Папочка по ошибке - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Кэти Андрес (самиздат)

Глава 1

Поезд «Сыктывкар — Москва», плацкарт, верхняя боковушка, 38-й час пути.

Я — Арина Светлова, 23 года, ординатор-хирург с дипломом, который ещё пахнет свежим клеем, и с мозгом, который явно нуждается в срочной трепанации.

Что вы вообще думаете о девушке, которая:

а) бросила маму одну в городе, где даже «Макдоналдс» считается культурным событием,

б) плюнула на спокойную ординатуру в родной больнице, где главврач до сих пор зовёт меня «Аришенька»,

в) собрала чемодан и поехала за триста вёрст искать папашу, который её в глаза не видел и, судя по всему, прекрасно без этого обходится уже двадцать три года?

Правильно.

Вы думаете: «Пиздец какая идиотка».

Я тоже так думаю.

Примерно раз в пять минут, когда поезд дёргается, и я чуть не падаю с полки головой в чей-то куриный окорочок.

Но потом я достаю из рюкзака то самое фото.

Выпуск 1998 года, 11 «А» класс, город Н., население 42 тысячи и одна корова.

Девять человек на весь выпуск. Трое пацанов.

Виктор Селезнёв — теперь автослесарь, фотка в ВК: «Жигули — это не машина, это образ жизни». Минус.

Павел Смирнов — проктолог, жена, двое детей, на аватарке он в свитере с оленями. Мама как-то обмолвилась: «Твой отец хотел быть хирургом.». Минус.

И третий.

Тимур Каверин.

Высокий, черноволосый, глаза — «убью и не спрошу фамилию».

Сейчас — заведующий отделением сосудистой хирургии в Москве, кандидат наук, член-корреспондент всего, чего только можно.

Сто процентов он.

Глаза у нас в обоих карие и волосы, почти черные. У мамы то глаза голубые и блондинка она у меня.

Спросите, почему не спросишь у матери кто твой отец?

А я спрашивала. С десяти лет спрашиваю. Сначала было, подрастешь узнаешь (классика), потом зачем тебе это, он бросил нас, и вот я все же со слезами выпытала у нее.

Он был ее одноклассником, любовь до гроба. Мечтали вместе уехать в Москву и учится на хирурга.

Только вот мама забеременела, а он свалил сразу же после выпускного, обещая вернуться.

И вот двадцать три года возвращается.

Имени она конечно же не сказала, а мне и этого было достаточно. По фотографии с выпускного, определила кто есть кто и проверила по соц. сетям.

Я, конечно, не собираюсь падать ему в ноги со словами «папочка, обними свою кровиночку».

Я вообще-то врач (будущий), а не героиня мексиканского сериала.

План простой:

1. Перевестись в его клинику (уже сделала, спасибо завучу, который пустил слезу над моей «трагической историей»).

2. Подойти, посмотреть в эти бесстыжие глаза и сказать: «Привет, я твоя дочь».

3. Посмотреть, как у него челюсть упадёт на пол.

4. Уйти красиво, хлопнув дверью.

5. Жить дальше с чувством выполненного долга и чистой кармой.

Звучит идеально.

Поезд опять дёргается.

Я чуть не роняю телефон на тётку снизу.

Та поднимает голову:

— Девушка, вы бы поспали, а то бледная какая-то.

— Это я от счастья, — говорю. — Скоро папу увижу.

Тётка крестит меня.

Я сама себя мысленно крещу.

Ещё шесть часов до Москвы.

Ещё шесть часов до того момента, когда я наконец пойму, кто я такая:

дочь, которая ищет отца, или просто очередная дура, которая влюбилась в фотографию восемнадцатилетнего парня с глазами убийцы.

Добро пожаловать в Москву.

Ну что, папочка твоя ошибка двадцатитрёхлетней давности приехала лично.

Глава 2

— Скальпель.

— Есть.

— Зажим.

— Есть.

— Тимур Рашидович, давление падает, 80 на 40.

— Адреналин в вену, готовьте второй контур. Я сказал: не терять мне здесь аорту, Селивёрстов, ты что, первый день оперируешь?

— Никак нет, Тимур Рашидович…

— Тогда держи глубже, мать твою. Ещё два миллиметра — и привет, паралич нижних конечностей.

Я чувствую, как пот стекает по виску под маской. Аневризма брюшной аорты, разрыв, пациент — мужик пятьдесят восемь лет, привезла «скорая» с давлением 60 на палку. В такие моменты я даже не думаю — просто делаю. Руки сами знают, где пройти, где зажать, где прошить. Двадцать минут назад мы ещё не были уверены, вытащим ли. Сейчас — уже почти да.

— Протез в руках?

— Да.

— Вводим.

Тишина в операционной такая, что слышно, как капли крови падают на пол.

— Зашиваем. Всё, ребят, он ваш. Реанимация, бегом.

Я отхожу от стола, стягиваю перчатки, бросаю их в контейнер. В голове — приятная пустота после адреналина. Хорошая операция. Пациент выживет. Можно идти пить кофе и ругаться с поставщиками по поводу новых стентов.

Выхожу в предоперационную, снимаю маску, мою руки до локтей.

Дверь за спиной открывается. Заходит главврач — Игорь Валентинович, вечный, как пирамиды.

— Тимур, есть минутка?

— Если про новый томограф — нет, я уже трижды писал служебку.

— Не про томограф. К тебе ординатор новый. С завтрашнего дня.

Я поворачиваюсь, вытираю руки полотенцем.

— У меня штат укомплектован. Три ординатора, два аспиранта, клинический ординатор из Питера на стажировке. Больше не потяну.

— Это не просьба, Тимур.

— А что тогда?

— За неё попросили. Сверху.

Я усмехаюсь. «Сверху» у нас может значить что угодно — от министерства до личного звонка какого-нибудь депутата с яхтой.

— Девочка умная, — продолжает Игорь Валентинович, — золотая медаль, красный диплом, публикации уже есть. Из глубинки, сама пробилась. Под твоим началом за два года выдающимся хирургом станет, я уверен.

Бросаю полотенце в корзину.

— Фамилия?

— Светлова. Арина Сергеевна.

Светлова.

Что-то царапает внутри. Очень знакомое.

— Ладно. Пусть приходит завтра к восьми. Посмотрим, что за вундеркинд. Только если через неделю она будет плакать в подсобке — ко мне с претензиями не ходить.

Игорь Валентинович улыбается своей фирменной улыбкой «я всё уже решил».

— Не будет она плакать.

***

Выхожу из операционного блока, сбрасывая бахилы в мусорку одним движением. Кофе. Срочно. Иначе начну разговаривать с аппаратами, как с людьми.

В ординаторской пусто, только старый чайник шипит, будто ему тоже всё надоело. Наливаю себе тройной эспрессо из турки, которую держу в личном шкафу. Пока пью, листаю протокол операции на планшете. Всё чисто. Пациент стабилен. Можно выдохнуть.

Дверь тихо щёлкает. Не оборачиваясь, знаю, кто это. Запах её духов всегда приходит раньше её самой.

Лера. Медицинская сестра‑анестезист, официально. Неофициально — моя слабость последние полтора года. Тридцать два, разведена, сын учится в Англии, и она ненавидит, когда её называют «мамочкой». Особенно я.

Она подходит сзади, обнимает за талию, прижимается грудью к моей спине. Пальцы скользят под халат, прямо к ремню.

— Ты сегодня был особенно сексуален, Каверин, — шепчет мне в шею. — Когда ты орёшь на Селивёрстова, у меня трусы промокают моментально.

Усмехаюсь, ставлю чашку на стол, поворачиваюсь к ней.

— У тебя диагноз, Лер. Тебе лечиться надо.

— Лечи меня, доктор, — она тянется губами к моим, но я отстраняюсь на сантиметр. Люблю, когда она сначала по-настоящему хочет.

— Запри дверь.

Щелчок замка. Она возвращается, уже без халата — только тёмно-синий хирургический костюм, который облегает её так, будто шили по ней в ателье порноиндустрии. Я прижимаю её к стене рядом с раковиной, рукой поднимаю её подбородок.

— Быстро, — говорю. — У меня через двадцать минут обход.

— Как прикажет мой строгий начальник, — улыбается она, опускаясь на колени.

Пальцы Леры уже расстёгивают молнию на моих брюках. Я закрываю глаза, запрокидываю голову. Горячий рот, умелый язык — она знает, как довести меня до точки за три минуты, если надо. Сегодня надо быстро.

— Тише, — шепчу, когда она слишком громко стонет (специально, стерва). — Хочешь, чтобы весь этаж знал, чем тут заведующий занимается после операций?

Она отрывается на секунду, смотрит снизу вверх, глаза блестят.

— А я хочу, чтобы знали. Пусть завидуют.

Я хватаю её за волосы, чуть сильнее, чем нужно, и она снова берёт меня в рот, глубже. Ещё минута — и я кончаю, глуша собственный стон в кулаке. Лера встаёт, вытирает губы тыльной стороной ладони, как кошка.

— Теперь я спокойная до вечера, — говорит. — Встретимся у меня? Сын уехал к отцу на выходные.

— Не получится, — я уже застёгиваюсь. — Новый ординатор завтра. Надо подготовить график, вводную лекцию, всё такое.

Она хмурится, скрещивает руки на груди.

— Опять какая-нибудь двадцатилетняя дура с папиными связями?

— Двадцать три, говорят, сама пробилась. Из Коми вроде.

— Светлова, да? Слышала уже. Красивая, фотку в личном деле видела. Такие глазки… Прям невинность в белом халате.

Я пожимаю плечами, наливаю себе ещё кофе.

— Посмотрим. Если через неделю не справится — отправлю обратно в тундру к оленям.

Лера подходит ближе, проводит ногтем по моей щеке.

— Трахать ее нельзя, Тим. А то мне придётся ей глаза выцарапать. Я ревнивая.

Смеюсь, целую её в висок.

— Лер, я трахаю только тех, кто уже умеет держать зажим Кохера без дрожи в руках. Новеньким только нервы мотать.

Она кивает, но в глазах всё равно остаётся тень. Знает, что я вру. Иногда.

Когда Лера уходит, я остаюсь один, допиваю остывший кофе и вдруг ловлю себя на том, что снова думаю о фамилии.

Глава 3

Я сидела в ординаторской на самом краешке стола, будто меня сюда занесло случайно и я вот-вот встану и исчезну. В руках — картонная кружка с растворимым кофе, который пах жжёной резиной и больницей. Горячий, зато хоть что-то.

Вокруг — трое «старших» ординаторов Каверина. Дима, Маша и Артём. Стая. Чужаков здесь сначала обнюхивают, потом кусают за лодыжки, а потом уже, может, разрешают дышать тем же воздухом.

Разговор шёл про вчерашнюю аневризму брюшной аорты — ту самую, которую он вытащил буквально с того света. Я ещё в коридоре слышала, как все шептались: «Каверин порвал всех», «едва не убил Селивёрстова взглядом», «это надо было видеть».

— …и он ему: «Держи глубже, мать твою!» — Дима ржал, чуть не захлёбываясь своим «Якобсом». Рыжий, веснушки до ушей, второй год ординатуры. — Я прям почувствовал, как у Селивёрстова яйца в живот уехали.

— Сам виноват, — хрипло вставила Маша, единственная девчонка в их компании. Короткая стрижка, голос прокуренный, будто она всю ночь на крыше с пацанами сидела. — Вечно тупит на сосудах. Тимур Рашидович просто не терпит, когда кто-то рядом с аортой рукожопит.

— А ты бы потерпела? — подмигнул Артём, тот самый питерский принц на стажировке, надменный, как будто он тут не ординатор, а наследник престола в изгнании.

— Я бы вообще Селивёрстова к столу ближе чем на три метра не подпускала, — Маша закатила глаза.

Я втянула голову в плечи и сделала вид, что очень занята своим кофе.

— Кстати, новенькую к нам сунули, — Дима кивнул в мою сторону. — Из тундры какой-то.

— Светлова, да? — Артём наконец-то удостоил меня взглядом. — Ты, что ли?

— Я, — ответила спокойно. Внутри всё сжалось в комок, но голос не дрогнул. Молодец, Арина.

— Ого, живая, — он оглядел меня с ног до головы, будто я экспонат в кунсткамере. — А я думал, ты вообще немая. Сидишь тут уже полчаса, ни слова.

— Слушаю, — пожала плечами. — Учусь.

— Учиться у нас полезно, — Маша улыбнулась, но улыбка была какая-то… оценивающая. — Только тут не филфак. Не успеваешь за Кавериным — сожрёт и не подавится.

— Я успею.

Они переглянулись. Дима хмыкнул.

— Посмотрим. Он новеньких сразу на мясо кидает. Помнишь, как меня в первую неделю три часа заставил держать крючок на двенадцатиперстке? Рука потом неделю не шевелилась.

— А меня шить сосуды на свиной ножке до трёх ночи гонял, — добавил Артём. — Пока шов идеальный не стал — домой не пускал. Я эту ножку потом во сне видел.

— А Леру он тоже так учит? — вдруг выпалила Маша, и все трое на секунду замерли, а потом заржали, как будто она выдала коронный номер.

Я сделала глоток. Горько. Как правда.

— Лера — это отдельная статья, — Дима вытер слёзы. — Её он учит… по специальной методике.

— Говорят, прямо в ординаторской… — Артём сделал неприличный жест языком в щеку.

— Да ну вас, извращенцы, — Маша швырнула в него скомканной салфеткой.

Я смотрела в свою кружку, будто там было написано моё будущее. Они продолжали ржать, а я думала: сейчас он войдёт. Прямо сейчас.

И он вошёл.

Дверь открылась без стука. В ординаторскую шагнул Тимур Рашидович Каверин.

Вживую он был ещё страшнее, чем на всех фотографиях и видео из операционных, которые я пересмотрела за последние месяцы. Высокий, плечи широкие, халат расстёгнут, под ним чёрная футболка, обтягивающая всё, что нужно. Волосы ещё влажные после душа. Глаза — точь-в-точь как у меня в зеркале. Только у него они смотрели так, будто он уже всё про тебя знает и уже решил, что ты ему не нравишься.

Все трое мгновенно заткнулись. Как по команде.

— Утро доброе, бездельники — сказал он низким голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки. — Надеюсь, выспались. Потому что сегодня будет весело.

Он прошёл мимо меня, даже не взглянув. Ни единого взгляда. Как будто я — пустое место.

Я почувствовала, как внутри всё переворачивается. Он же видел моё личное дело. Он должен был понять. Должен был…

— Светлова, — бросил он, не оборачиваясь, наливая себе кофе из моей же турки. — Ты чего сидишь? Вставай. Пойдёшь со мной на обход. Остальные — в операционную, готовьте стол к девяти. Расслоение сегодня, не расслабляемся.

Я встала. Ноги ватные. Пошла за ним по коридору в двух шагах позади. Он шёл быстро, не оглядывался. Я смотрела на его спину и повторяла про себя: сейчас скажу. Прямо сейчас.

— Тимур Рашидович, — начала я, и голос прозвучал чужо, будто не мой.

Он остановился. Повернулся. Впервые посмотрел прямо.

— Да?

Я открыла рот.

И закрыла.

Потому что в этот момент я поняла: он не знает. Совсем.

Смотрит на меня, как на любую другую новенькую ординаторшу. Никакого шока. Никакого «боже мой, это моя дочь».

Просто холодные карие глаза и лёгкое раздражение.

— Ничего, — сказала я. — Рада с вами наконец-то познакомится.

Он чуть приподнял бровь.

— Супер

И пошёл дальше.

Я осталась стоять посреди коридора, как дура, чувствуя, как внутри всё рушится.

План был идеальный: челюсть на пол, хлопок дверью, чистая карма.

Я пошла за ним, сжимая кулаки в карманах халата так сильно, что ногти впились в ладони до крови.

Ничего, папочка.

У нас ещё два года впереди.

Я тебе напомню.

Ещё как напомню.

***

Я шла за ним по коридю, стараясь не отставать, хотя ноги подкашивались, как после марафона. Коридор больницы казался бесконечным — белые стены, запах хлорки и чего-то металлического, что всегда висит в воздухе после операций. Пациенты в палатах шуршали простынями, медсёстры сновали с капельницами, а я... я чувствовала себя полной идиоткой. Он даже не взглянул на меня толком. Ни узнавания, ни намёка. Просто: "Супер". Как будто я — очередная стажёрка, которую он переживёт и забудет через неделю.

"Он меня ненавидит, — крутилось в голове. — Уже ненавидит. За то, что я существую. За то, что напомню ему о той, которую он бросил. За то, что я — ошибка, которую он не планировал и не хотел". Сердце колотилось так, будто я не на обходе, а на допросе. План рушился на глазах: где шок? Где слёзы? Где хоть какой-то признак, что он понял?

Глава 4

Сижу в кабинете, ночное дежурство тянется, как резина. Больница затихла: только аппараты в реанимации попискивают да где-то медсестра ворчит на пациента, который опять катетер выдрал. На столе — остывший кофе, телефон и куча бумаг, которые я всё равно не буду читать до утра. Вместо этого пялюсь на экран, где забит уже номер Светика из личного дела Арины.

Двадцать три года прошло. Двадцать три!

Оля тогда была — огонь. Всегда с языком острым и смехом, от которого даже наш физрук переставал орать. Лучший друг, если честно.

Зачем звоню? Да просто так. Захотелось услышать, что там у неё. Жива ли, смеётся ли ещё так же.

Почему бы не набрать старую подругу? Поболтать, вспомнить, как мы на выпускном пили портвейн из горла и орали «Кино» под гитару.

Палец замирает над кнопкой. Что я ей скажу? «Привет, Светик, как дела? Помнишь, как мы в школьном подвале химичку застукали с трудовиком?» Смешно же. Она, небось, там в своём Коми замужем, детей кучу нарожала, а я тут, как пацан, ностальгией маюсь.

Нажимаю вызов.

Гудки. Длинные, тягучие, будто из другого мира.

Один. Два. Три.

— Алло? — голос Оли. Тот самый, с лёгкой хрипотцой, только чуть глубже стал. Узнаю с полутычка.

Усмехаюсь, откидываюсь в кресле.

— Светик, привет. Это Тимур. Каверин, если вдруг забыла.

Тишина на том конце. А потом — смешок. Неуверенный, но тёплый.

— Тим? Серьёзно? Ты откуда вылез, чёрт старый?

Ржу в голос. Вот оно, как будто и не было этих двадцати трёх лет.

— С Москвы, а ты где обитаешь?

— Все там же. Ни чего не поменялось — отвечает она, но в голосе улыбка. – От куда номер мой?

— В личном деле твоей дочери нашел. Весь день мучился не мог вспомнить от куда же такая знакомая фамилия.

Она фыркает.

— Да, сама только недавно от нее узнала, кто ее начальник. Удивилась. Хирург значит?

— Ага. Спасаю жизни, ругаю ординаторов, пью кофе в три ночи. А ты что? Всё так же химичку нашу отравить мечтаешь?

Оля смеётся, по-настоящему, как тогда, в школьном дворе.

— Да ну её. Я теперь мирная. Учу детей, прикинь. Литература, русский. Они меня, правда, иногда до белого каления доводят, но жить можно.

— Учительница? — я присвистываю. — Светик, ты ж клялась, что в школе больше ни ногой после выпускного.

— А ты клялся, что вернёшься за мной с гитарой и миллионом в кармане, — парирует она. — И где мой миллион, Каверин?

— В процессе, — я ухмыляюсь. — Слушай, а ты не изменилась. Всё та же язва.

— А ты всё тот же самоуверенный гад, — отвечает она, но без злобы. — Серьёзно, Тим, чего звонишь? Просто так?

— Ага. Просто так. Захотелось голос твой услышать. Двадцать три года — это, знаешь, срок. Подумал, вдруг ты там уже бабушка, а я и не в курсе.

— Иди ты, — смеется — Бабушка. Сам-то, поди, лысый и с пузом?

— Обижаешь. Спортзал, диета, все дела. Могу фотку скинуть, проверишь.

— Ох, не надо.

Хмыкаю.

— Значит все еще Светлова.

Она замолкает. Не надолго, но я слышу, как там, на другом конце, что-то меняется.

— Тим, — говорит тихо. — Не говори ей пожалуйста.

— А что, нельзя? — я держу тон лёгким, но внутри что-то царапает. — Почему?

— Просто не надо. Это только между нами.

Закрываю глаза и тяжело вздыхаю.

— Ты же понимаешь, она все равно рано или поздно узнает.

— Да. И я оттяну этот момент как можно дольше.

— Хорошо, она кстати у тебя молодец.

— Самая лучшая.

***

Я влетел в раздевалку, как будто за мной черти гнались. Три часа. Три часа длилась операция и все равно не успел. Сука не успел.

Телефон вибрировал в кармане: «Через 10 минут в женской раздевалке».

Лера.

Коридор пустой, свет приглушённый, только красная лампа «Не входить» над операционным блоком мигает вдалеке. Толкнул дверь. Внутри темно, только слабый свет из щели под дверью в душевую. Пахнет хлоркой, женским гелем для душа и чем-то сладким — Лерин парфюм, я его за километр чую.

Я шагнул внутрь, прикрыл дверь ногой. Тихо.

Только шорох ткани где-то слева.

Не думая, не включая свет (зачем, если мы тут не протоколы читать собрались), я пошёл на звук. Руки сами нашли талию, тонкую, тёплую. Прижал к себе, спиной к шкафчикам. Металл звякнул. Губами сразу в шею — туда, где у Леры пульс всегда скачет, когда я подхожу близко. Она выгибается, тихо выдыхает.

Я вцепился в волосы, потянул голову назад, нашёл губы. Горячие, мягкие. Целую жёстко, сразу глубоко — как она любит. Рука уже под футболку лезет, кожа гладкая, горячая…

И тут меня толкают в грудь. Сильно. Ладонь врезается мне по щеке так, что в голове звон.

Я отшатнулся. Щека горит.

В ту же секунду щёлкнул выключатель.

Яркий свет ударил по глазам.

Арина.

Стоит, прижатая к шкафчикам, в одних трусах, футболка задрана до груди, волосы растрёпаны, глаза огромные, чёрные. Бледная, как простыня.

Я замер.

Позади раздался холодный голос:

— Ну что ж ты так сразу, Тимур Рашидович? Хоть бы представился сначала.

Поворачиваюсь. Медленно.

Лера стоит в дверях, скрестив руки на груди, в хирургической пижаме, волосы собраны в идеальный пучок. Улыбается, но глаза — два куска льда.

Я открываю рот. Закрываю. Слова застряли где-то в горле, рядом с сердцем, которое вдруг решило выпрыгнуть наружу.

Арина дрожит. Руками прикрывается, хотя я и так уже всё видел.

— Ты чего тут без света

Она смотрит на меня так, будто я её только что на операционном столе без наркоза распотрошил.

Я делаю шаг назад. Ещё один.

— Я... я... Тут свет неприятный, режет. Я просто...

Лера фыркает. Подходит ближе, каблуки стучат по плитке, как метроном.

— Я написала «в женской раздевалке через 10 минут».

Она останавливается рядом с Ариной, кладёт ей руку на плечо — спокойно, почти ласково.

— Девочка моя, ты как? Дыши.

Глава 5

Я стою, прижатая спиной к холодным металлическим шкафчикам, и пытаюсь вспомнить, как вообще дышать.

Губы горят.

Я ненавижу себя за то, что на долю секунды ответила. На долю. Совсем чуть-чуть. Приоткрыла рот, когда его язык скользнул внутрь. Я не знаю о чем думала, я не поняла, что это он...

Господи, Арина, ты больная.

Лера стоит рядом, всё ещё держит ладонь у меня на плече. Она не убирает руку, и я за это ей благодарна. Хочется уткнуться ей в плечо и завыть, как ребёнок, которого только что чуть не переехал грузовик.

— Дыши носом, милая, — тихо говорит она. — Вдох… выдох… Молодец.

Я вдыхаю. В груди всё рвётся на куски.

Он поцеловал меня.

Мой отец.

И ему понравилось. Я видела. В глазах — не шок, не раскаяние. Голод. Тот же, что я видела у него в операционной, когда он выдирал жизнь из лап смерти.

Я — его дочь.

А он меня хочет.

— Арина, — Лера поворачивает меня к себе, аккуратно, как хрупкую вещь. — Посмотри на меня.

Я поднимаю глаза. У неё красивые глаза, зелёные, с мелкими морщинками в уголках. Сейчас в них не злость, не ревность. Сострадание. И что-то ещё… понимание?

— Ты в шоке, я вижу, — говорит она тихо. — Это нормально. Он… он иногда такой. Думает членом, а не головой. Особенно после тяжёлых операций. Адреналин, знаешь ли.

Я киваю, хотя ничего не знаю. Я хочу спросить: «А ты часто с ним так? В темноте, у шкафчиков, на коленях?» — но язык прилип к нёбу.

— Он… он не знал, что это я? — выдавливаю наконец. Голос хриплый, чужой.

Лера усмехается криво.

— Конечно не знал. Я ему написала «в женской раздевалке». Он решил, что это я. Мы… иногда так… развлекаемся. — Она отводит взгляд, и я впервые вижу в ней трещину. — Он думал, это я.

— Он… ему понравилось, — шепчу я, и голос ломается.

Лера молчит секунду. Потом гладит меня по волосам — медленно, почти матерински.

— Да, — говорит честно. — Понравилось. Ты красивая, Арин. Очень. И он… он мужчина. Со всеми вытекающими.

Я закрываю лицо руками. Хочется исчезнуть. Провались я сквозь пол, прямо в подвал, к крысам.

— Он мой отец, — вырывается у меня внезапно. Тихо. Так тихо, что я сама сначала не верю, что сказала вслух.

Лера замирает.

— Что?

Я поднимаю голову. Смотрю ей прямо в глаза. И повторяю, уже громче, чётче, будто вырезаю это из себя скальпелем:

— Тимур Рашидович Каверин — мой отец. Биологический. Я приехала сюда, чтобы… чтобы он узнал. Чтобы я ему сказала. А он… он меня поцеловал. В темноте. Как… как…

Слёзы текут сами. Я не вытираю.

Лера смотрит на меня долго. Очень долго. Потом медленно убирает руку. Отходит на шаг.

— Ты серьёзно?

Я киваю.

Она выдыхает. Громко. Потом вдруг… смеётся. Тихо, истерично, прикрывая рот ладонью.

— Боже мой… — шепчет она, когда смех проходит. — Боже мой, Арина…

Я жду, что она сейчас закричит. Выгонит. Ударит. Назовёт меня сумасшедшей.

Но она подходит ближе. Обнимает. Крепко-крепко, так, что я чувствую, как бьётся её сердце.

— Девочка моя… — шепчет она мне в волосы. — Прости меня. Прости нас обоих. Мы не знали.

Я стою в её объятиях и реву. Уже не сдерживаясь. Потому что впервые за всё это время кто-то меня обнял. Просто обнял. Без вопросов, без осуждения.

— Что мне теперь делать? — шепчу в её плечо. — Лера… что мне теперь делать?

Она гладит меня по спине. Долго. Молча.

— Пока — ничего, — говорит наконец. — Одевайся. Иди домой. Я прикрою. А завтра… завтра мы подумаем. Вместе. Хорошо?

Я киваю. Всхлипываю.

— Он… он не должен знать. — шепчу — Пожалуйста.

Лера отстраняется. Смотрит мне в глаза. И кивает.

— Не узнает. От меня — нет.

Она помогает мне натянуть футболку. Застегнуть джинсы. Даже волосы мои пальцами расчёсывает — аккуратно, как старшая сестра.

— Все будет хорошо, слышь? Ни чего не случилось, это просто... недоразумение.

Киваю.

— Все беги.

***

Лежу на съёмной однушке в Марьино, которую нашла за три часа до поезда (спасибо, Авито, ты моё всё). Потолок, конечно, шедевр: жёлтое пятно в углу, похожее на карту Африки, и паутина, в которой, клянусь, кто-то уже построил второй этаж. Вентилятор скрипит, как старый дед на лавочке, а я смотрю в эту красоту и думаю: ну вот зачем, почему именно со мной?

Серьёзно.

Обычная вероятность того, что ты окажешься в раздевалке перед сменой и туда ворвется твой отец и перепутает тебя со своей любовницей.

В каких ещё случаях такое может произойти?

Правильно. Ни в каких.

Только со мной.

Только со Светловой Ариной Сергеевной, королевой драмы и чемпионкой мира по «ну как же так вышло».

Я переворачиваюсь на бок, уткнувшись лицом в подушку, которая пахнет чужим стиральным порошком и лёгким отчаянием. В голове крутится один и тот же кадр: его губы на моих. Жёсткие, горячие, уверенные.

Тихо вою в подушку, как раненый тюлень.

Господи, я теперь официально в аду. И билет в один конец, без возможности возврата.

Телефон вибрирует. Сообщение от неизвестного номера.

«Арина, это Лера. Сохрани. Если что — пиши. В любое время. Я серьёзно.»

Я смотрю на это сообщение минут пять. Потом пишу:

«Спасибо. Правда. Я не знаю, как жить дальше.»

Через секунду ответ:

«Жить будешь. Мы все тут немного ебанутые. Добро пожаловать в клуб.»

Улыбаюсь сквозь слёзы. Лера, ты святая. Я бы на твоём месте уже мне волосы выдергала с корнем.

Пишу ещё:

«Он… спросил что-нибудь?»

«Нет. Я сказала, что ты просто новенькая, которая в шоке. Он поверил. Мужики, они такие.»

Переворачиваюсь на спину. Снова потолок. Карта Африки теперь похожа на лицо Каверина. С глазами-убийцами.

Думаю: завтра опять на работу. Опять видеть его. Слушать, как он орёт на ординаторов, как спасает жизни.

И притворяться, что он мне никто.

Пока я не решу, что делать с этой бомбой, которая у меня внутри тикает.

Глава 6

Стою у стойки приёмного покоя, вроде как листаю историю болезни какого-то дедка с варикозом, а на самом деле нихуя не вижу. Потому что в двух метрах от меня Арина наклоняется над каталкой, чтобы взять у санитара пакет с анализами, и её халат задирается ровно настолько, чтобы я увидел, как идеально обтягивают её жопу эти чёрные легинсы под халатом.

Боже, какая она охуенная.

Не в смысле «миленькая девочка из глубинки». А в смысле — если бы я её где-нибудь в баре встретил, уже через пять минут прижимал бы к стене в туалете и трахал, пока она не начала бы кричать моё имя. Узкая талия, длинные ноги, эта жопa, которую хочется хватать обеими руками. А когда она поворачивается боком — грудь под халатом так и просится наружу. И лицо. Эти чёрные глаза, которые смотрят так, будто уже всё про тебя знают и решают, стоит ли тебя вообще подпускать.

Я хочу её. Так хочу, что зубы сводит.

С того вечера в раздевалке прошло три дня. Три дня я хожу как опездал: то вспоминаю, как её губы раскрылись под моими, как она на секунду ответила, как её тело прижалось ко мне всем, чем можно. А потом — хлопок по щеке и её глаза, полные ужаса. Я напугал её до чёртиков. Теперь она, когда видит меня в коридоре, делает вид, что срочно нужно бежать спасать мир, лишь бы не пересекаться.

Старшая сестра приёмного, тётя Галя, что-то бубнит мне про нехватку бинтов, а я киваю, как болванчик, потому что Арина сейчас смеётся. Смеётся Артёму. Этот питерский хлыщ склонился к ней, показывает что-то в телефоне, а она запрокидывает голову и хохочет так, что я слышу этот звук даже через гул приёмного. И улыбается ему. Открыто, легко, как улыбаются только тем, кому доверяют.

Хочу, чтобы она так мне улыбалась.

Хочу, чтобы она так стонала подо мной.

Но как, сука, подобраться, если я её так напугал? Она теперь шарахается от меня, как от прокажённого. В операционной стоит в дальнем углу, отвечает только «да» и «нет», глаза в пол. Я для неё теперь — маньяк, который в темноте лапает всё, что движется.

Подумываю уже извиниться. По-человечески. Сказать: «Арина, прости, я думал, это Лера, я идиот». Но как это сказать, чтобы не выглядеть ещё большим идиотом? И чтобы она не убежала навсегда?

Артём кладёт ей руку на плечо. Легко так, по-дружески. А я чувствую, как у меня челюсть сжимается. Хочу оторвать ему эту руку и засунуть туда, куда Макар телят не гонял.

И тут голос Леры — ледяной, прямо мне в затылок:

— Прекрати пялиться на неё, животное.

Поворачиваюсь. Она стоит сзади, в халате нараспашку, руки в боки, глаза зелёные сверкают, как два изумруда в аду.

— Я не пялюсь, — вру автоматически.

— Конечно. Ты просто очень внимательно изучаешь анатомию женского таза. Учебник забыл дома?

Я усмехаюсь, но внутри всё стягивается.

— Лер, не начинай. Это не твоё дело.

— Ещё как моё, — шипит она, подходя ближе. — Ты её напугал до полусмерти. Она теперь вздрагивает, когда кто-то в темноте подходит. Ты хоть понимаешь, что натворил?

— Я думал, это ты, — цежу сквозь зубы.

— А если бы не я? Если бы там стояла любая другая девушка? Ты бы тоже её к шкафчику прижал и в рот ей засунул?

Я молчу. Потому что да, наверное, засунул бы. Если бы это была она.

Лера качает головой.

— Ты больной, Тимур. Правда. И если ты хоть пальцем к ней прикоснёшься ещё раз… я тебе яйца отрежу. Лично. И прижгу их коагулятором.

Она разворачивается и уходит, каблуки стучат, как выстрелы.

А я остаюсь стоять, смотрю, как Арина снова смеётся Артёму, и понимаю: ну уж нет, из кожи вылезу, но Арина будет моей.

***

Комната отдыха ординаторов. Смена официально закончилась, но все ещё сидят, кто с йогуртом, кто с бутербродом, кто просто валяется на диване, как выброшенная на берег рыба. Пахнет кофе, потом и обезболивающим гелем. Обычный вечер.

Я захожу, бросаю на стол папку с завтрашними операциями.

Кратко, по-военному:

- Маш, завтра первая у меня, будешь ассистировать первым номером. Не проспи.

- Артём, ты второй, держишь крючки и молчишь, если не спрашивают.

- Дим, готовься к эверсионной каротидной, я тебе дам самостоятельный этап.

- Светлова, ты со мной на бедренно-подколенном шунтировании, потом в гибридку на стентирование подвздошных. Вопросы?

Тишина. Все кивают, как примерные дети. Арина сидит в углу, ноги под себя поджала, волосы в хвосте, на щеках ещё следы от маски. Смотрит в пол.

Поворачиваюсь к двери. Пора домой, душ, виски, спать.

И тут слышу Артёма, голос довольный, как у кота, который сметану нашёл:

- Арин, пойдём сегодня в бар? Мы с Маринкой из травмы идём в «Пивотеку» на Тверской, потом, может, в «Симачёв». Не надолго.

Арина поднимает глаза. Улыбается.

- Пойдём, - отвечает тихо, но я слышу каждое слово. - Давно не расслаблялась.

Сердце у меня делает какой-то неприятный кульбит. Представляю её в коротком платье, с распущенными волосами, как она танцует под этот долбаный хаус, как к ней подкатывают всякие… и Артём, сука, рядом.

Не думая, поворачиваюсь.

- Отбой бар, говорю спокойно, но все сразу затыкаются. Светлова сегодня на дежурстве.

Тишина. Потом Артём встаёт, брови кверху:

- Э, Тимур Рашидович, дежурит же Диман сегодня. У нас график висит, чёрным по белому.

Дима, который уже рот открыл от радости, что свободен, теперь смотрит на меня круглыми глазами.

Я даже не моргнул:

- Передумал. Дежурит Светлова.

Арина медленно поднимается. Глаза чёрные, огромные.

- Но…

- Без «Но». Двадцать четыре часа, приёмное, плюс отделение. Всё как у людей. Вопросы?

Она открывает рот. Закрывает. Сглатывает.

- Нет вопросов, Тимур Рашидович.