делал это быстро и без особого желания.
Губы сухие. Чуть потрескавшиеся.
Щёки — бледные.
— Интересно… — медленно сказала Софья. — Это вы мне маску такую сделали или я правда выгляжу на двадцать?
Она наклонилась ближе.
Провела пальцем по щеке.
Ощущение — своё.
Не силикон. Не грим. Не накладка.
Кожа.
Тепло.
Живое.
Она замерла на секунду.
Потом резко отстранилась.
— Нет. Так не бывает.
Сказала вслух.
Спокойно.
Почти лениво.
Как будто объясняла это не себе, а кому-то, кто решил пошутить неудачно.
— Значит, так.
Или это сон…
или вы за это заплатили столько, что мне уже неловко.
Она снова посмотрела на отражение.
Глаза — те же.
И в этих глазах сейчас медленно поднималось знакомое выражение: анализ.
Не паника.
Не страх.
А именно анализ.
Она отвернулась от зеркала.
Подошла к сундуку.
Открыла.
Внутри — вещи.
Два платья. Простые. Небогатые. Ткань плотная, но без изящества. Ни шёлка. Ни вышивки. Ни дорогих деталей.
Пара лент.
Чепец.
И всё.
Софья приподняла бровь.
— Неплохо.
То есть у меня роль… бедной родственницы?
Она закрыла сундук.
Села на край кровати.
И тут услышала шаги.
За дверью.
Женские голоса.
Тихо.
Она мгновенно легла обратно, закрыла глаза и замерла.
Дверь скрипнула.
Кто-то вошёл.
— Проснулась? — голос резкий, сухой.
Софья не ответила.
— Делает вид, что спит, — второй голос, с насмешкой.
Пауза.
— И правильно. Пусть лучше молчит, чем глупости говорит.
Софья слушала.
Каждое слово.
Каждую интонацию.
— Надо было вчера всё подписать.
— Не успели.
— Теперь придётся везти.
— Ничего. Там всё оформим. Главное — чтобы не начала упрямиться.
— Куда она денется? — тихий смешок. — Она даже не понимает, что у неё в руках.
Пауза.
— Жалко девчонку.
— Жалко? — резко. — Её? Да она всю жизнь на шее сидела. Хоть какая-то польза будет.
Софья едва заметно напрягла пальцы.
— Мать ей ничего не говорит.
— И правильно делает.
— Но она же всё равно узнает.
— Когда подпишет — уже будет поздно.
Тишина.
Шаги.
Дверь закрылась.
Софья открыла глаза.
Медленно.
Очень медленно.
И уставилась в потолок.
«Так…
Ролевая с сюжетом.
И даже с интригой.»
Она перевернулась на бок.
Губы сжались.
В голове уже складывались куски:
— бедная девушка
— родственники
— наследство
— подпись
— спешка
Она усмехнулась.
Тихо.
— Девочки… вы меня явно переоценили.
Она снова села.
Потянулась к кувшину.
Налила воды в таз.
Посмотрела на своё отражение в воде.
И, помедлив, аккуратно провела пальцами по губам.
— Это вообще что…
Как в пустыне жила?
Она огляделась.
На столике стояла небольшая миска.
Внутри — что-то светлое, плотное.
Она понюхала.
Сливочное масло.
— О… хоть что-то человеческое.
Она чуть-чуть взяла пальцем.
Аккуратно нанесла на губы.
Сморщилась.
— Ну… спа по-сельски.
Но губам стало легче.
Она снова посмотрела в зеркало.
И вдруг — очень тихо, почти незаметно — подумала:
«А если…»
И тут же отрезала мысль.
— Нет.
Она встала.
Выпрямилась.
И уже почти уверенно сказала:
— Хорошо.
Играем.
Плечи расправились.
Подбородок чуть поднялся.
Глаза потемнели.
— Посмотрим, что у вас тут за сценарий.