Папа в разводе, соседка на взводе

Глава 1

Михаил

Стоило мне услышать от директора, что одного из возможных преподавателей для моих разбойников зовут Анна Сергеевна Маслова, я поперхнулся любезно сваренным для меня кофе.

— Мы пойдём в её класс, — Мне никогда не составляло труда сохранить лицо при любых обстоятельствах, но сейчас я почувствовал себя Ахиллесом, оголившим в неподходящий момент свою пятку.

Аннушка Маслова — мой персональный триггер[1] с детских лет.

Интересно, интересно…

***

В детстве мы жили в коммуналках друг напротив друга в центре Питера, и наши дома разделяли какие-то двадцать метров.

Я развёлся, завязал с большим спортом и, расселив бывших соседей, вернулся сюда. Аннушка же по-прежнему прозябает в коммуналке.

Впервые за три недели мне удалось увидеть ее в окне, Сидит моя Чуда-Юда на подоконнике, книжку читает. Не удержавшись, делаю фото на телефон.

Увеличиваю снимок, и рассматриваю в деталях новую училку моих пацанов.

Шайбу тебе в дышло! Да Анька теперь прям лебедь! Темноволосая, изящная, м-мм. Может и характер изменился в лучшую сторону? Девочка-загадка! Я любил возвращаться из спортивного интерната на побывку домой из-за неё, но все наши «случайные» столкновения на улице оборачивались перепалкой. Темпераментные итальянцы по сравнению с нами просто дети! Но это не мешало нам подглядывать друг за другом через окно.

Убрав телефон, ловлю Анин взгляд. Изображаю в районе своей груди Анины перси, поднимаю большой палец над сжатым кулаком и, усмехаясь, жду реакции.

Маслова в ответ показывает мне средний палец и, спрыгнув с подоконника, задёргивает занавеску.

Боже, как же я по тебе, оказывается, скучал, детка!

Ты уже разлила масло по случаю моего возвращения?

[1] Триггер в психологии (от английского trigger — «спусковой крючок») — стимул, запускающий быструю, часто неконтролируемую эмоциональную или физическую реакцию.

Глава 2

Михаил

Моя бывшая жена Белла считает, что во мне нет ничего святого и что я холодный, равнодушный зверюга. Я, видите ли, вообще не считаю женщину за человека и изначально не любил её, Беллу, потратившую на меня лучшие годы своей жизни. Обращался с ней как с дерьмом.

Может и так. Я никогда не считал нужным с ней спорить. Как она себя вела, так я с ней и обращался. Да, я не испытывал особой любви к Белле, но был благодарен ей за чудо, явленного мне в виде двух сыновей. Я сразу вписался в графу «отец» и дал детям свою фамилию. И даже в загсе отметился как муж. Решил, почему бы в конце концов не определиться с тихой пристанью в моей бурной жизни. Ведь в эту гавань я заходил уже два года, и меня всё устраивало.

Если по чесноку, то я женился бы и на другой своей подружке, если бы вдруг залетела она, а не Белла. Красивых пташек вокруг меня всегда много крутилось. После рождения сыновей, я, конечно же, стал более тщательно следить за контрацепцией.

Кто-то скажет, мол, в двадцать один год какие дети? Так ведь так можно сказать про любой возраст. Оно сначала будет рано, а потом, бац, и уже поздно.

Надеюсь, новый муж Беллы не такой сухарь. Пусть ей повезёт. Буду только рад. Но даже если Белла снова обманется, я обеспечил её при разводе неплохой подушкой безопасности в обмен на полный отказ от двух мои белобрысых форвардов. Всё равно ими Белла не занималась. Повесив детей на няню, она увлечённо спускала мои деньги, благо, было что тратить.

Вот только не верится мне, что Белла будет счастлива с Джоном, если и перед ним она будет корчить вечную страдалицу, меняясь в моменте только тогда, когда муж уезжает из дома. В нашем случае, её соцсети тут же взрывались бомбическими фотографиями счастливой прожигательницы жизни.

Джон тоже хоккеист, у него контракт покруче, чем был у меня, но америкашке за счастье было трахнуть мою жену, чтобы отомстить за то, что я накидал ему в игре.

В анекдотах мужья застают жён с любовниками, вернувшись из командировки. У нас же вышло иначе. Белла изменила мне, поехав поболеть за меня. Я снял два номера, потому что мне больше нравится спать одному. Ну не высыпаюсь я, когда Белла то закидывает на меня руки-ноги, то полностью стаскивает одеяло. В один из дней я забыл зарядить телефон и после тренировки решил зарулить к жене в гостиницу без звонка.

У меня был ключ от её номера, и вот, переступив порог комнаты, я взираю, как мою жену на полу по-собачьи дерёт шестой номер из команды соперника. Рыжий, как президент своей страны. Пыхтит-то как. Давно, видать, трудится. Аж пот на веснушчатой спине выступил.

Увлечённые процессом, любовники даже не услышали, как я вошёл. Чтобы их хоть как-то привести в чувство, я не нахожу ничего лучшего, кроме как тихо подойти и помочиться на раскрасневшиеся задницы.

Джон тут же замирает, а Белла прекращает стонать. Сделав дело, я падаю в кресло. Устал на тренировке как демон, а тут ещё на личном фронте такой треш.

— Джон, старина! Ты там застрял, что ли?

Выйдя из ступора, рыжий вскакивает с колен и одевается так, словно в казарме объявили тревогу. Белла, тяжело дыша, прикрывает руками свои силиконовые сисяндры. Ей, видите ли, дети грудь испортили, и она в двадцать пять лет с помощью элитного хирурга превратила свою уставшую двоечку в крепкую порнушную четвёрку.

Молчание затягивается. Беллу оно явно тяготит.

— Ты всю жизнь мне изменял! — выплёвывает она претензию.

Я даже бровью не веду. У нас с женой был уговор, что верность хранит мне она, про меня речи не было. Не получив в ответ никакой реакции, Белла тушуется, но ненадолго.

— Я устала… Устала бороться за твою любовь!

— С кем? Можно имена? — провожаю взглядом Джона, покидающего нас по-английски молча.

Белла молчит, крыть-то ей нечем. Она стаскивает халат со спинки кровати и, умело демонстрируя прелести, накидывает его на плечи, затягивает на талии кушак.

Закидываю ногу на ногу, и подцепляю краем кроссовка край её халата.

— Ты бы хоть в душ сходила. Прёт от тебя конкретно.

— Нет, я выскажу тебе всё, — седлает Белла любимого коня. — Я бьюсь одна с детьми…

— Не знал, что ты так зовёшь мужиков. Но бились вы так себе. Как в эпилептическом припадке.

Из глаз Беллы брызгают слёзы. Надо сказать, вполне натурально.

— Тебе всегда было насрать на меня! Ты… — захлёбывается она слюнями.

— Я никогда не говорил, что люблю тебя. Это правда. Я исправно приносил деньги в семью, Белла. Купил дом, какой ты хотела, купил машину, о которой ты мечтала. Взамен я хотел от тебя всего две вещи. Чтобы ты мне не изменяла, и чтобы была пацанам хорошей матерью. Оба пункта ты просрала. Поэтому, я отпускаю тебя в свободное плаванье…

— Майкл, нет! — выдержка Беллы лопается как мыльный пузырь. Она падает возле кресла и вцепляется в мои ноги, мешая встать.

Смотрю на неё и хоть бы что шевельнулось в груди.

— Мы разводимся, Белла.

— Нет!

— Да. Мальчики останутся со мной.

— Ты не отнимешь у меня единственное, что у меня есть! — заливает слезами Белла мои штаны.

Глава 3

Аннушка

Красивый зараза, и даже хромота ему идёт, добавляет таинственности, что ли, к его вальяжной брутальности. Этакий граф Де Пейрак[1] нашего времени.

Только свою кучу денег Майкл Великолепный, он же Михаил Поднебесный, заработал клюшкой, а не алхимией, и ездит он не в карете, а на крутом авто. Вон как оно отливает лаковым боком на солнце, решившим выглянуть в начале января. Не иначе затем, чтобы тоже полюбоваться на мачо нашего квартала! Бери выше, Ань! Страна знает своих героев.

Слежу из-за занавески за соседом из окна своей коммуналки. Привычка, оставшаяся со школьных времён. Не из любви. Врага надо знать в лицо, информация правит миром — этими и другими цитатами я оправдывала свои подглядывания за самым ярким персонажем «во дворе», когда училась в школе. Сейчас списываю всё это на банальное любопытство.

Наши с Михаилом дома в самом центре Санкт-Петербурга разделяет не более двадцати метров, окна наших квартир глядят друг на друга. Порой даже чересчур бесстыже.

Учились мы вместе до третьего класса, потом родители отдали перспективного сыночка в спортивную школу. Но каждая наша случайная встреча на улице с ним ничем хорошим не заканчивалась. Он обзывал меня заучкой, инфузорией в туфельках и чудом-юдом, а я его — бабуином, клоуном и щелкунчиком, причём последнее прозвище я приклеила ему за белозубую улыбку от уха до уха.

Мы становились старше, обзывательства — изощрённее. Самое обидное для меня оказалось — плоскодонка. Михаил влепил мне его как пощёчину, когда я его назвала мистер отбитые яйца. Подслушала накануне разговор отца с другом за просмотром хоккея. Они там кого-то в телевизоре так называли.

Михаил с двумя пацанятами-восьмилетками, скрывается в подъезде, и я, вздрагиваю от крика соседки:

— Аннушка! Твой кофий сбежал!

«Кофий» в её исполнении не режет мой слух, хотя я, в силу профессии лютая привереда. Но сколько я себя помню, столько Сима Марковна так произносит это слово.

— Бегу! — несусь на кухню, ругая себя на чём свет стоит. Называется, отошла на секунду взять методичку на подоконнике. Увидела Поднебесного и залипла. Есть ведь такие люди, которые как магниты притягивают к себе внимание.

Выплёскиваю остатки кофе себе в кружку и лезу в декольте красного платья-майки за клацнувшим уведомлением мобильником. Сунула его в лифчик, сбегая из комнаты.

Подруга, она же коллега не поскупилась сдобрить всевозможными сердечками и восхищёнными смайликами сообщение:

«Поздравляю, мать! Поднебесные будут учиться в твоём классе. Я бы их отца каждый день в школу вызывала. Вот это тебе подгон на Рождество».

Хм, сомнительная перспектива. Теперь наши баталии выйдут на новый уровень. Какими теперь эпитетами будет награждать меня Поднебесный?

Он знаменитый хоккеист, миллионер, а может даже миллиардер, а я — бюджетница, учительница младших классов.

Он выкупил квартиру, в которой раньше жил в одной из комнат с родителями и собирается вообще окупировать весь подъезд, а я — до сих пор вздыхаю, когда оплачиваю коммунальные услуги за свою нору.

К Михаилу одна за одной ходят домой гламурные дивы, приезжающие на дорогих тачках, а ко мне приезжают только курьеры на велосипедах.

Нет, в свои двадцать восемь я весьма хороша собой, но мой характер перечёркивает все мои внешние достоинства. Такое заключение я получаю регулярно, когда расстаюсь с очередным воздыхателем, претендовавшим на мою руку, сердце и комнату.

С остервенением отмываю плиту от кофейной жижи.

Явился на мою голову поднебесничек.

Нервный смешок срывается с губ.

Сравнение Михаила с ядовитым грибом мне прям заходит. Уж я-то найду противоядие!

Сунув губку на место, падаю на табурет и зарываюсь пальцами в волосы.

Господи! Сделай так, чтобы Ваня и Костя Поднебесные оказались ангелами во плоти, а их папаша никогда не приходил на родительские собрания.

Обычно я так устаю отдыхать в новогодние праздники, что бегу после зимних каникул на работу как на праздник, но в этом году всё иначе.

Михаил переехал в выкупленную квартиру совсем недавно, и я приложила максимум усилий, чтобы мы не пересеклись случайно на улице. Все праздники я прожила за закрытыми шторами. Всё, что мне удалось узнать у нашего секретаря, так это то, что Михаил растит детей без матери, и не за горами день, когда мы встретимся с ним в школе!

Хотела вместе с кофе съесть вафельный стаканчик мороженого, но что-то охота прошла. Плетусь в свою комнату, но вместо того, чтобы сесть за стол, забираюсь с методичкой на подоконник. Завтра первый день занятий в третьей, самой длинной четверти.

Что-то мне мешает сосредоточиться. Мои мысли — мои скакуны сегодня. Прислонившись затылком к холодной стене, поворачиваю голову, чтобы ещё раз взглянуть на знакомые окна, и чуть не скатываюсь на пол.

Расставив руки в оконном проёме, Михаил смотрит в упор на меня. Из одежды на соседе только спортивные штаны. Его мощный торс обнажён, и я усилием воли заставляю себя вернуть взгляд в методичку. Нервным движением заправляю тяжёлую прядь волос за ухо. Тьфу, лучше бы «занавесилась» ей получше.

Визуалы

Вот такая встреча спустя годы!

Папа у нас красавчик с характером - мама не горюй!

Но и Аннушке Масловой палец в рот не клади!

Дети... С ними мы скоро познакомимся поближе!

Я вижу наших героев такими

Аннушка Маслова, 29 лет

Учительница начальных классов в престижной гимназии. Вместе с главным героем Михаилом училась раньше в одном классе. Живёт в доме напротив, а улицы в центре Санкт-Петербурга узкие…

Майкл, Михаил Поднебесный, 29 лет

В прошлом хоккеист, нападающий. Континентальная Хоккейная Лига.

Ушёл из спорта из-за травмы и, вернувшись в Питер, расселил коммуналку в центре города, в которой раньше жил вместе с родителями, а теперь поселился в ней с сыновьями.

Иван и Константин Поднебесные, 8 лет.

Братья близнецы, сыновья Михаила Поднебесного.

Буду признательна за ваши звёзды, награды, репосты, библиотеки

на странице книги https://litnet.com/shrt/ixbK

Для новой книги это как крылья для самолёта на старте.

Я в вас верю, мои самые лучшие, самые любимые читатели!

Глава 4

Михаил

Когда бы мы не сталкивались с чудой-юдой, воздух между нами аж трещал от напряжения. Моё глупое сердце сбивалось с ритма и с отчаянием колошматило по рёбрам.

И ведь ничего особенного не было в Аннушке Масловой, но меня волновало в ней всё. Выбившаяся из строго пучка на голове прядь тёмных волос, серые глаза, темневшие при нашей встрече как грозовое небо, тонкая шея, выглядывающая из несуразной одежды, изящные щиколотки, торчащие из ботинок «прощай бабушкина молодость».

Одевали чуду-юду родители так, чтобы на неё ни один маньяк не позарился. А я, стоял и пялился на неё как на богиню. Всё внутри меня бунтовало против поклонения идолу, и я боролся как мог.

Мне хватало того, что в моей семье властным идолом была моя мать. Отец, вроде как, и присутствовал в нашей семье, но всё чаще пропадал в командировках. Поэтому моя маман сконцентрировала всё своё внимание на мне. Пока я был мелким, родительница таскала меня на тренировки, дрессируя как собаку. В моей тарелке всегда был тщательно высчитан баланс жиров, белков и углеводов. Я разве что по свистку не ел. Когда мать засунула меня с молчаливого согласия отца в спортивную школу, я даже немного выдохнул. Я любил то, чем занимался, потому, наверное, из меня и вышел толковый хоккеист.

Возможно, у Аннушки тоже были строгие родители, и поэтому мы спускали пар друг на друга.

Мы с упоением крыли друг друга отборными, не всегда приличными эпитетами. К концу стычки от переизбытка адреналина меня трясло как под током, а кожа покрывалась мурашками. Мы взрослели, но ничего не менялось. Кроме того, что мне со временем люто захотелось, чтобы чудо-юдо однажды улыбнулось мне и спрятало свои колючки.

По вечерам я вспоминал нашу очередную встречу до мельчайших подробностей. С возрастом, во время таких воспоминаний, меня начал мучить стояк. Даже после тренировки на износ. Самое стрёмное, что никакого плана относительно того, чтобы как-то иначе выстраивать с Аней отношения у меня не было. Просто где-то под рёбрами поселилось навязчивое желание доказать ей, что я не такой придурок, каким она меня считает.

А ещё я подглядывал в окно за чудой-юдой и иногда засекал, что она грешит тем же. Помню, как однажды на выходных к ним приехали гости. Нам с несносной соседкой было тогда лет по пятнадцать. Взрослые сидели за столом, а Аннушка, распустив волосы, кокетничала у окна с каким-то дрищом в очках. Она то стряхивала что-то с его плеча, то вертелась перед ним в своём дурацком белом платье в красный горох.

«С чего вдруг сегодня чуда-юда не вырядилась в свои унылые безразмерные тряпки?» — изводил я себя вопросом, прячась в складках пыльных штор. Злость яростно выжигала мои вены, в висках пульсировало до боли. В конце концов я не выдержал и рванул в ванную, чтобы сунуть голову под ледяную воду. Она стекала на шею, плечи, забивала уши.

В результате я заработал отит и неделю мать меня пилила дома за несоблюдение спортивного режима. Но мне её нотации были по барабану, я вынашивал план мести. И через выходные я нанёс чуду-юду ответный удар. Мать уехала к подруге на день рождения, а я привёл домой знакомую фигуристку.

Многие парни из моей команды ухлёстывали за будущими королевами льда. Меня почему-то они не особо торкали. Может быть потому, что я сам пользовался у девочек большим успехом.

Селена чуть ли не вприпрыжку побежала ко мне домой и не очень-то сопротивлялась, когда я её чуть ли не отжарил на подоконнике через штаны. Шторы у чуды-юды были закрыты, но я уже натренированным глазом замечал каждое их шевеление.

В тот день я научился целоваться по-взрослому. Доступность Селены несколько отвлекла меня от войны с зловредной соседки. Возраст вкупе с физиологией взяли своё.

Чуда-юда же меня, походу прокляла и ушла в затвор. Мои сборы становились всё чаще, соревнования серьёзнее. Селену сменила Алиса, потом они атаковали меня вместе, и мы стали гулять втроём, в том числе по моей родной улице Жуковского.

Меня не беспокоило то, что пылает у меня только в штанах. Каменное сердце — холодная голова. А она нужна что в бизнесе, что в спорте.

С Беллой я познакомился в восемнадцать лет. Она жарко давала, я — брал. И не только её. Спорт отнимал львиную долю времени и сил, но молодость на то и молодость. Меня хватало на всё.

И вот спустя десять лет я снова стою возле окна и любуюсь на мою чуду-юду. Ощущение, будто сердце вспомнило, что оно есть и начало новый отсчёт.

Завтра мне вести пацанов в школу. Я не я буду, если не провожу их до класса.

___________

Дорогие читатели!

Роман участвует в литмобе "Папа в Разводе" https://litnet.com/shrt/T2jr

Глава 5

Анна

Подготовка к урокам пошла по бороде. Ощущение, что этот наглец протянул свою клешню через дорогу и пощупал меня за грудь. Отшвырнув методичку, прижимаю холодные ладони к пылающим щекам. У меня горят даже уши!

По телу гуляют стада мурашек, в голове тараканий бунт. Вредные насекомые накидывают советы:

— Пойди к нему и влепи пощёчину с порога!

— Сунь под дворники его модной колымаги записку: «Поднебесный, ты труп!»

— Повесь на стекло плакат: «В своё окно смотри!»

Трындец какой-то!

Стекаю с подоконника и сижу на полу, обмахиваясь методичкой. Что же мне теперь, всю жизнь с закрытыми шторами жить? У меня они до сих пор те же, а у Поднебесного новые оконные рамы украшают жалюзи. В них не спрячешься как в занавесках. Но этот наглец и не собирается прятаться. Заматерел гад! Властелином мира себя возомнил.

Всё! Забыла о нём! За-бы-ла.

А что я буду делать завтра, когда его сыновья придут в мой класс?

У меня теперь всегда перед глазами будет двоится копия Поднебесничка. Не видела их вблизи, но вроде оба белобрысые.

Остаётся надеяться, что они пойдут по стопам отца и в скором времени свалят в спортивную школу.

А в чём я, кстати, завтра пойду на работу? Задёргиваю занавеску, чуть не оторвав её вместе с карнизом, и соскребаю себя с пола. Распахиваю шкаф и критически оглядываю гардероб. Сегодня мне все мои костюмы кажутся блёклыми и старыми. Примеряю один за одним, и, с каждой минутой, моё настроение портится всё больше.

Три звонка в дверь заставляют меня застыть посреди комнаты. У нас до сих пор перед входом висит табличка, кому сколько раз звонить, хотя внизу уже давно работает домофон. Три — это ко мне.

Я никого не жду!

Сердце, стой!

Кто это?

Вдруг, Поднебесный? Почему не было звонка в домофон. Опять сломан, что ли?

Вспоминаю, что ещё недавно я сама по тараканьему совету собиралась пойти к Михаилу и отвесить пощёчину.

Три звонка повторяется.

— Анна! Ты думаешь открывать? — вопит Сима Марковна из кухни. — Ты там что, померла посреди полного здоровья?

Срываюсь с места и выбегаю в коридор.

— Кто? — спрашиваю дрожащим голосом и с испугом заглядываю в дверной глазок.

— Курьер.

Блин! Ну, конечно, кто ещё ко мне может прийти.

— Но я ничего не заказывала, — рассматриваю с пристрастием высокого парня в синем пуховике.

— Доставка цветов. Получите и распишитесь.

Распахиваю дверь и натыкаюсь взглядом на корзину полную алых роз. Как в тумане затаскиваю её в квартиру и ставлю на пол. Ошибки быть не может, но кто так вдруг решил раскошелиться? И что мне делать с такой кучей цветов?

Может я сплю?

Сима Марковна в жёлтом халате с драконами выруливает в коридор. Её лицо вытягивается.

— У меня больная галлюцинация или сегодня первое сентября? — она подходит ближе и рассматривает букет.

— Вы тоже его видите?

— Вижу. У тебя в кои-то веки появился приличный мужчина?

— Скорее неприличный, — буркаю себе под нос и волоку корзину в комнату.

Сима Марковна кричит мне вслед.

— Зато явно богатый!

Отдёрнув штору, водружаю корзину на подоконник.

Поднебесный, приложив руку к мощной груди, отвешивает лёгкий поклон.

Впервые я не знаю, как ему ответить. Рука так и тянется вверх, чтобы помахать ему, но я просто молча отхожу от окна. Рассеянно смотрю на ворох одежды на диване.

Завтра я должна выглядеть сногсшибательно! Цветы — это хорошо, прогиб зачтён.

Но воспитывать и учить, я чувствую, мне придётся не только детей Михаила, но и его самого.

_________

Дорогие читатели, для вас ещё одна книга нашего литмоба "ПАПА В РАЗВОДЕ"

"Папа в разводе. Ищу отчаянную няню!" Рика Баркли

Жена после девяти лет брака пошла в отрыв и слетала на острова с любовником, а после подала на развод? Не страшно. Даже если няни у нас не приживаются, а бывшая видеть не желает ни меня, ни наших детей - я справлюсь. У меня просто нет варианта не справиться!

– Да вы хамло, Виталий Кириллович, грубиян и женоненавистник! Неудивительно, что жена от вас слиняла! - заявляет наша новая няня, рыжеволосая Пышка с необъятной… надменностью.

– А ты - бомба замедленного действия, - рычу в ответ. - Тебе бы ни пироги трескать, а спортом заняться.

Мы друг другу дико не нравимся. Но Пышку приняли мои дети, а значит, она остаётся у нас на постоянку.

Напряжение между нами растёт в геометрической прогрессии. И я либо прикончу её, либо вляпаюсь по самые помидоры… потому что эти объёмные формы начинают меня манить!

https://litnet.com/shrt/-vBu

Глава 6

Михаил

Ай-яй-яй, плохая девочка. Кто тебя научил факи в окно взрослым дяденькам показывать? А как ты на это ответишь? Оформляю доставку цветов и с нетерпением жду звонка курьера. Попросил в фирме доставщика мне отрапортовать, перед тем как букет перекочует в белые ручки Аннушки. Лишь бы она не свалила никуда.

Теперь надо провести воспитательную беседу с пацанами. У меня не так часто получалось раньше видеться с ними, но теперь времени предостаточно, и вот уже полгода я разгребаю пробелы в их воспитании.

Из коридора доносится зычный крик, гулким эхом разлетающийся по не совсем ещё обжитой квартире. С каждой из пяти комнат у меня связаны воспоминания, ведь в них жили люди, среди которых прошло моё детство. Сейчас от пребывания бывших соседей здесь не осталось и следа. Ремонт преобразил бывшую коммуналку до неузнаваемости.

Выхожу на разбор полётов и сталкиваюсь с нашей очередной Мэри Поппинс, орущей громче пожарной сирены. Для дамы преклонного возраста у Леониды Сергеевны на редкость крепкие нервы, но и они, видимо, сдали. Она любит всё розовое, возвышенное и работать ей стоило бы с девочками. Не знаю, почему она откликнулась на вакансию няни для двух пацанов восьмилеток.

— Леонида Сергеевна, что опять стряслось?

Она затыкается и, трясясь то ли от страха, то ли от негодования, указывает на дверь детской.

— Т-там змеи! Я вошла в комнату и на меня как посыпалось…

Помню, как на собеседовании Леонида Сергеевна упоминала, что не против присутствия в квартире домашних питомцев, исключение составляют рептилии. Она тогда ещё сказала, что панически боится змей. Парни, естественно об этом быстро прознали, разговорив свою новую няньку.

— Что за бред? — отодвинув Леониду Сергеевну в сторону, толкаю приоткрытую дверь в детскую плечом. Ваня с Костиком поспешно собирают с пола резиновых, но вполне себе реалистичных змей. Лица пацанов раскрашены гримом, за плечами у обоих колчаны со стрелами, на голове повязки. Посреди комнаты на подставке стоит кастрюля с тлеющими деревяшками.

— Я только пришла, а тут… — чуть не рыдает за моей спиной нянька.

Но резиновые змеи меня сейчас интересуют меньше всего.

— Кто разрешил в комнате развести костёр?

— Пап, ну ты же сам запретил нам больше часа резаться в комп. Мы играем в викингов. Вход в нашу деревню защищён заклинанием. Всякий, кто посягнёт на землю поселения, будет атакован ядовитыми змеями.

Задираю голову и вижу над дверью перевёрнутое пустое ведро, верёвка соединяет его дужку с дверной ручкой. Ну надо же как парни заморочились. Хорошо хоть догадались что-то поставить под кастрюлю.

— Так, кастрюлю вернуть Капитолине на кухню. За разведение огня в неположенном месте по пятьдесят приседаний. Еще раз что-то подобное повторится, жопы будут биты.

— И змей пусть выкинут! — цедит мне в спину Леонида Сергеевна.

Поворачиваюсь к ней и хлопаю по плечу.

— Идите чайку попейте, капелек себе накапайте. Про змей я договорюсь.

— Я ещё не пришла в себя после тараканов, которых ваши дети напихали мне в сумку. Чуть не умерла, когда туда руку сунула, а один из них по моей руке пополз.

— Ну что делать? Вот такие сейчас игрушки делают для детей. Я поговорю, не переживайте, — меня вполне устраивает Леонида Сергеевна, и я не готов её потерять. Как-то сам попытался делать уроки с детьми и чуть не поседел.

Нянька уходит, а я возвращаюсь к воспитательному процессу.

— Пятьдесят приседаний. Погнали!

Смотрю на их корявенькие приседы и вздыхаю. Чтобы не лишать детей детства, я решил не отдавать их в большой спорт. Они ходят в бассейн, но без фанатизма. Нужно всё-таки добавить им ешё физухи в расписание.

— Сорок девя-ять. Пятьдесят.

— А-аа! — сгибается Иван, хватаясь за колени.

— О-оо! — кряхтит Костя, держась за поясницу.

— Мда, — изрекаю задумчиво. — Хотел я чтобы сила у вас была в голове, но так дело не пойдёт. Думайте, каким спортом хотите заняться кроме плавания.

— У нас же и так всё время расписано.

— Значит, от чего-то придётся отказаться.

— Только не от программирования! — вопит Костя.

— Давай от китайского! — тут же предлагает Иван.

— Я подумаю. И прекратите доводить Леониду Сергеевну. Ведь знали, засранцы, что она придёт сейчас.

— Пап, ну не нравится она нам. Давай кого-нибудь помоложе найдём? — вздыхает Костя.

— А причём здесь возраст? Я ж её вам в невесты не прочу.

— Пап, ну пожалуйста, — канючит Иван. — Пожалуйста, пожалуйста! Мы её не будем доводить. Честное слово!

— Угу! Только боюсь она будет пытаться довести меня. До загса. Не хочу.

Глава 7

Анна

Так, наверное, чувствуют себя люди в день казни. Собираюсь сегодня в школу как на эшафот, поэтому решаю не выпендриваться и надеваю белую водолазку, синие брюки и жилет. Волосы стягиваю в хвост, тени под глазами от бессонной ночи скрываю тональником.

Да, мне было сегодня не уснуть! Аромат роз будоражил воображение, и я никак не могла прогнать Поднебесного из головы. Зачем Михаил прислал мне цветы? Почему ему приспичило вбить огромные деньги именно в эту квартиру. Он с тем же успехом мог приобрести любую элитку, но с видом на Неву, а на не на убогие коммуналки.

В ночи я снова и снова лезла в интернет, чтобы найти что-то интересное из жизни моего соседа, но он не вёл соцсетей, в отличие от своей бывшей жены. Но она до недавнего времени делилась только своими личными фото. Полистав старый контент Беллы, я нашла несколько фото, где Михаил попал в кадр частично. Где-то мелькала его рука, где-то нога.

«Я же мать» точно не про Беллу, судя по отсутствию детских фоток в аккаунте. Впрочем, может, это Поднебесничек запретил ей выкладывать фото семьи. Хотя какую мать это может остановить?

Зато с новым мужем Белла выкладывала фото регулярно. Что заставило её променять красавчика Поднебесного на рыжего детину с лицом неандертальца? Я почитала сколько получают контрактники в хоккее и подивилась. Но мне кажется дело тут не в деньгах. Михаил тоже парень не бедный.

Хотя кто сейчас не разводится? Ну как, например, Анджелина Джоли могла бросить Бреда Питта? Это ж, я не знаю… Такой мужчина — всё равно что люксовое авто посреди колымаг.

Но, собственно говоря, какое мне дело до Брэда Пита, мне бы с Поднебесничком разобраться. Я перечитала несколько интервью с ним в журналах, рассмотрела фотографии в деталях. С полным разбродом в голове, я накапала себе пустырника с валерьянкой и часа в четыре только уснула.

Выпиваю утренний кофе с любимым трюфелем. Обычно это неспешный ритуал, но сегодня я не получаю от него удовольствия. Перед выходом выглядываю из-за шторы на улицу. Машина Поднебесничка стоит на месте, жалюзи в его комнате закрыты, но свет горит во ввсех комнатах квартиры Поднебесных. Мои новые ученики ещё дома.

Мне сегодня познакомить с ними класс. Мои ребятишки примут их по-доброму, в своих учениках я уверена. А вот что за фрукты Ваня с Костей мне пока непонятно.

Сегодня на улице мороз минус пятнадцать, поэтому вместо пальто я надеваю пуховик. До школы, если не очень спешить, мне идти минут двадцать. А кто ж спешит на эшафот? Поэтому выхожу пораньше.

Мороз обжигает щёки, и я прячу нос в шарф. На улице ещё темно, и фары машин слепят глаза. Ошалевший после новогодних праздников народ валит на работу. Вон уже кто-то поцеловался бамперами на перекрёстке.

Тревога понемногу отступает. Ну что я в самом деле накрутила себе? Дождавшись зелёный свет, перехожу дорогу. Сердце сжимается от испуга, когда я на полпути вижу, как в знакомом внедорожнике открывается окно.

— Маслова, подвезти? — Поднебесничек улыбается в тридцать два зуба. Нет, Щелкунчик! Я крепкий орешек. Прибавив ходу, бегу мимо его машины к спасительному тротуару. Как он меня узнал? Из-под шапки и шарфа одни глаза у меня торчат. Или он, вместо того чтобы детей за завтраком наставлять, следил за моими окнами?

Я как-то не подумала, что Михаилу теперь принадлежит квартира целиком, и он может наблюдать за моими окнами не только из своей комнаты.

Я не очень знакома с правилами движения, но понимаю — чтобы Поднебесничку повернуть сейчас на улицу, где расположена школа, ему придётся их нарушить. И, судя по возмущённому многоголосью клаксонов, он именно это и делает.

Прибавляю шагу, но скрыться мне некуда. И вот Поднебесничек уже чуть обгоняет меня, выискивая место припарковаться. Обломись, родной! Здесь всегда плотнячком машины стоят. Я же почти бегу, рискуя растянуться на заледеневшем асфальте.

Удача улыбается Михаилу, и он вклинивается на освободившееся место. И вот он уже, прихрамывая, идёт мне навстречу.

Мы замираем друг напротив друга, посреди толпы, спешащей к метро.

— Ну, здравствуй, Ань! — наконец выдаёт Михаил.

— Меня зовут Анна Сергеевна, — напоминаю ему, воздвигая невидимую стену. — У вас ко мне какой-то вопрос? Я спешу.

— Мои пацаны будут учиться в твоём классе, Анна Сергеевна.

— Я в курсе. Вы могли бы не тратиться на букет…

— Ты не любишь розы?

— Я люблю орхидеи! — называю первые пришедшие в голову цветы.

— Договорились. Сегодня пришлю орхидеи.

— Не надо мне ничего присылать! Если вы переживаете, что наши ссоры в прошлом как-то повлияют на мои отношения с вашими детьми, то ошибаетесь.

— Я прислал цветы в качестве… Приветствия. Мы снова соседи.

— И что теперь? Снова будете испытывать со своими подружками подоконник на прочность?

— Нашла, что вспомнить.

— Да я больше десяти лет не знаю как это развидеть, — прикусываю язык. Ведь я тогда пряталась за шторой.

— Так и знал, что ты подглядывала за мной в тот день, — довольно улыбается Михаил.

— Сегодня же закрашу окно чёрной краской. А то мало ли во что трансформировался ваш эксбиционизм. Надеюсь, вы сейчас не в парк спешите? Брюки под пальто не забыли надеть? — Чуть отступив, разглядываю ноги Михаила.

Глава 8

Михаил

— Анна Сергеевна! — смотрю в спину, быстро удаляющейся Чуде-юде, спускаюсь взглядом ниже под короткий пуховик.

А там есть что отшлёпать!

Каблучки по заледенелому тротуару цок-цок, а сердце в моей груди тук-тук. Что там она про мою питю говорила? Вот ведь затейница!

— Папа! — пацаны хватают меня с двух сторон.

— Михаил… Петрович… — Леонида тоже на подходе. Балансируя на льду, нянька машет широкими рукавами розового пальто. — Они как рванули за вами…

— А что это за тётя? — перебивая Леониду, интересуется Костя. — Та, что напротив живёт?

— Откуда ты знаешь? — Хватаю его за руку. Меня аж пот прошибает под пальто.

— Просто спросил, — смущается Костя.

— Значит она, — Иван многозначительно смотрит на брата.

— Так, я не понял, — озадаченно смотрю на сыновей. — С чего вы взяли, что это?.. — Шайбу мне в дышло! Сейчас спалюсь по полной.

— Ты ей цветы вчера купил, — лупит мне в лоб Иван. — Мы слышали.

— А она ничего такая, — смелеет на глазах Костя. — Мы её в бинокль хорошо рассмотрели.

— Валькирия! — поддакивает Иван.

Стою как памятник самому себе, атакованный голубями. Ну ничего себе! Они и костёр успевают развести и отца подслушать. Ещё и Чуду-юду мою уже в деталях рассмотрели.

— Как не стыдно лезть во взрослые дела? — качает головой Леонида. — Я поговорю с ними, Михаил Петрович. Мальчики! Бегом в школу!

— Ты нас проводишь? — дёргает меня за рукав Костя.

— Пожалуйста, — заглядывает в глаза Иван.

— Хорошо, — отмираю я. — Леонида Сергеевна, идите домой.

— Это так мило с вашей стороны, — нянька одаривает меня улыбкой. Разве что не перекрестилась.

Мальчишки хватают меня за руки, и мы идём вдоль чугунных копий решётки, за которой возвышается величественное красное здание гимназии.

— Здесь ещё ваша бабушка училась, — пытаюсь съехать с неудобной для меня темы.

— Ты с нашей учительницей вместе за партой сидел? — прёт напролом Иван.

— Нет. Мы вообще вместе учились недолго. А раньше, при царях, здесь был институт. Барышни-сиротки тут учились…

— Анна Сергеевна тоже сиротка? Это ведь она живёт напротив? — атакует Костя.

Похоже, парни всерьёз взялись за Чуду-юду.

— Да, это она, — сдаюсь я. — И никакая она не сиротка. По крайней мере, раньше у неё точно были мама и папа.

— Она с бабушкой живёт, — докладывает Иван. — В третьем окне никого не видели.

У Аннушки, как и у нас, три окна выходят на улицу, а три во двор. Меня больше интересуют не родители, а мужчины Чуды-юды.

Мы въехали в отремонтированную квартиру перед Новым годом, подруги жены и здесь меня нашли. Они типа заняли мою сторону и теперь атакуют меня. Перед праздником к нам просто началось паломничество Снегурочек. Поздравив детей, они пытались поздравить и меня. Одна так прям в шубе на голое тело приехала.

А вот к Чуде-юде очередь из Дедов Морозов я не заметил. Хотел поздравить её в Новый год, но она куда-то смылась на три дня.

— Пап, — выдёргивает меня из воспоминаний Иван. — А ты ещё долго хромать будешь?

— До звонка ещё много времени. Успеем.

— Нет, я вообще.

— Да меня это как-то не напрягает.

— А её? Она вон какая красивая.

— Так, господа викинги! Закрыли тему. Вы про спорт что решили? Можем сегодня после школы на каток поехать. И там посмотрим кто кого на льду сделает. Я с хромой ногой или вы такие умные да шустрые.

Мы входим в школу, и мой язык прилипает к нёбу. Аннушка, прижав к груди журнал, стоит возле поста охраны. Белая водолазка под горло, струящиеся по бёдрам синие брюки — зачётная фемина. Я бы сам у такой поучился.

Подталкиваю детей вперёд и мысленно говорю: «Фас!»

— Иван и Константин, — улыбается им Чуда-юда, не глядя на меня. — Меня зовут Анна Сергеевна. Вы будете учиться в моём классе. Хорошо, что вы пришли пораньше. Пойдёмте, я вас провожу.

Иван стягивает с головы шапку.

— Здравствуйте! А это наш папа. Он хочет в комитет.

Вот поросёнок! Подслушал вчера наш разговор с нянькой. Только это она собиралась попроситься в родительский комитет, чтобы быть на одной ноге с учителем.

— Серьёзно? — поднимает на меня свои прекрасные очи Аннушка.

— Не то чтобы… Вовсе нет, но если надо…

— Я добавлю вас в родительский чат.

Мама дорогая! Нет! Я в этом ничего не понимаю!

— Хорошо, — киваю, чтобы сохранить лицо. — Мой телефон…

— Он есть в личном деле ребят.

— А ваш?

— Моего в их личном деле нет, — в глазах Аннушки прыгают бесенята, но её лицо излучает спокойствие и доброжелательность.

Глава 9

Анна

Чувство неловкости за наш разговор на улице после встречи с Поднебесничком в школе сменяется ощущением маленькой победы. Здесь я на своей территории, а Михаил не ощущает почвы под ногами от слова совсем.

Как побледнел-то, когда речь про родительский чат речь зашла. Думала, Кондратий бедного расшибёт.

Провожаю детей в гардероб, лица у обоих серьёзные, но мне ли не знать, что там скрывается под масками мальчиков-зайчиков. Не первый год работаю.

— А папа говорил, что учился вместе с вами, — одёргивает пиджак один из братьев. Я ещё не поняла кто из них Иван, а кто Константин.

— Это обычная история, — пожимаю плечами. — Очень многие дети, чьи родители закончили нашу гимназию, сейчас учатся здесь. Например, в классе с вами будет Оля Максимова, мы с её мамой даже за одной партой сидели. Вы мне лучше скажите, настроение боевое у вас? Впереди самая сложная четверть.

— Настроение боевое, — застенчиво смотрит на меня второй брат. — Но мы немного отстаём по матеше… то есть по математике.

— Я знаю, что вы в последнее время поменяли не одну школу, — искренность этих очаровательных пацанят подкупает. — Вам нужно обязательно больше заниматься. Математика один из самых важных предметов.

— А вы можете с нами позаниматься? — первый брат побойчее второго.

— Конечно. У меня есть дополнительные занятия по вторникам и четвергам, когда ребята приходят с вопросами по предметам, — мне приятно их рвение.

— Вы к нам домой приходите, — бойкий воробушек проходится пятернёй по волосам. — Капа пирожков напечёт. Знаете какие они вкусные? Особенно с рисом!

Упс! Не ожидала такой подкат на ровном месте. И кто такая Капа? Няню их зовут иначе. В личном деле записано, что забирать детей из школы будет некая Леонида Сергеевна.

— Простите, молодые люди, но я предпочитаю все рабочие вопросы решать в школе.

— Тогда просто приходите, — застенчивый братец так невинно хлопает золотистыми ресницами, что даже и не хочется думать, что это их Михаил подговорил.

— Что-то вы про пирожки заговорили, — съезжаю с темы. — Пойдёмте, я покажу вам, где у нас столовая, а потом пойдём в класс.

Братья, быстро переглянувшись, синхронно закидывают рюкзаки на плечи.

К концу дня я уже понимаю кого как зовут из Поднебесных. Иван побойчее, Костя более застенчив. Подтянуть учёбу им и правда нужно. Тяжело пацанятам без мамы, наверное. Ловлю себя на мысли, что эти ребятки сегодня завладели моим сознанием.

Провожаю после занятий класс на первый этаж. За Поднебесными пришла дама в розовом пальто. Я уже видела их вместе из окна, но подхожу познакомиться.

— Здравствуйте, меня зовут Анна Сергеевна.

— А я Леонида Сергеевна. Мы с вами тёзки по батюшке. Очень-очень приятно, — расшаркивается она. — Надеюсь, первый день прошёл без эксцессов?

— Всё хорошо. Ваня с Костей славные ребята, но уделите больше внимания урокам.

— Да-да, я недавно с ними работаю. Знаю, что пробелы есть, — кивает Леонида.

Уфф! Вот и позади день, которого я так боялась. С легким сердцем я возвращаюсь в класс и замираю перед доской, на которой крупными буквами написано: «Миша+Аня».

У меня нет учеников в классе с такими именами, и я завороженно перечитываю надпись. Мне странно видеть «плюс» между нашими именами. Стираю его внезапно задрожавшей рукой и рисую молнию.

Плюхаюсь на стул, глядя на пустую парту, где совсем недавно сидели братцы-кролики. Когда успели? Мы правда долго строились в коридоре — дети наперебой мне рассказывали, кто как отдохнул на каникулах, и кто какие подарки получил на Новый год.

Хватаю верхний листок из стопки с проверочными заданиями и пытаюсь сосредоточиться на проверке, но вскоре отбрасываю ручку и поворачиваюсь к доске, вновь рассматривая надпись с таким интересом, с каким археологи разглядывают обнаруженную при раскопках наскальную живопись.

За дверью слышатся шаги, и я бросаюсь к доске, чтобы стереть это далеко не математическое выражение.

В класс заглядывает Виолетта, учительница 2Б. Эта рыжеволосая бестия у меня совершенно не вяжется с представителями нашей профессии. В школе она вся такая из себя правильная, но я-то знаю её и за пределами стен нашего почтенного заведения.

— Ну как ты, дорогая? Жива? — Виолетта юркает в мой кабинет и притворяет за собой дверь.

— Жива! — судорожно вздыхаю я, с неким сожалением разглядывая мокрое пятно на доске.

— Как твои новички? Такие красавчики! Все в отца.

— Дети как дети, — выдавливаю из себя улыбку. — А ты как?

— Да вообще! Дурдом на выезде. Ну почему кто-то жопу на Мальдивах греет, а мы тут как проклятые пашем за копейки?

— Никто тебе не мешает греть жопу. Просто поменяй профессию, — подмигиваю коллеге. — И водка превратится в виски.

— Да ну тебя! Слушай, а дай телефон Поднебесного?

— Зачем? — лёгкий холодок пробегает по моей спине.

— Я хочу пригласить его, чтобы он моим малявкам про хоккей рассказал.

Глава 10

Михаил

Вылетаю из школы, как шайба из-под клюшки. Ну деточки, ну удружили! Я ещё в своей жизни только деньги на шторы не собирал. Сплю и вижу!

Но Аннушка красотка. Я бы её прям на учительском столе разложил. Хм. Заманчивая мысль вышибает из головы все остальные. Оборачиваюсь и, подняв воротник пальто, мечтательно смотрю на окна гимназии. Их мягкий свет разбавляет темноту Питерского утра. Интересно, за каким из них, втолковывая грамоту детям, томится день за днём моя красавица.

Надо же, стоял сегодня в школе перед ней словно заика и с трудом связывал слова. Отблески света старинной люстры отражались в тёмных волосах Аннушки. Её большие глаза старались смотреть спокойно, но при этом излучали такую страсть, о которой я раньше даже не подозревал. Полураскрытые в вежливой улыбке губы Аннушки манили. Мне хотелось сжать в ладонях её худенькие плечи и поговорить вовсе не о родительском чате.

С моим возвращением в родные пенаты границы времени стёрлись, моя некогда бурная жизнь замедлилась, и стрелки часов побежали назад. Подглядывая за Чудой-юдой, я раз за разом всё больше превращаюсь в того пацана, который когда-то так томился в предвкушении новой встречи с ней.

Никогда не подпускал никого к своему сердцу даже близко, а эта девчонка оказывается уже давно влезла туда без спроса и поселилась там. Интересно, почему Аннушка до сих пор одна? У меня нет такой уверенности, что она тоже всё это время держала своё сердце на замке, но мне хочется думать, что это так.

Поёжившись от пробравшегося за шиворот январского мороза, я ещё немного топчусь во дворе школы и иду к машине. Грязные сугробы, высотой в человеческий рост, неопрятными глыбами высятся среди рядов, притиснувшихся друг к другу, иномарок.

— Мужик, купи Есенина.

Вздрогнув, оглядываюсь на хриплый голос. Щуплый доходяга в грязном чёрном пуховике протягивает мне книгу. Его косматую голову прикрывает видавшая виды шапка ушанка. Сейчас такие снова в ходу у молодёжи, но вряд ли этот человек следит за новыми веяниями моды. Если бы он просто попросил мелочь на выпивку, я бы послал.

— Есенина? — переспрашиваю я.

— Прекрасные стихи, — в глазах мужика вспыхивает надежда, и он вдруг начинает декламировать.

Руки милой — пара лебедей —
В золоте волос моих ныряют.
Все на этом свете из людей
Песнь любви поют и повторяют.

Пел и я когда-то далеко
И теперь пою про то же снова,
Потому и дышит глубоко
Нежностью пропитанное слово[1].

Я никогда не любил стихи, не читал и не слушал их, а тут вдруг каждая строчка бьёт не в бровь, не в глаз, а прямо в сердце.

— И сколько ты хочешь? — завороженно гляжу на зелёную с золотым тиснением обложку книги.

— А сколько не жалко, — вздыхает мужик.

— На выпивку собираешь?

— На жизнь, — он протягивает мне томик стихов. Смотрю на его покрасневшие пальцы, торчащие из обрезанных перчаток, и почему-то отмечаю, что под ногтями чисто. — Стихи шикарные. Не пожалеете. Сергей Александрович творил как дышал.

Лезу за портмоне и достаю тысячу.

— Столько хватит?

— Благодарствую, — мужик, чуть поклонившись, забирает купюру и вручает мне книгу. — Счастья вам! — снова кланяется и, пятясь задом, рассматривает не верящим взглядом купюру. Вскоре он скрывается в толпе прохожих, а я завороженно повторяю:

— Руки милой — пара лебедей… Красиво!

Сев в машину, я вспоминаю, что не оплатил парковку. Считай, три тысячи государству подарил. Всё равно уже поздняк метаться. Включаю свет, открываю книгу и впервые погружаюсь в чтение с первой страницы. Похоже, я знаю теперь чем удивить Аннушку.

Что там она ещё хотела? Орхидеи? Выруливаю в левый ряд, вливаясь в медленно ползущий поток машин. Вскоре сворачиваю на расцвеченный уличными гирляндами Невский и не спеша еду по проспекту, улыбаясь самому себе.

В последнее время в моей жизни появилось столько свободного времени, что я порой не знаю куда себя девать с утра. Я привык вставать рано и к девяти утра во мне уже обычно булькает чайник чая. Сегодня такого не случилось, и я выискиваю глазами приличное кафе, но скорее всего в это время с толком испить чаю можно только в гостинице.

Дворники лениво сметают с лобового стекла снежинки, светофоры не торопятся включать зелёный свет, город проснулся, но мне кажется даже люди не очень-то спешат на работу. Питер любит размеренность во всём.

Прокатившись по Невскому, сворачиваю на Большую Морскую и вскоре торможу возле освещённого входа гостиницы «Англетер». Глазами выискиваю парковку и вскоре уже сижу в ресторане, потягивая чай из белого фарфора и снова погрузившись в книгу.

Во всех подобных заведениях с утра витают похожие ароматы. Мой нос улавливает сегодня запах кофе, выпечки и яйц. Кроме меня здесь ещё несколько посетителей. За соседним столиком сухопарая дама лет шестидесяти с наслаждением поглощает десерт из безе и крема, чуть подальше семейная пара, что-то тихо обсуждая, доедает яичницу с томатами. В дальнем углу разместилась компания из шести мужчин в деловых костюмах, но даже их голоса звучат приглушённо.

— Читающий мужчина, — вздыхает дама, расправившись с пирожным. — Какая редкость в наши дни.

Глава 11

Анна

Возвращаясь из школы домой, невольно разглядываю ряды припаркованных машин, не смея себе признаться, что выискиваю одну конкретную. Увы, её нигде нет. Значит, Поднебесничек куда-то свалил.

Бросив взгляд на окна его квартиры, вздыхаю и вхожу в подъезд. Поднимаюсь на свой этаж, пересчитывая ступени, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о Михаиле. Стоит мне переступить порог, и мой взгляд натыкается на мужские ботинки. На вешалке возле давно пустующей комнаты висит мужская кожаная куртка. Нос улавливает резкий запах незнакомого парфюма.

Сердце испуганно замирает. Мы с Симой Марковной не единственные жильцы коммуналки. Наряду с нами здесь ещё прописана Марина, внучка учительницы английского языка Ираиды Дмитриевны, почившей лет десять назад. Марина моя ровесница, живёт она в квартире, которую ей снимает любовник, а свою комнату сдаёт время от времени.

Ещё здесь раньше проживала тихая семейная пара, но, как и мои родители, они, выйдя на пенсию, предпочли перебраться поближе к морю, купив небольшую квартиру в Геленджике. В надежде на расселение, они не стали выписываться отсюда и приезжают сюда пожить то весной, то осенью, но что-то на наш дом всё никак не найдётся покупатель.

Комната напротив входа в квартиру пустует последние двенадцать лет. Когда я была совсем маленькой, здесь жила очень красивая женщина. У неё были длинные густые чёрные волосы и точёная фигура. Одевалась она так, словно только что сошла с обложки модного журнала. Мама почему-то всегда говорила о ней с раздражением, называя не по имени, а по профессии — манекенщицей.

Мне было девять, когда, якобы по родственному обмену, дядя Андрей прописался в её комнату. Так мне представился новый сосед. Изредка появляясь дома, он неизменно угощал меня дорогим шоколадом. Когда мне стукнуло шестнадцать, в квартиру однажды ворвался омон и, положив на пол всех любопытных, кто выглянул в коридор, арестовал дядю Андрея.

Мне он всегда внушал тихий ужас и в то же время вызывал дикий интерес. Двухметровый громила, обычно ходил по квартире в спортивных штанах и в чёрной майке. Его татуированные руки, казалось, с лёгкостью могут свернуть шею быку, поэтому, когда он по-дружески трепал меня по волосам, я невольно приседала.

В чёрных глазах дяди Андрея прыгали смешинки, когда он расспрашивал меня о делах в школе, но со временем его взгляды стали меня вгонять в краску.

Мои родители, как и другие соседи, его побаивались, поэтому, когда он бывал дома, жизнь в квартире замирала. На кухне прекращались сплетни и ругань, из комнат люди старались выходить только по нужде.

Родители шушукались между собой про соседа, называя его бандитом с большой дороги, а я наивно считала дядю Андрея музыкантом, потому что он частенько уходил из дома с гитарой. Вернее, это я думала, что в кожаном футляре он носит гитару. Потом выяснилось, что сосед там хранил снайперскую винтовку.

На момент ареста дяде Андрею было за тридцать, стало быть, сейчас ему уже где-то под сорок пять. Все очень надеялись, что он после отсидки не вернётся сюда, ему вроде как дали пятнадцать лет, но счета за коммуналку оплачивались с завидной регулярностью. Мы с Симой Марковной рассчитывали, что наш сосед ещё три года точно проведёт за решёткой.

Не чуя под собой ног, я на цыпочках бегу к своей комнате, самой дальней от входной двери и располагающейся аккурат напротив ванной. Живя вдвоём, мы с Симой Марковной давно не запираемся друг от друга, и сейчас я рассчитываю быстро юркнуть в свою норку. Но стоит мне взяться за потёртую ручку, как за спиной распахивается дверь.

— Опачки, — выстрелом звучит за спиной мужской голос, от которого тело вмиг покрывается мурашками.

Правила приличия побуждают меня повернуться, и они же подсказывает мне тут же закрыть глаза. Всё что я успеваю увидеть, это груда мышц и белый прямоугольник полотенца.

— Здравствуйте, дядя Андрей, — лепечу я, и перестаю дышать, потому что в этот момент моей щеки касается влажная ладонь.

— Какой же я теперь тебе дядя, красивая?

В этом он, пожалуй, прав. Я с трудом отлепляю чужую руку от своего лица и впечатываюсь спиной в дверь.

— Что вы себе позволяете? — упираюсь ладонями в мощную, влажную от воды грудь, напирающего на меня полуголого наглеца.

— Теперь я снова могу позволить себе всё. Сима Марковна сказала, что ты не замужем. Меня ждала?

— С чего вы взяли?

— Думаешь, я не помню, какими глазами ты смотрела на меня? Меня аж колбасило. Но тогда ты маленькая ещё была, а сейчас… — сосед окидывает меня голодным взглядом. — Я бы с тобой потёрся.

— Вам мочалку одолжить?

Андрей, ругнувшись созвучно слову «песец», отпускает мне сомнительный комплимент.

— Как ты вкусно пахнешь, девочка. Курточку сними и заходи ко мне. Поговорим, — сосед поправляет на бёдрах полотенце, и я, сдуру глянув на них, чуть не падаю в обморок. Андрей усмехается. — Да, милая, мне есть чем тебя удивить. Это не шоколадка, но тоже вкусно.

— В тюрьму захотели? — парирую, когда ко мне возвращается дар речи.

— Как ты затейливо называешь своё сладкое местечко, — Андрей вздёргивает меня за кончик подбородка и тяжело дышит мне в лицо. — Не вздумай дурить, Анька. Я всегда беру то, что хочу. А тебя я очень хочу.

Глава 12

Михаил

Из прошлой жизни я, не задумываясь, забрал с собой Капу, Капитолину, если полностью. Ещё я иногда по-дружески зову её Капец. В доме, благодаря ей, всегда чистота и порядок, а готовит она так, что пальчики оближешь. Не знаю, как она выносила Беллу, ведь по большей части Капитолине приходилось общаться с ней. Девушки раньше занимались у одного тренера и конкурировали друг с другом. Обе ушли из спорта, в Белле дух соперничества зашкаливал во всех сферах жизни, но, умудрённая жизненными обстоятельствами, Капа сумела найти общий язык с той, с кем раньше была на ножах.

В Капе живёт та русская красавица, которая и коня на скаку остановит, и подковы ему оторвёт. В голубых глазах Капы всегда скачут смешинки, на пухлых губах играет улыбка. Весит Капитолина килограмм восемьдесят навскидку, но при этом двигается по дому как электровеник, несмотря на протез вместо правой ноги. Собственно, это одна из причин, почему Капа не хочет строить личную жизнь.

Когда-то моя домработница подавала надежды на льду, но первая страстная любовь не только сгубила её карьеру, но вдобавок сломала жизнь. С Глебом, отмотавшим к моменту знакомства срок за непредумышленное убийство, Капа познакомилась весьма романтично. Он спас её от хулиганов, покушавшихся в Парке Победы на девственность юной спортсменки. При этом Глеб сам умудрился забрать её в тот же вечер. Разница в двенадцать лет между ними не стала препятствием. Капа ушла из спорта, поругалась с родителями и забеременела почти сразу.

Мы потерялись на семь лет. Я встретил её случайно возле больничной аптеки три года назад, когда Иван сломал руку.

— Капа? — Я чуть не выронил пакет с гематогеном и аскорбинкой, не сразу узнав в расплывшейся женщине, с неряшливо завязанным хвостом из сальных волос, бывшую красавицу Капитолину.

— Привет, Миш, — Капа поплотнее запахнула ворот халата и спрятала взгляд. — Думала не узнаешь.

— Да ладно! Ты не так уж и изменилась, — враньё далось мне с трудом. — А ты с кем здесь отдыхаешь? Сын, дочка?

— Отдыхаю… — уголки губ Капы дрогнули. — Дочка у меня. Ей семь скоро будет.

— А у меня два сына. Один балбес вот руку умудрился сломать.

— Здоровья ему. Белка что-то не очень о семье в соцсетях распространяется, но я в курсе, что вы поженились, — Капа возвела на меня свои небесно-голубые глаза. Тени под глазами выдавали череду бессонных ночей.

— А как ты, как твой муж? Не помню, как зовут его.

— Глеб погиб четыре года назад. А я вот… — Капа откинула полу халата и задрала брючину широких застиранных пижамных штанов. Я невольно отшатнулся, увидев вместо женской ноги протез. — Дочка тоже выжила, но теперь прикована к коляске.

Не находя слов, я запустил пятерню в волосы.

— Дела… Слушай, ну есть же сейчас врачи, которые чудеса творят. Сколько лет-то дочке? У детей всё проще заживает.

— Чудеса денег стоят, Миш.

— А сколько операция стоит? Может, я смогу помочь?

На глаза Капы навернулись слёзы.

— Спасибо, но слишком много времени потеряно.

— Почему ты не позвонила никому из наших?

— Да я как-то так некрасиво ушла тогда.

— Чушь какая. Речь о здоровье твоего ребёнка, какое тут красиво-некрасиво.

— Ладно, Миш, — Капа вытерла кулаками сорвавшиеся из глаз слёзы. — Чего уж теперь говорить? Я тогда сама на грани жизни и смерти была. Ногу ампутировали, муж умер, дочь пластом лежит.

— Ты работаешь? Живёшь где? С родителями?

— Нет, мы с ними почти не общаемся. У меня квартира от мужа осталась возле метро «Парк Победы», я сдаю две комнаты, в третьей живу с дочкой. Работаю уборщицей, убегаю из дома утром и вечером на пару часов. Веточку одну надолго ведь не оставишь. Пыталась вести кулинарный блог, но как-то не заладилось. На видео хорошо выглядеть надо, а у меня сил иногда хватает только до душа доползти. Мне бы такую работу, чтобы дочка со мной рядом была. Я бы горы свернула.

— Готовить любишь?

— Пока с мужем жила, полюбила это дело. Такие шедевры выдавала, — лицо Капы светлеет на мгновение. — Глеб любил вкусно покушать.

Я тогда только купил дом, и жена подыскивала домработницу. Поэтому мысль пришла в голову мгновенно.

— Слушай, Белке по дому помощница нужна. Вернее сказать, такая женщина, которая всё будет за Беллу делать. Если хочешь, я поговорю с ней. Зарплату обсудим. Переедешь с дочкой к нам в дом, ребёнку нужны друзья и воздух. У меня пацаны — нормальные ребята. Я редко дома бываю. Так что, если уживёшься с Белкой, то всё в ажуре будет.

— Мы с ней на льду соперницами были, — вздохнула Капа. — Не думаю, что она захочет видеть меня у себя дома. Или будет придираться по мелочам.

— Если ты взвалишь на себя её обязанности по дому, она будет на седьмом небе. Белка избалованная девица и хреновая мать, но есть в ней и что-то хорошее.

Глава 13

Аннушка

Сердце колошматит по рёбрам, когда я, оказавшись в своей комнате, приваливаюсь спиной к двери. Ну и энергетика у этого зэка — чистый ад. В висках грохочут молоточки, и я с непонятной надеждой смотрю на окно в доме напротив. Что там Поднебесный про чай говорил?

Мне теперь даже страшно из комнаты выходить. Пробую закрыть замок, но дверь немного перекосило от времени, и я терплю фиаско. Вопрос этот надо как-то решить в срочном порядке, поэтому тут же лезу в интернет, чтобы найти телефон нашей жилищной службы.

— Что вы, девушка, кто к вам сегодня пойдёт? У нас рабочий день в четыре часа закончился. Завтра тоже не обещаю. За праздники столько заявок нападало, что не знаем, как разгрести! А вы хотите, чтобы к вам прям сейчас прибежали, — стыдит меня раздражённый женский голос.

Звоню в несколько частных контор, но результат тот же. Прислонившись к стеклу, смотрю на закрытые жалюзи в комнате Михаила. Моя бурная фантазия рисует мне просто сказочную картинку: Я, подобно воздушной гимнастке, иду по натянутой между нашими окнами верёвке. Михаил стоит на подоконнике… Хм, а почему это я к нему иду, рискуя рухнуть и расшибиться об асфальт?

Пусть Поднебесничек сам ко мне идёт. Представляю его в гимнастическом костюме на натянутом канате, и как-то не греет образ моего Щелкунчика в обтягивающих лосинах и чешках. Пусть он лучше по верёвке лезет в моё окно в накинутом на плечи плаще и в маске. Ха! И в зубах роза с такими острыми шипами, что кровь струится по подбородку…

Не о том ты сейчас думаешь, Аня!

За спиной открывается дверь, и я инстинктивно прячусь за занавеску.

— Ты таки думаешь спасёт тебя эта штора? — громко шепчет Сима Марковна и семенит ко мне. — Впрочем, нам обеим впору заворачиваться в белые тюли и ползти на погост.

— Присаживайтесь, — убираю с кресла на стол стопку книг и плюхаюсь на подоконник.

Соседка щупает бутон цветка в букете.

— Красивые розы. Из дорогих. Бутоны крепкие как у моего покойного Зямы… — перехватив мой взгляд, Сима Марковна смущённо кашляет в кулак и садится на краешек кресла. — Я вот чего пришла, — она опасливо оглядывается на дверь и манит меня к себе. Опускаюсь возле неё на корточки, и Сима Марковна снова переходит на шёпот. — Урку нашего условно-досрочно выпустили. Пока ты на работе была, участковый к нему заходил. Я слышала, что он пригрозил нашему кровопивцу, мол, три нарушения и поедет он обратно на нары. Андрюха перед тобой хвост распушил, но сам-то понимает, что тронет тебя против воли и привет! Так что ты не тушуйся, какие бы он мансы перед тобой не делал. Если что, так и говори ему: «Убери лапы или намотаешь новый срок».

— Я так ему и сказала. В более вежливой форме.

— Да, ты что-то там нежно говорила за тюрьму. Надо твёрже быть, а то он тебя чуть в коридоре уже на кукан не посадил.

— Кукан — это приспособление для хранения рыбы, — автоматически поясняю Симе Марковне семантику данного слова.

Сима Марковна смотрит на меня как на неразумное дитя.

— Думаю, с возвращением этого парня тебя ждёт много открытий в плане русского языка. Но речь сейчас не об этом. Как по мне, так уже можно позвонить участковому и сказать, что гражданин Жуков к тебе приставал.

— Угу, участковый скажет, вот изнасилует вас Жуков и приходите. А если про мой звонок до ушей этого гражданина дойдёт, то он мне шею свернёт, — хватаю себя за горло.

— Не показывай на себе, — бьёт меня по руке Сима Марковна. — М-да. Давай тогда подумаем, как нам устранить это инородное тело из нашего дома.

— Ой, Сима Марковна, я так его боюсь! Хоть из дома беги.

— Ой, я тебя умоляю! Бог мир создал за семь дней, неужели две умные бабы покумекав вечерок, три пакости не придумают?

— У меня сейчас вообще голова не варит, — колени затекли, и я пересаживаюсь на подлокотник кресла.

— Слушай, а что за тайный незнакомец тебе такой букет прислал. Приличный человек или фраер? — теперь Симе Марковне нужно задрать голову, чтобы видеть меня.

— Поднебесный, — киваю в сторону окна.

— Арапа запускаешь? — соседка смотрит на меня с недоверием. Сима Марковна в курсе, кто купил квартиру в доме напротив.

— Правду говорю, — вздыхаю я. — А ещё он меня на чай сегодня звал.

— Таки чего ты тут сидишь, как на похоронах, и морочишь мне то место, где спина заканчивается?

— Так я, образно говоря, послала его утром. Его дети у меня в классе теперь учатся.

Сима Марковна потирает руки.

— Считай, что дело в шляпе. Ты это… Давай оденься понаряднее. Такие мужики так просто не сдаются. Не просто ж так он к тебе подкатил. Вы ведь учились вместе.

— В глубоком детстве. А потом всю жизнь лаялись как собаки.

Сима Марковна пружинисто поднимается с места и подходит к моему шкафу.

— Я взгляну? — оборачивается она.

— Да, пожалуйста, — пожимаю плечами. — Выбор у меня небогатый.

Соседка распахивает дверцы и придирчиво перебирает вешалки.

— Так-с, это колхоз, в этом только на родительском собрании сидеть… А вот это можно попробовать, — она достаёт моё маленькое чёрное платье. — Давай, сблочивай свои учительские шмотки.

Глава 14

Михаил

С надеждой на лучшее, ожидаю ответа Беллы. Пусть это будет просто звонок из вежливости. Например, она хочет поздравить детей с началом третьей четверти. Но звонит она с российской симки, так что одними поздравлениями дело явно не закончится.

— Сюрприз! — разыгрывая бурную радость, тянет в трубке бывшая жена.

Несите таз — меня тошнит.

— Сюрприз ты мне преподнесла, когда я застал тебя с чужим членом между ног. Так что с сюрпризами теперь не ко мне звони.

— Майкл, я тебя умоляю, — насмешливо сыплет словами Белла. — Хватит уже бычить.

— Миссис Кларк, я занят! Долго слушать тебя я не горю желанием. Говори по существу, — усмехаюсь, вспоминая как Белла восторженно примеривала новую фамилию к своему имени.

— Если по существу — Джон мудак! — выплёвывает Белла.

— Я это и без тебя знал. Ещё что? — Терпение моё на исходе.

Белла выдаёт после небольшой паузы:

— Ты видел мои фотки из Лас-Вегаса?

— Никогда не был твоим фолловером[1]. Последняя попытка, и я сбрасываю звонок, — зажав плечом мобильник, хватаю мазь со стола и плюхаюсь на кровать. Даже колено заныло от этой туфты. Закатываю брючину и щедро смазываю его.

— Я в России и хочу увидеть детей, — с пафосом выдаёт Белла.

— Мы договаривались с тобой о другом, — а вот теперь я начинаю злиться. На двери шкафа у меня висит мишень, и я, дотянувшись до дротиков, лежащих на тумбочке, с остервенением бросаю один из них и попадаю в яблочко.

— Я скучаю по ним, — Из Беллы актриса, как из меня гимнастка.

— Не звезди! Из всего, что ты сейчас сказала, картинка складывается совершенно чёткая. Ты просрала кучу бабок в Лас-Вегасе, и получила дюлей от Джона. Припёрлась в Россию, чтобы стрясти с меня ещё бабла. Но на этой станции кипяточку больше не попьёшь. Не звони мне больше! — сбрасываю звонок и выключаю звук.

Злой как скорпий иду мыть руки. Драю их так, словно через мобильник перемазался в грязи. Вот Жучка! Ведь наверняка уже через подруг разузнала куда мы с пацанами съехали из дома. Стопудово притащится.

Заглядываю на кухню, и злость покидает меня. Веточка сидит с книжкой в коляске и одаряет меня улыбкой. Сердце моё сжимается от боли всякий раз, когда её небесно-голубые глаза останавливаются на мне. Ну за что малышке Бог послал такие испытания? Девочка — чистый ангел.

— Здравствуйте, дядя Миша, — голосок у неё тихий. Ослабла наша малышка.

— Привет, что читаешь?

— «Хроники Нарнии»[2], — Веточка показывает мне обложку книги.

Рассеянно слушаю, про то, что в этой книге есть совершенно замечательный лев и злая колдунья. Белка тоже та ещё ведьма. Точно ведь просрала деньги в казино. Если все, то это жесть. А скольким больным детям эти деньги могли бы помочь? Может фонд организовать?

— Вет, шикарная книга. Можешь её почитать пацанам? Когда поправишься немного. Они только в твоём исполнении слушают. Когда Леонида читает, они незаметно наушники в уши пихают.

— Почитаю, конечно.

Капа подхватывает поднос, но я останавливаю её жестом.

— Я с вами посижу поем.

— А ты чего такой взмыленный? — подмечает Капа намётанным взглядом, переставляя тарелки на стол.

— Особа одна в Россию зарулила, — беру ломоть ржаного хлеба с тарелки и вдыхаю его аромат. Оказываясь надолго за пределами страны, я всегда тосковал по нему.

— Да ладно, — оседает Капа на стул. — И чего хочет?

— Полагаю, ещё денег, — принимаюсь за еду. — Домой её не пускай, если без меня заявится.

— А как же ее рыжий прынц?

— Ну прынц своего не отдаст. Там брачный контракт, и все дела.

— Ты же и так бабла отвалил.

— Так чтобы его спустить ума не требуется. Подробностей не знаю, но предполагаю мадам сгубили азартные игры. Супчик — блеск! Спасибо.

— Сейчас второе положу, — подрывается Капа и кладёт мне мои любимые биточки с рисом.

— Я пацанов сегодня на каток повезу, так что держи тут оборону! Если что, скажи, что я закрыл тебя на ключ.

— Понял, принял, — Капа подносит вытянутую ладонь к виску.

___________

Визуал Веточки

[1] Фолловер (от англ. follower — «последователь», «подписчик») — пользователь социальной сети или онлайн-платформы, который подписался на аккаунт другого пользователя, чтобы регулярно получать его обновления, публикации и новости.

[2] «Хроники Нарнии» (написаны в 1950–1956 гг.) — цикл из семи сказок, которые получили неофициальное название «евангелие для детей». Автор Клайв Стейплз Льюис.

_____________

Дорогие читатели! У меня стартовала очень интересная новинка. Буду рада, если она вам тоже придётся по вкусу. Вас ждёт знакомство с сильной героиней. Мы пройдём вместе с ней через предательство самых близких людей. Поддержим!

Глава 15

Аннушка

Инстинкт самосохранения и отчаяние призывают действовать без промедления. Движимая желанием немедленно сбежать куда глаза глядят, лишь бы подальше от Андрея, с его навязчивым желанием подмять меня под себя, я отшвыриваю халат в сторону. Спешка хороша при ловле блох, но у меня сейчас без вариантов. Какие там к чертям собачьим наряды! Хватаюсь за штаны, болтающиеся на щиколотках, и возвращаю их на пятую точку.

Сердце отчаянно колотится, но не от страха перед Андреем, а от опьяняющей решимости, которая вдруг заполонила всё моё существо. Выхватив из распахнутого шкафа спортивную сумку, я пихаю в неё трусы, чистую пижаму, свитер из ангорки, сдёргиваю с вешалки юбку-карандаш. Вспомнив про чёрное платье, бросаюсь к креслу, на котором оно лежит. Спотыкаюсь о планку паркета и, выронив сумку, прыгаю на одной ноге, морщась от боли. Трезвею.

Услышав раскатистый смех Андрея, доносящийся с кухни, понимаю, что времени свалить из дома у меня не так уж и много, а мест, где я могу перекантоваться хотя бы какое-то время, вообще поблизости нет. Ну не проситься же к коллегам на ночлег. Каждая из них с радостью выслушает новость о том, что я сбежала из дома, потому что меня страстно желает отыметь зэк-сосед, а на следующий день вся школа будет в курсе.

Я не очень общительна по натуре, и подруг у меня раз два и обчёлся. Наталья живёт далеко, и чтобы приехать от неё завтра вовремя на работу, мне придётся встать часов в пять утра. Если я и уезжаю к Наталье, то как минимум на выходные. В последний раз была на Новый год. У Даши сейчас куча своих проблем, она сама не знает куда свалить от мужа-абьюзера.

Господи, мне нужно хотя бы просто спокойно собраться с мыслями, и лучшее место для этого – улица. Зачем-то достаю паспорт, заначку и, сунув их в сумочку, надеваю сапоги, пуховик и, стараясь не скрипеть дверью, выскальзываю из комнаты. Коридор у нас в квартире буквой «Г». Я живу, образно выражаясь, на развилке.

К моему счастью, Андрей сидит на кухне спиной. Сима Марковна стоит возле стола, что-то втирая нашему «обожаемому» соседу. Увидев меня, она едва заметно кивает, и начинает говорить громче.

— Обыскали тогда всю квартиру! Всю, Андрюш! А в люстру заглянуть не догадались…

Нос забивается ароматом волшебного борща Симы Марковны, желудок тут же болезненно сжимается, напоминая мне, что пора бы в него отправить что-нибудь питательное. Если бы не сосед, то Сима Марковна сейчас кормила бы борщом меня. А я бы слушала ее бесконечные истории по сотому разу. Но рассказчица она интересная, так что всякий раз – это театр одного актёра.

Выбравшись на лестничную клетку, я, придерживая пальцем собачку замка, стараюсь как можно тише закрыть дверь. Спускаюсь по лестнице на цыпочках, будто Андрей может и здесь услышать мои шаги.

Между первым и вторым этажом на широком подоконнике в своей неизменной шапке-ушанке сидит Саня Пушкин, местный бомж. Я не знаю, как его фамилия на самом деле, это его кличка. Получил он её от местных обывателей не за схожесть с Александром Сергеевичем, а за любовь к поэзии и неподражаемую декламацию стихов. Он даже наладил небольшой бизнес, толкая на улице прохожим томики стихов.

— Мир вам, Анна Сергевна, — Пушкин указывает на свой нехитрый ужин, разложенный на газете. — Я сегодня богач. Не желаете разделить со мной трапезу?

Желудок снова напоминает о себе, учуяв запах «Краковской», аккуратно нарезанными ломтиками багровеющими на булке.

— Спасибо, Сань. Я спешу. А по какому случаю банкет?

— Сергей Санычу спасибо. И тому доброму человеку, что купил стихи златоглавого.

— Есенина кому-то толкнули?

— Так точно, — улыбается Пушкин. — Красавчик мужик!

— Есенин?

— Да нет, — тянет Пушкин. — Тот, что книжку купил. Его бы завить немного и копия Сергей Саныча. В плане физии, — Пушкин костлявым пальцем очерчивает своё лицо по кругу. — А так-то он здоровенный такой, высокий. Плечи широченные.

Воображение почему-то тут же рисует мне Поднебесничка в бигуди, возлежащего без всяких признаков одежды в стогу сена.

— Вам такие нравятся, — с уверенностью кивает Пушкин.

— Откуда ты знаешь какие мне нравятся? — к щекам приливает кровь, и я нервным движением одёргиваю ремень сумочки на плече.

— Я имею в виду вам, то есть барышням.

— А, понятно, — с облегчением выдыхаю я. — Ты где ночуешь-то сейчас?

— Там же где и раньше, — разводит руками Пушкин. — на рынке. К закрытию пойду.

— Ладно, Сань. Побегу я.

Мне несётся вслед.

— Не гляди на меня с упрёком,

Я презренья к тебе не таю,

Но люблю я твой взор с поволокой

И лукавую кротость твою[1].

Выскочив в темноту улицы из парадной, я замираю, задрав голову. Морозный воздух тут же схватывает щёки. В окнах квартиры Поднебесничка темно. Не иначе на завивку белокурых локонов уехал. Во мне отчего-то поселилось стойкое убеждение, что книжку приобрёл именно он. Пушкин по утрам часто «охотится» с рюкзаком книг возле моей гимназии. Дорога там пролежит к метро, народ с утра идёт ещё не совсем проснувшийся и потому, в большинстве своём, ещё не озверевший от мирских забот.

Глава 16

Аннушка

Скорее бы добраться до Невского. Иду по малолюдной, улице с редкими фонарями, не замечая мороза, который ещё недавно так щипал мои щёки. Холод кажется сейчас чем-то далёким, вторичным. На первом месте сейчас ощущение внутренней дрожи, которая то замирает, то вновь охватывает меня, когда в памяти всплывают подробности столкновения с Андреем. Его настойчивое хищное желание слишком напугало меня.

Вот он стоит, нависая надо мной, а я вжимаюсь в дверь комнаты. Его тело, покрытое синими, устрашающими узорами татуировок, кажется высеченным из гранита стен Петропавловской крепости.

Белое полотенце, туго обхватывающее его бёдра, лишь подчёркивают мощь и напряжение мышц, не скрывая, а скорее намекая на то, что скрывается под ним.

Тяжёлый, терпкий парфюм Андрея, смешиваясь с мускусным запахом его тела, вызывает у меня одновременно отвращение и странное, пугающее смущение. Его крепкая рука, сжимающая мой подбородок, заставляет голову откидываться назад, а пошлые слова, заставляют мои щёки вспыхивать, как от пощёчин.

Наконец из темноты улицы Маяковского я выныриваю на раскрашенный яркими огнями Невский проспект. Он встречает меня парадным блеском. Хотя народ уже утомился от праздников, здесь всё ещё сохраняется новогодняя атмосфера.

Над нескончаемым потоком разномастных машин тянутся затейливые гирлянды, из окон бесчисленных кафе льётся на улицу мягкий, тёплый свет, мерцающие огни рекламы добавляют лоска, но в то же время напоминают о том, что мы не в сказке живём. Манекены из витрин магазинов соблазняют взор дорогими платьями и затейливым кружевом нижнего белья, возбуждая желание потратить последние деньги на роскошный наряд.

Тем не менее, весь этот внешний блеск, гул толпы, помогает разогнать ту внутреннюю промозглую и беспросветную темноту, что ещё пять минут назад атаковала мою душу. «Ничего у тебя не выйдет, дружок. Поймай меня, если сможешь!» — отвечаю Андрею про себя.

Ноги несут меня к любимому кафе. Его витрина, украшенная забавными новогодними игрушками, сегодня для меня как якорь. Она обещает тепло и спасение. Я толкаю дверь, под звяканье колокольчика, и волна запахов – кофе, корицы, свежей выпечки – окутывает меня, смягчая острые углы подспудного страха.

Уютный полумрак, приглушённый свет, тихая музыка – всё это так контрастно с моими сегодняшними переживаниями. Мой любимый столик у окна свободен. Плюхнувшись на мягкий диванчик, я наблюдаю, как на улице под светом гирлянд и фонарей танцуют снежинки.

Знакомая со мной не первый год белокурая официантка Геля приветливо улыбается.

— Добрый вечер, Анна. Как обычно?

— Да, Гель, спасибо. Только медовика двойную порцию! Душа и тело сегодня хором требуют кинуть в них углеводную бомбу.

— Сейчас всё будет, — улыбается Геля в меру подкачанными розовыми губами. Хорошенькая, как картинка.

Я не так уж много могу себе позволить радостей на зарплату учителя младших классов. Но в любимое кафе заглядываю раз в неделю. Это уже ритуал. Мой маленький островок удовольствия. Здесь у меня получается забыть о счетах, об усталости от вечных заморочек на работе, о вечной тревоге.

Горячий шоколад, густой, обжигающий, с горчинкой настоящего какао, и «Медовик», с тонкими коржами, пропитанными нежным кремом – лекарство. Мой внутренний врач прописал принимать мне его раз в неделю, и я неукоснительно следую его назначениям.

Каждый кусочек для меня сладкое утешение, крошечная победой над серостью будней. Я всегда поедаю это лакомство медленно, смакуя и наслаждаясь.

Стягиваю с плеч пуховик и с ужасом обнаруживаю, что в спешке надела свитер на левую сторону. Выгляжу, как городская сумасшедшая, но в пуховике я сдохну уже через десять минут, как огурец в парнике, по недоразумению поставленный в пустыне, и начну пованивать.

Вскоре снадобье, испуская дразнящий аромат шоколада и мёда, стоит передо мной.

Но сегодня даже сладкий вкус не может полностью заглушить отголоски моих страхов. Её атаковал не просто сосед, а нечто дикое, первобытное. Бобуин Андрей.

И как же сильно эта встреча отличалась от мимолётного переглядывания с Михаилом через окно.

Он был тоже наполовину раздет. Оголённый торс впечатляюще смотрелся над резинкой спортивных штанов. Но тело Поднебесничка не казалось мне таким… угрожающим. Скорее, сильным, но спокойным. Привлекательным. Не было в нём той дикой, животной энергии, которая исходила от Андрея. Была другая сила, и в этой силе было не страшно утонуть.

В моей голове начала складываться совсем другая картина. Михаил – не просто сосед, не просто защитник.

Он – мужчина.

Мужчина, голос которого мне хочется слышать.

Мужчина, чьё присутствие меня волнует, но не пугает.

Мужчина, чья сила, ощущаемая даже на расстоянии, теперь кажется мне притягательной.

Михаил не кит-убийца, как Андрей. Он тоже хищник, но такой, которого хочется приручить.

Глава 17

Аннушка

Я едва ли не на крыльях лечу к дому Михаила, сердце моё колотится в груди, как медный язык по колоколу в праздничный день. Голова идёт кругом от решимости, столь внезапно и безрассудно возникшей и смешавшейся с тревогой и надеждой.

Мир вокруг словно притих, сосредоточенный лишь на чётко обозначившейся цели. Торможу возле роддома на Маяковского, чтобы собраться с мыслями. Одна из них умная. Надо ведь предупредить о своём приходе.

Набираю номер няни близнецов Михаила, Леониды Сергеевны.

— Алло, Анна Сергеевна? Добрый вечер, — удивлённо спрашивает няня. Слышатся шум голосов и бряцание посуды. Мне кажется, я оторвала Леониду Сергеевну от ужина.

— Добрый вечер, вам удобно говорить? Или… я перезвоню, — голос мой дрожит от волнения, я хватаюсь за решётку забора и отдёргиваю руку, коснувшись обжигающе холодного чугуна.

— Нет, что вы! — спохватывается Леонида Сергеевна. — Что-то случилось? Вы так взволнованы.

— Нет, я в порядке, — нервно сжимаю лямку рюкзака, оттягивающего плечо. — Просто я иду домой и могла бы заскочить к вам на минутку. Ивану с Костей сейчас очень нужна наша поддержка, они здорово отстают по математике. Нам необходимо с вами спланировать, как мы будем подтягивать их.

— А вы можете позаниматься с ними на дому? — в голосе няни звучит надежда, и это придаёт мне уверенности.

— Вообще, я не занимаюсь с детьми на дому, но учитывая сложную ситуацию у ребят и нашу с Михаилом давнюю… дружбу, — поперхнуться можно этим словом, когда речь идёт о Поднебесничке. — Мы что-нибудь придумаем.

— Это было бы чудесно! — выдыхает Леонида Сергеевна. — Вы просто ангел. Я буквально через пять минут буду дома, — щебечет она. — Вы приходите, вам Капа откроет.

— Капа? — невольно вырывается у меня. Кто же эта загадочная женщина?

— Домработница Михаила Петровича, — с лёгкостью разрешает няня мой мысленный вопрос.

— Договорились. Я скоро буду.

Сбросив звонок, выдыхаю с облегчением. Оказывается, мне там будут, действительно, рады.

Уже никуда не спеша, я направляюсь к дому Поднебесных, обалдевая от собственной смелости. Еще вчера мне казалось немыслимым сделать такой шаг, но сегодня что-то внутри меня перевернулось, так и подталкивая к наступлению. Я даже немного ощущаю себя героиней остросюжетного романа, готовой к неожиданным поворотам сюжета.

Парадная Михаила, как и моя собственная, имеет две двери: одну старинную, массивную, хранящую отпечаток давно минувших лет, и вторую, новую, с современным домофоном. Оказавшись в крошечном, тускло освещенном коридорчике между ними, Я нажимаю кнопку вызова. Приятный женский голос приглашает меня подняться.

Едва я захожу в парадную, как за мной тут же кто-то влетает следом. Я испуганно оборачиваюсь и вижу перед собой женщину лет двадцати пяти. Секунду назад в моей голове промелькнула мысль о возможной опасности, но испуг тут же сменяется изумлением. Я чихаю, не в силах противостоять приторно-сладкому аромату парфюма. Аромат дорогой, но таким чаще пользуются дамы, отправляющиеся на охоту.

Сама женщина холёная и очень красивая. Она словно сошла с рекламного поста того же самого дурманящего разум парфюма. Из-под элегантной черной шляпки выглядывают аккуратно уложенные рыжие локоны. Даже в полумраке парадной я успеваю разглядеть лицо незнакомки. Яркие, как стоп-сигнал, губы, высокие скулы, умело подчеркнутые корректором, и брови "вразлет" придают ему некоторую хищность, что, однако, лишь усиливает притягательность.

Аккуратный носик незнакомки, словно выточенный скульптором, мог бы стать визитной карточкой элитной клиники пластической хирургии. Но больше всего меня поражает пронзительный взгляд синих глаз – он кажется мне смутно знакомым.

Уже хочу поздороваться на всякий случай, но незнакомка, окинув меня высокомерным взглядом и не удостоив ответом, направляется вверх по лестнице. Она изящно придерживает на плече красную лакированную сумку и полу своего длинного пальто. Цоканье высоких каблуков ее сапог разносится эхом в тишине парадной, нарушая ее величественную тишину.

Я иду следом, пытаясь вспомнить, где видела эту женщину. Окна парадной выходят во двор-колодец, и силуэт незнакомки на их черном фоне кажется мне зловещим. Она напомнает мне огромную ворону, вышагивающую вверх по лестнице, и встреча с ней не предвещает ничего хорошего.

Я не то чтобы верю в приметы, но соблюдаю, установленные суеверным народом ритуалы. Если я забываю что-то дома, то возвращаясь за нужной мне вещью и всегда смотрюсь в зеркало перед выходом, чтобы избежать неприятностей в пути.

На лестничных площадках располагается всего по одной квартире. Я замедляю шаг, не доходя до площадки третьего этажа, когда вижу, что женщина собирается позвонить в квартиру Михаила. Тонкий палец, украшенный кольцом с крупным бриллиантом, на мгновение зависает над кнопкой звонка. Вдруг незнакомка резко оборачивается и смотрит на меня в упор.

Глава 18

Аннушка

Выскочив на улицу, я сломя голову бросаюсь через дорогу. Машины скрипят тормозами. Водители давят на сигнал, а один из них, не поленившись открыть окно, даже кричит мне вслед проклятия. Глохну от этой какофонии, несусь, словно за мной гонится племя людоедов. Только рюкзак подпрыгивает на спине.

Наконец, я вбегаю в свою парадную, захлопываю за собой дверь.

"Какая же я дура, — ругаю себя, прислонившись к стене с обвалившейся штукатуркой. — Нафантазировала себе невесть что».

А чего я ждала? Ведь сколько раз сама из-за занавески совсем недавно видела, как яркие и красивые женщины приезжали к Михаилу. Наблюдала и ненавидела в этот момент их, Поднебесничка...

Одна дама аж в костюме Снегурочки прирулила к Михаилу. Она из такой иномарки вылезла, что стало ясно: праздник она пришла устраивать не детям. Такие машины – атрибут женщин, работающих Снегурочками исключительно для очень богатых мужчин.

В глазах Беллы я увидела не просто незнакомку, а символ своей несостоятельности, своей уязвимости. Жена Михаила смотрела на меня так, словно я навязчивая любовница, крадущаяся следом беззубой змеёй.

У каждого льва есть свой прайд. Слишком много львиц у Михаила. А я существо моногамное и делить мужчину, к которому у меня возникли чувства, ни с кем не готова!

В голове поселяется хаос. Перед глазами так и стоит высокомерно усмехающаяся Белла, возвращая мои страхи и неуверенность. Я чувствую себя обманутой, использованной, выставленной на посмешище.

«Белла вернулась к Михаилу», — так и вертится в моем мозгу. И это не просто возвращение соперницы… Хотя какая я ей соперница? Она — мать его детей. Мне остаётся только порадоваться за ребят. Мама, какая бы она ни была всегда мама.

Все это прямое подтверждение того, что мои вспыхнувшие надежды оказались тщетны.

Поднимаюсь по лестнице на ватных ногах. Сердце прыгнуло под горло и продолжает теперь биться там. Каждый шаг отдаётся в голове гулким эхом моих собственных мыслей.

От бессилия сажусь на подоконник и прижимаюсь затылком к холодному окну.

Куда теперь бежать? Пушкин уже доел колбасу и ушёл ночевать на рынок. Не к нему же мне проситься под прилавок на ночлег, а завтра, провоняв луком и соленьями, с утра пораньше чесать на работу.

Какого чёрта мне Поднебесный тогда прислал розы и, нагнав у школы бросал заманчивые взгляды и зазывал на чай? Может, он вообще хотел пригласить меня на роль няни? Леонида Сергеевна явно не справляется с его шустрыми сорвиголовами.

Во мне просыпается злость. А чего я так трушу? Почему так боюсь Андрея? Мы не в девяностые живём. Насмотрелась я про них сериалов, и теперь в каждом татуированном здоровяке вижу кровавого рэкетира. Андрея я, конечно, побаиваюсь с детства, но ведь он не убьёт меня!

Он не за изнасилование сидел, просто оголодал по женской ласке. Я, видимо, первая, кто попался ему на глаза после тюрьмы. Мужик он видный, быстро найдет себе кого-нибудь... Как он там сказал? Потереться? Пусть об дверной косяк потрётся. Только не об мой.

Мне бы только ночь продержаться, да день простоять.

Положу что-нибудь тяжёлое под подушку.

Соскребаю себя с подоконника и поднимаюсь на третий этаж.

Поворот ключа в замке, и я вхожу в квартиру. Как и следовало ожидать, Андрей тут же появляется из своей комнаты, расплывшись в широченной улыбке. Как он в тюрьме сохранил такие безупречно белые зубы?

— Анечка, а я уж испугался, думал, куда ты запропастилась? — тянет Андрей.

Стиснув челюсти, я выставляю вперёд длинный ключ. Я, наверное, со стороны сейчас похожа на всклоченного воробья, который вздумал броситься на кота. Андрей с усмешкой приподнимает брови. Упираюсь ключом в его плоский живот, непробиваемый как стальной щит.

— Сунешься ко мне в комнату – зашибу сковородкой, — выплевываю я, вкладывая в слова столько яда, что улыбка мгновенно сползает с лица Андрея. — Поедешь обратно вшей кормить. Всё понял? — не дожидаясь ответа, решительной, стремительной походкой пересекаю коридор и скрываюсь за дверью своей комнаты. Своей любимой мышиной норы.

Не снимая рюкзака и куртки, хватаю с подоконника подаренные Михаилом розы и отношу их на кухню. Прихватив старую чугунную сковороду, шествую с ней наперевес обратно в свою комнату. Андрей, почёсывая подбородок, наблюдает из дальнего конца коридора за моими перемещениями.

Сковороду пока кладу на подоконник, и невольно бросаю взгляд на окно Михаила. Жалюзи подняты, и я, открыв рот смотрю, как Белла снимает свитер, стоя посреди комнаты и, судя потому как жена Михаила вертится, она разглядывает себя в зеркале.

Сошвырнув сковороду на пол, задёргиваю шторы с такой силой, что обрывается карниз. Металлическая штанга бьёт меня по голове, а плотная ткань укутывает меня как привидение.

Выпутавшись из пыльного плена, усаживаюсь прямо на пол и расстёгиваю пуховик. Самое время погрузиться в самоанализ и понять, как я могла так ошибаться и что мне теперь делать в этом мире, где я барахтаюсь и выплываю совсем одна.

Скрипнув, открывается дверь, и Андрей, выставив ладони вперед, входит в мою комнату.

— Маленькая, только не бей. Давай просто поговорим?

Глава 19

Михаил

Ледяная гладь. Она всегда была моим миром, моей стихией, моей жизнью. Несколько месяцев назад чёртова травма отняла у меня этот мир. Колено – треклятое колено предало меня, вышвырнуло из пекла схваток, из рева трибун, из этой сумасшедшей, пьянящей скорости, которая однажды стала моим воздухом.

Континентальная хоккейная лига… лучшие нападающие континента…

Звучит как эхо из прошлой жизни.

Томлюсь теперь на суше, неловкий, как журавль на асфальте. Хромающий, не узнающий себя в зеркале. А сегодня… сегодня я снова надел коньки.

Лед. Он под моими ногами, твердый, холодный, но такой знакомый. Впервые за столько месяцев.

Иван и Костя, мои неуклюжие форварды, стоят рядом, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Я, конечно, поставил их на коньки в пять лет, но у меня не было времени научить их кататься как следует.

Пусть неуклюже, пусть с постоянными падениями, но сегодня они вовсю стараются показать мне свои умения.

Я хвалю их, конечно, пряча улыбку.

Маленькие дразнилки записали меня в хромоножки. Смешно, обидно, но я прекрасно понимаю, что это лишь детская попытка справиться с чем-то непонятным, с моей внезапной «неполноценностью».

Но сегодня все иначе. Я выхожу на лёд. Делаю шаг, другой. И мир вокруг преображается. Боль в колене, которая стала моим постоянным спутником, отступает, уступив место чему-то другому. Привычному. Родному. Скорость. Пусть пока еще не та, что была раньше, но она есть.

Я чувствую, как мышцы вспоминают, как тело оживает. Мальчишки, подъехав к бортику, замирают. Их глаза округляются сначала от удивления, потом от восторга.

Мысленно усмехаюсь. Ну что, дразнилки, нет больше «хромоножки»? Был весь и вышел?

Отец, который еще вчера казался им инвалидом, вдруг заискрился, ожил, словно старый мотор, который наконец-то завелся.

Продемонстрировав им своё мастерство, подъезжаю ближе, выбивая из льда при торможении чуть ли не искры.

— Ну что, соколики, ваша очередь!

Ребята оттолкнувшись от бортика, начинают «показательные выступления».

— Пап, смотри!» – кричит Иван, пытаясь неуклюже сделать «краба».

— Давай, боец, вот так, – я подкатываюсь к нему, мягко подталкиваю, показывая, как правильно поставить конек, как распределить вес.

Костя, более серьезный и сосредоточенный, пытается повторить мои движения, его лоб нахмурен от напряжения.

Я вижу в глазах сыновей не просто интерес, а восхищение. Это чувство… оно перекрывает все.

Всю горечь от канувшей в небытие карьеры, всю боль от предательства собственного тела.

— Папа, а ты можешь так же, как раньше? — спрашивает Костя, его голос звучит немного робко, но с явным любопытством.

Я останавливаюсь и позволяю себе улыбнуться.

— Как раньше? Ну, раньше я был немного быстрее, – признаюсь я, по-прежнему чувствуя, как лед под ногами кажется моим продолжением. – Но сейчас я учусь по-новому. Смотрите, главное – это не скорость, а контроль. Чувствуете, как лезвие конька режет лед? Вот так. Почувствуйте его.

Я показываю им, как плавно скользить, как поворачивать, не теряя равновесия.

— Давай ты, Вань, попробуй. Не спеши. Сначала почувствуй лед, потом дай ему себя нести.

Ваня, нахмурившись, медленно едет, стараясь повторять мои движения. Падает. Но на этот раз не расстраивается, а хихикнув, быстро поднимается и снова пробует.

— А я правильно делаю? — спрашивает Костя, сделав пару неуверенных шагов.

— Отлично, Костян! – хвалю я. — Ты уже лучше держишь баланс. Видишь, как важно держать спину прямо и смотреть вперед, а не себе под ноги?

— А трюки? Ты будешь учить нас трюкам? — с надеждой смотрит Иван, глаза его горят.

Не могу не рассмеяться.

— Конечно, будем. Но всему свое время. Сначала – основа. А потом… потом посмотрим. Может, даже финты научитесь делать, которые в НХЛ не каждый сможет повторить.

—Ух ты! — одновременно выдыхают мальчишки.

Я показываю им то, чему сам учился годами. Простые финты, легкие повороты, скольжение. Как держать равновесие, как работать корпусом. Они ловят каждое мое движение, каждый жест.

Я вижу, как разгорается в их глазах азарт, как они пытаются повторить, падая, поднимаясь, снова падая, с несвойственным для них упорством.

Это больше, чем просто обучение катанию. Это общение. Настоящее. Внутри меня бушует шторм. С одной стороны волной накрывает тоска. Острая, ноющая тоска по прошлой жизни. По тому драйву, по адреналину, по ощущению себя на вершине мира. Порой я чересчур остро ощущаю пустоту. В такие моменты просыпается ощущение, что что-то главное украдено. Но…

Глава 20

Аннушка

То ли батарейки во мне сдохли, то ли я уже всю злость выплеснула. Сижу как полный неадекват в пуховике на полу, прижимаясь неснятым рюкзаком к батарее и сверлю Андрея взглядом.

Андрей подходит и протягивает руку.

— Вставай, Ань. Не дури.

— Уйди, — складываю руки под грудью и упираюсь взглядом в потёртую стенку шкафа.

Андрей садится на корточки передо мной, и склоняет голову набок.

— Эй! Давай мириться, — он снова тянет ко мне руку, оттопырив мизинец. — Помнишь, как в детстве? Цеплялись за мизинцы и говорили: «Мирись, мирись, мирись и больше не дерись».

— У нас с тобой детство разное было.

— Предположим, — усмехается Андрей. — Или ты намекаешь на мой возраст?

— Ни на что я не намекаю. Мне вообще на тебя…

— Ч-ч-ч, не хами, Аня. Я же с тобой нормально разговариваю, — Андрей разговаривает со мной как с ребёнком.

Закрываю глаза, и слишком резко прислоняюсь затылком к батарее. Она обжигает кожу, и я тру обожженное место. В пуховике жарко, на полу жёстко, к Михаилу вернулась жена, и сейчас она раздевается, чтобы… Не знаю, может, она просто переодевается, но от этого мне не легче.

Андрей опускается на колени и стаскивает с меня ботинок.

— Ты что делаешь? — возмущённо подтягиваю к себе босую ногу.

— Ботинки с тебя снимаю. Нехорошо дома в обуви ходить, — с невозмутимым видом, он стаскивает и второй.

От жары пот капельками проступает на спине, но я ещё больше вжимаюсь в батарею. Хорошо, что за плечами рюкзак. Андрей относит мои ботинки за дверь и возвращается. Став руки в боки оглядывает окно и валяющийся рядом карниз.

— У тебя есть инструменты? Отвёртки и прочая шелупень? — спрашивает он и поднимает занавеску вместе с карнизом, выдёргивая её хвост из-под меня.

— Есть какие-то, — пожимаю плечами.

— Ну давай тогда порядок наводить, — Андрей встряхивает занавеску и чихает. — Это надо постирать. Давай вставай, чего расселась?

— Я их в ноябре стирала, — зачем-то оправдываюсь я.

— Ещё постираешь. Поднимайся, — протягивает он руку, и в этот раз я цепляюсь за неё.

Снимаю рюкзак, расстёгиваю пуховик, прислушиваясь к звукам в квартире. За стеной тихо. Неужели Сима Марковна куда-то ушла? Глянув на Андрея, холодею. А вдруг он ее убил? Нет, бред какой-то.

Андрей перехватывает мой взгляд и уголки его губ вздрагивают.

— Стремянка есть в квартире?

— Да… Есть, — не знаю, что и думать. Андрей сейчас кажется мне вполне безобидным. — В кладовке. Комната возле входа. Там не живёт никто, так мы там всё храним. Ящик с инструментами там же. Справа на стеллаже, — стягиваю с себя пуховик и принюхиваюсь к себе. От Андрея пахнет пусть тяжёлым, но парфюмом. А я набегалась и вспотела как скаковая лошадь.

— Хорошо, сейчас принесу, — миролюбиво соглашается Андрей. — А ты пока открепи занавеску от карниза.

— Ладно, — вздыхаю я. Человек помощь предлагает, сама я точно эту штангу назад не повешу. А в свете новых событий, мне хоть вообще окно закрашивай.

— Давай в коридор повешу, — Андрей забирает из моих рук пуховик.

— Подожди… — тяну куртку назад. — Дай телефон достану. Всё, — извлекаю мобильник из кармана. Помявшись, добавляю. — Спасибо.

— Да без проблем, — Андрей уходит, перекинув пуховик через руку, а я упираюсь взглядом в его широкую спину. Что-то он подозрительно покладистый стал. Сменил тактику?

Звоню Симе Марковне, но абонент временно недоступен. Самые страшные подозрения вновь закрадываются в голову. Моя соседка никогда не выключает телефон. Бегу в коридор и дёргаю за ручку дверь её комнаты. Закрыто.

Андрей выходит из кладовки, держа стремянку в руках.

— Она в театре, — поясняет он.

— В каком театре? Патологоанатомическом? — с подозрением смотрю на соседа.

Андрей, поставив стремянку, отпускает мне лёгкий щелбан по лбу.

— Вот ты коза мелкая! В театре Комедии она. Я ей билет подарил. Принеси ящик с инструментами.

— Но…

Андрей, не дослушав меня, скрывается в моей комнате.

Неужели Сима Марковна за билет продалась? Как она могла оставить меня наедине с этим человеком? Ведь неспроста он ее отправил из дома подальше!

Прихватив из кладовки ящик, иду в свою комнату. Андрей уже расставил стремянку и пялится в окно. Даже не хочу знать, кого он там увидел. Не хочу! Не хочу.

Впрочем, я же хотела, чтобы он переключился на кого-нибудь.

Тоже подхожу к окну и чуть не роняю ящик себе на ногу. Белла в белой мужской рубашке сидит с голыми ногами на подоконнике и, отставив руку с телефоном, то ли разговаривает, то ли записывает видео.

— Вот крыса! — срывается с моих губ, и я готова себе настучать по ним. Она мне ничего плохого не сделала, мне не за что ее ненавидеть.