Папенька, Вам конец!

От автора

Дорогие читатели!

События этого детективного романа происходят во времена правления Александра II в усадьбе купца первой гильдии Генриха Карловича Крамозова, неподалеку от уездного города Арзамас. Крепостное право уже отменено, а женское образование начинает приобретать популярность.

Все имена, персонажи и события вымышлены, но исторический контекст я постаралась передать достоверно.

Приятного чтения!

Глава 1.1.

Дорога от пансиона до нашей усадьбы занимала два дня, если гнать лошадей без передышки. Илья Ильич, новый личный секретарь папеньки, как я поняла, именно так и намеревался поступить.

– Давай живей! Кнута им всыпь! – беспрестанно высовывался из окна, покрикивая на кучера, этот долговязый, словно рыбья кость, молодой мужчина, отчего его тщательно уложенная прическа с прямым пробором вскоре превратилась в воронье гнездо, челка прилипла к вспотевшему лбу, а светлый галстук, завязанный простым узлом, сбился набок и болтался на шее, будто забытая салфетка.

От его окриков экипаж ненадолго ускорялся, подпрыгивая на ухабах, отчего сидевшая напротив меня Аграфена Ивановна – экономка, которую папенька отрядил блюсти мою девичью честь – судорожно хваталась пухлыми пальцами за ременную петлю у окна, однако с секретарем она не спорила и лишь вздыхала, вздрагивая при его окриках и неприязненно косясь. «Интересно, почему она такая… дерганная? В моем детстве она была спокойнее…».

А за окном, словно в насмешку над этой лихорадочной суетой, пейзажи за окном проплывали однообразные и унылые: вдоль тракта тянулись пустые поля с остатками снега, перемежающиеся пролесками с голыми ветками берез, а над всем этим великолепием нависало серое весеннее небо, навевая смутную тревогу.

– Дарья Генриховна, мы можем перекусить снедью в экипаже? У нас с собой и пироги, и холодная телятина, и картошечка отварная… – заискивающе улыбался Илья, когда мы остановились у вполне приличного вида харчевни, – До вечера всего ничего осталось.

– Вы, Илья Ильич, можете перекусить чем угодно и где угодно. Я же намерена пообедать как следует. И ночевать мы остановимся в приличном месте. С ужином и завтраком.

Он побледнел, а его глаза забегали.

– Но батюшка ждет-с и велел беречь деньги…

– Батюшка выдал деньги на мои расходы, – перебила я, не повышая голоса, – Если я буду голодна и больна от тряски, кто понесет ответ? Вы, Илья Ильич, можете не сомневаться, я нажалуюсь!

Я выдержала паузу, давая ему возможность представить эту картину: папенька, узнавший, что его дочь занемогла по дороге из-за скаредности секретаря.

Аграфена испуганно охнула. Илья Ильич скрипнул зубами, но кивнул, соглашаясь на мои условия, и к вечеру экипаж, скрипя, остановился у крыльца вполне приличного постоялого двора с выцветшей вывеской.

Я накинула на плечи новенький расшитый торжокским шитьем платок. Маменьке и бабушке и я припасла такие же – непростительной глупостью было бы возвращаться из Тверской губернии без них. А еще я везла с собой целый ворох писем и рисунков от младших сестер, Анны и Вареньки, оставшихся доучиваться в пансионе.

В пансионе для купеческого сословия мы с сестрами изучали не только этикет, танцы и французский язык. Директриса мадам Леонтьева, статная женщина с острым взглядом, оказалась тайной суфражисткой, организовала не только изучение экономических наук, но и, – что еще важнее, – старалась научить думать наперед в любой ситуации.

И сейчас, чтобы обдумать свое возвращение, мне нужно было чуть больше информации, чем из маменькиных писем о цветущих розах в саду. Убедившись, что папенькин секретарь смирился и позаботился о комфорте (ожидаемо, не забыв и о себе), я велела подать ужин в выделенные нам покои и пригласила экономку присоединиться ко мне за трапезой – специально, чтобы поговорить без помех и лишних ушей. Комнаты были чистенькими, хоть и по-сиротски пустыми, но главное, что на столе уже дымился ужин: глиняная миска с горячей похлебкой, румяные ржаные лепешки, горка соленых огурцов и копченая грудинка на деревянной доске. Свеча в медном подсвечнике бросала дрожащие блики на стены, отбрасывая длинные тени от наших фигур. Экономка сначала, конечно, отнекивалась, мол, не по чину ей с хозяйской дочкой ужинать, но все ж, было видно, что ей приятно такое внимание. А после сытных блюд, когда служанка убрала пустую посуду, я завела беседу с ней мягко, как с родной, стараясь расположить ее к откровенности.

– Аграфена Ивановна, а этот Илья Ильич… Давно он при папеньке? – он мне сразу не понравился, и я решила начать с него.

– Да уж года три, почитай… – по тому, как она поджала губы и едва заметно покачала головой, я поняла, что ее неодобрение мне не почудилось в дороге.

– Видно, батюшка ему доверяет? Только... не слишком ли он командовать взялся? Или это он всегда так?

Она покосилась на дверь, потом на меня.

– Доверяет… – неохотно протянула, – Молодой еще, а уж больно нос задирает. Когда за Вами ехали, будто барин, велел еще по делам в город заехать да задержался... А коней потом велел гнать нещадно, оплеух Прохору раздать пытался даже. Перед слугами таким гоголем ходит, что не приведи Господь. Того и гляди, скоро плевать свысока-то начнет на нас.

– А папенька позволяет, значит? – мягко спросила я.

– Да будто дело ему... – буркнула Аграфена, но тут же спохватилась, – То есть… я не про то, барышня. Барин-то его ценит. Вот он и важность свою чует.

– А кто еще дома... покровительством у папеньки пользуется?

Экономка поджала губы, глядя в угол, где на обоях темнело подозрительное пятно.

– Ох, барышня, не губите... – прошептала она, и тут я поняла: это не просто молчаливость, это страх.

– Аграфеночка Ивановна, родненькая! Я ведь не со зла спрашиваю. Я восемь лет не была дома. Я ничего не знаю... Матушка писала, что все прекрасно, но я же вижу... Этот Илья Ильич... Да и Вы глаза при папенькином имени опускаете...