Пари босса

Глава 1. Соня. Расходный материал

БЕСПЛАТНО в процессе и по окончанию!

Сохраняйте книгу себе в библиотеку, чтобы не потерять .

Дождь хлестал по лицу, словно пытался отбить охоту идти дальше. Я прикрывала голову потрёпанной кожаной папкой — жалкая защита от осеннего потопа. Четыре минуты. Чёртовы четыре минуты опоздания, и каждая из них била током отчаяния под рёбра.

Здание «Серебряков Групп» вздымалось в серое небо, холодное и безупречное, как сам его хозяин. То, что я читала о нём, складывалось в образ эталонного монстра: молод, красив, беспощаден. Идеальный начальник-садист для того, чтобы сломать последние остатки самоуважения. Но у меня не было выбора. В кармане ждало смс от Алисы: «Сонь, ты где? Голова кружится».

Лифт, обшитый зеркалами, стал первой пыткой. Он показывал всю мою неприглядную правду. Мокрые волосы цвета дешёвого меда, выбившиеся из жалкого пучка. Лицо, белое от бессонных ночей у больничной койки. И это чёрное платье из масс-маркета, которое теперь обвисло мокрым мешком, подчёркивая мою тощую, ничем не примечательную фигуру. Я была серой мышью. Насквозь промокшей. И отчаянной.

Дверь в приёмную была тяжёлой, из тёмного дерева. Я не стала стучать. Просто вошла.

И застыла на пороге.

Сцена была настолько клишированной, что казалась нереальной. За стеклянным столом рыдала девушка — блондинка с идеальным маникюром и размазанной тушью. Она что-то кричала, её голос срывался на визг. Перед ней, спиной ко мне, стоял мужчина. Высокий, в безупречно сидящем тёмно-сером костюме. Он не двигался. Его спокойствие на фоне её истерики было пугающим.

— …ты тварь! Бессердечная тварь! — выкрикнула девушка и, вскочив, швырнула в него с полки тяжёлый хрустальный шар.

Он не уклонился. Шар пролетел в сантиметре от его виска и с оглушительным треском разбился о стену. Осколки дождём рассыпались по паркету.

— Твои вещи уже упакованы, Анна, — произнёс он. Голос был низким, ровным, без единой эмоциональной ноты. Это был голос человека, констатирующего погоду. — Охранник проводит. Расчёт — по почте.

Когда рыдающая бывшая секретарша, спотыкаясь, понеслась к выходу, она толкнула меня плечом. На секунду наши взгляды встретились. В её глазах был животный, неконтролируемый ужас. Не просто от потери работы. От него.

Дверь захлопнулась. Тишина, наступившая после её ухода, была густой, звенящей. Нарушало её только моё предательское дыхание и тихое хлюпанье воды с моих туфель на паркет.

Он медленно повернулся.

И мир сузился до точки.

Статьи в Forbes не врали о его красоте. Но они умалчивали о главном — о пронизывающем, леденящем взгляде. Глаза цвета зимнего неба перед бурей скользнули по мне с ног до головы. Это был не взгляд на человека. Это была инвентаризация. Оценка состояния некондиционного товара.

— Вы, — произнёс он. Одно слово. В нём поместилось презрение к моему виду, лёгкое раздражение от задержки и скука. — Миронова?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжал спазм.

— Опоздали на четыре минуты.

Его взгляд упал на мои ноги, на растущую под ними лужу. Я почувствовала, как по щекам разливается жар. Стыд. Горячий, знакомый стыд бедности, выставленной на обозрение.

— Автобус сломался, — выдавила я. Голос мой прозвучал сипло, чужо.

— Садитесь.

Я опустилась на край стула, стараясь не промочить светлую обивку. Папку положила на колени, сцепила пальцы, чтобы они не дрожали. Внутри всё кричало, но лицо я сделала каменным. Маске покорности училась с детства.

Он сел напротив, откинувшись в кресле. Между нами лежал стеклянный стол, но расстояние казалось пропастью. Он был существом из иной вселенной, где не существует сломанных автобусов, больных сестёр и последних шансов.

— Резюме никудышное, — начал он, даже не взглянув на бумаги в моей папке. — Опыт — ноль. Рекомендаций — ноль. Зачем вы пришли?

Не «почему я должен вас взять». А «зачем вы пришли». Как будто моё присутствие было бессмысленным.

В груди что-то ёкнуло — острый спазм отчаяния. А следом, из самой глубины, поднялась ярость. Тихая, чёрная, как мазут. Она дала силы поднять глаза и встретиться с его взглядом.

— Потому что я не буду швырять в вас хрустальные шары, — сказала я чётко.

В его глазах — в этих холодных, стальных глазах — мелькнула искорка. Не удивления. Заинтересованности. Как у хищника, заметившего, что предполагаемая добыча не побежала, а оскалилась.

— Моя предыдущая сотрудница, как вы могли заметить, сочла условия работы… стрессовыми, — уголок его идеально очерченного рта дрогнул. Это не было улыбкой. Это был намёк на неё. И от этого стало ещё страшнее. — Она заявила, что я садист. Ваше мнение?

Я смотрела на его руки, лежащие на столе. Большие, с чёткими костяшками и коротко подстриженными ногтями. Руки, которые никогда не стирали в тазике, не гладили по голове лихорадящего ребёнка, не считали последние рубли до зарплаты.

— Моё мнение, господин Серебряков, — начала я, и мой голос окреп, стал почти металлическим, — что за вашу зарплату можно потерпеть очень многое. Мне нужны деньги. Вы их даёте. Всё остальное — несущественные детали.

Он замер. Его взгляд стал тяжёлым, пристальным. Он будто взвешивал каждое моё слово, просвечивал меня насквозь.

— «Всё остальное», — повторил он медленно, растягивая слова, — это работа с семи утра до моих личных «хватит на сегодня». Кофе — температура ровно восемьдесят два градуса. Две капли молока, не граммом больше. Мой календарь — ваша библия. Мои поручения — закон. Вы не болеете. Не устаёте. Не имеете личного мнения. Ваша личная жизнь, если она есть, остаётся за дверью этого офиса. Вы — функционал. Расходный материал. Поняли?

Каждое слово било, как молоток по гвоздям, вбивая меня в пол. Но я держалась. Я уже была гвоздём. Готовым забиться куда угодно за нужную цену.

— Поняла.

— Испытательный срок — месяц. Первая ошибка — вылетите без выходного пособия. — Он поднялся и подошёл к панорамному окну, снова повернувшись ко мне спиной. Жест был красноречивее любых слов: исчезни. — Завтра в семь. Не опаздывайте.

ГЛАВА 2. АРТЕМ. ЛЁГКАЯ ДОБЫЧА

Дождь за окном сменился блёклым светом вечерних огней. Я остался один в кабинете, пахнущем разбитым хрусталём, дорогой кожей и слезами. Слезами Анны. Последней в череде разочарований, которые почему-то все решили называть «секретаршами».

Я налил виски, «Гленфиддих» пятидесятилетней выдержки. Лёд зазвенел о хрусталь бокала, и звук странным образом перекликнулся с тем, что ещё час назад издавал разбивающийся шар. Я подошёл к окну, оставив на полу осколки. Уборщица придёт позже. Пусть видит последствия моей «бесчеловечности».

Мысленно я перебирал сегодняшний день. Провал переговоров с упрямыми немцами, которые считали свои технологии золотыми. Дебилы. И эта истерика Анны — финальный аккорд в симфонии беспросветной скуки.

А потом она вошла.

Софья Миронова. Даже имя было каким-то... пыльным. Провинциальным.

Я помнил её с точностью до мельчайших деталей, что уже было странно. Обычно лица таких отчаявшихся кандидаток сливались в одно серое пятно. Но её — нет.

Промокшее, дешёвое пальто. Платье, которое висело на ней, как на вешалке. Туфли, из которых сочилась грязная вода прямо на паркет за три тысячи евро квадрат. И лицо. Бледное, без косметики, с такими синяками под глазами, что казалось, она не спала неделю. Но не это цепляло.

Цепляли глаза. Серые, как мокрый асфальт. В них не было ни страха, ни подобострастия, когда она вошла и увидела сцену с Анной. Было другое — усталая, почти клиническая констатация факта: «Ага, вот он, ад. Как и ожидалось».

А потом, когда она сказала эту фразу: «Потому что я не буду швырять в вас хрустальные шары»... В её голосе прозвучал не вызов даже. Что-то более интересное. Равнодушие. Она не пыталась понравиться. Она просто сообщала факт: я не буду устраивать истерик. Как робот, озвучивающий свою техническую характеристику.

«Мне нужны деньги. Вы их даёте».

Честно. Нагло. Цинично. Как будто она сняла с себя последнюю оборванную ниточку приличия и бросила её мне в лицо. Большинство в её положении начинало бы мямлить про «мечту работать в сильной компании» и «бесценный опыт». А эта... эта была готова признаться в своей продажности с первого взгляда. Это было почти refreshing. Как глоток ледяной воды после сладкого вина.

Я сделал глоток виски, чувствуя, как тепло растекается по груди. «Расходный материал», — назвал я её. И она согласилась. Кивнула. Без возмущения. Как будто я озвучил её должностную инструкцию.

«Этот шар... Он был дорогим?»
«Очень».
«Жаль».

Что она имела в виду? Жаль, что он разбился? Или жаль, что не попал в меня? В её голосе я не уловил ни ехидства, ни злорадства. Была какая-то плоская констатация. Как будто она сообщала, что на улице дождь.

Я допил виски и набрал номер Марка.

— Что, опять кого-то уволил? Слышал, в лифте кто-то рыдал на всю шахту, — голос друга звучал издевательски-весёлым.

— Освободил вакансию, — поправил я сухо. — И нашёл замену.

— Серьёзно? Кто на этот раз? Студентка-манекенщица, мечтающая о принце? Или карьеристка-стерва?

— Ни то, ни другое. Серая мышь. Насквозь мокрая и отчаянно нуждающаяся в деньгах.

Марк засмеялся.
— Идеально! Молчит и работает. Наконец-то ты стал практичен. Сколько дашь ей? Месяц? Два?

Я закурил, глядя на огни города. Что-то щекотало внутри. Скука отступила, уступив место странному, давно забытому чувству — любопытству. Не к человеку. К феномену.

— Она сказала, что за мою зарплату можно потерпеть и не такое, — произнёс я, выпуская дым кольцами.

— Ого. Циничная тётка. Нравится мне это.

— Она не циничная, — неожиданно для себя возразил я. — Она... честная в своей продажности. Как голая проводка. Никакой изоляции.

— Опасная штука — голая проводка, — философски заметил Марк. — Может и током ударить.

— Её? — я фыркнул. — В ней нет никакого «тока». Только холодная, расчётливая покорность. Она не будет строить глазки. Не будет ныть. Не будет ожидать ничего, кроме денег на счёт в конце месяца. Она — идеальный бездушный механизм.

На другом конце провода повисла пауза.
— Знаешь, что мне это напоминает? — наконец сказал Марк. — Пари.

Моё сердце на секунду замерло, а потом забилось чаще. Старый, почти забытый азарт проснулся где-то глубоко в груди.

— Какое пари? — спросил я, хотя уже прекрасно понимал, о чём он.

— Ты же сам постоянно твердишь, что все женщины продажны. Что у каждой есть цена. Вот твоя новая «проводка» только что подтвердила эту теорию. Она буквально сказала тебе свою цену — твою зарплату.

— И что? — я притворился, что не понимаю.

— Друг мой, да это же чистейший эксперимент! — голос Марка зазвучал азартно. — Она продала тебе своё время и покорность. Но ведь продажность — понятие растяжимое. Что, если её цена на самом деле выше? Что, если за правильную «надбавку» она продаст что-то ещё? Свою гордость, например. Или... себя.

— Ты предлагаю мне купить её? — я сделал вид, что возмущён, хотя внутри всё уже закипало от предвкушения.

— Я предлагаю тебе доказать свою же теорию! Ты же уверен, что все женщины — проститутки в душе, только одни торгуют телом, другие — иллюзиями. Так докажи. Соблазни её.

Я засмеялся. Сухо, беззвучно.
— Это даже пари не стоит. Она падёт за неделю. Посмотри на неё — она голодна. В прямом и переносном смысле. Я покажу ей немного «заботы», пару дорогих подарков, свожу в ресторан, куда такие, как она, не попадают никогда — и всё. Она будет моей. Это слишком легко.

— Вот поэтому и стоит поспорить! — настаивал Марк. — Ставлю свой новый «Астон-Мартин», что она не сломается за месяц. Что в ней есть какой-то стержень, который не купить.

Мой взгляд упал на осколки хрусталя на полу, сверкавшие в свете настольной лампы. Я вспомнил её взгляд. Усталый. Пустой. Готовый на всё.

— Она сказала «жаль» про этот шар, — вдруг произнёс я вслух, сам не понимая, зачем.

— Что?
— Ничего. Ладно. Пари так пари. Мой «Бентли» против твоего «Астона». Месяц. Я делаю её своей. А ты прощаешься с машиной.

ГЛАВА 3. СОФИЯ. ПЕРВЫЙ КРУГ

Семь утра. Я стояла перед дверью его приёмной ровно за пять минут. На этот раз автобус не подвёл. Я подвела себя. Отражение в полированном металле лифта было чуть лучше вчерашнего: сухое платье, волосы, убранные в тугой, строгий пучок, минимум тонального крема, чтобы скрыть синеву под глазами. Я выглядела, как старательная ученица, явившаяся на экзамен. Именно этого я и добивалась. Никакой индивидуальности. Только функционал.

В руках я сжимала термос. Не просто так. Вчера, ложась спать в своей каморке в коммуналке (соседка за стенкой, как обычно, скандалила с мужем), я перечитала все, что нашла о нём. Не статьи о бизнесе, а крохи в светской хронике. Одна светская львица в инстаграме обмолвилась: «Артем Серебряков пьёт кофе только определённым образом: 82 градуса, две капли молока. Малейшая ошибка — и он вас просто не заметит, как неудачную деталь интерьера».

82 градуса. Я потратила полчаса, изучая, как работает наш древний электрочайник. Экспериментировала с временем нагрева и количеством холодного молока. Убила пачку дешёвого кофе «для офиса», пока не добилась температуры, которую показывал кухонный термометр, одолженный у той же соседки. Готова была ненавидеть этот напиток всей душой.

Я вошла. Кабинет был пуст, но свет уже горел. Ощущение было странное — как проникнуть в логово зверя, пока он спит. Воздух всё ещё пахло хвоей из дорогого освежителя и едва уловимо — его парфюмом. Что-то древесное, холодное, с намёком на дым. Я осторожно поставила термос на край его монструозного стола, рядом с компьютерным монитором. Убрала в ящик своего, ещё пустого стола разбросанные осколки хрусталя в пластиковом конверте — видимо, уборщица собрала, но не выбросила. Села и замерла, положив руки на колени, как на уроке.

Ровно в семь ноль-ноль дверь из личного кабинета открылась. Он вошёл. Не в костюме, а в чёрных тренировочных брюках и простой серой футболке, обтягивающей мощный торс. Мокрые от душа волосы были взъерошены. Он пах свежестью, мылом и той же холодной древесиной. Я вскочила, как по команде.

— Здравствуйте, господин Серебряков.
Он лишь кивнул, даже не взглянув, прошёл мимо к своему столу. Увидел термос. Остановился.

— Это что?
— Кофе, — выдавила я. — Как вы... указали.

Он взял термос, открутил крышку-чашку. Пара не было. Я рассчитала так, чтобы как раз к его приходу температура была идеальной. Он поднёс чашку к губам, сделал небольшой глоток. Его лицо ничего не выразило. Но он не отставил чашку. Сделал ещё один глоток. Поставил на стол.

— График на день, — сказал он вместо «спасибо» или «неплохо». Его голос был с утра немного хриплым. От этого он звучал... опаснее.

Я кинулась к своему компьютеру, который уже был включён. Распечатала составленное в шесть утра расписание. Поднесла ему. Он пробежал глазами.

— Перенесите совещание с «Волго-сталью» на десять. И уберите этот ланч с дочкой Новикова. Скажите, что экстренно улетаю.

— Куда вы улетаете? — спросила я по инерции, всё ещё в плену иллюзии, что секретарша должна знать такие вещи.

Он медленно поднял на меня глаза. В них не было гнева. Было удивление. Как будто стул заговорил.
— Это не ваше дело, Софья. Ваше дело — написать письмо с извинениями и придумать убедительную причину. А там, — он махнул рукой в сторону его кабинета, — лежит папка с жёлтой этикеткой. Принесите.

Я почувствовала, как кровь ударила в лицо от стыда. «Не ваше дело». Функционал. Я молча развернулась и пошла в его кабинет. Это была святая святых. Огромная комната с панорамными окнами, дизайнерским диваном из черной кожи, стеллажами с книгами, которые, казалось, никогда не открывались, и пустым, идеально чистым столом. Папка с жёлтой этикеткой лежала на краю. Я взяла её. И мой взгляд упал на полку рядом.

Там, среди массивных томов по экономике, стояла хрустальная сова. Та самая, разбитая. Кто-то — видимо, он сам — собрал осколки и склеил её. Но не старательно, а как будто нарочно, оставив грубые швы из прозрачного клея, через которые проглядывали сколы. Она была уродливой, кривой, но целой. Как памятник чьему-то провалу.

— Задержка, — раздался его голос за спиной. Я вздрогнула и обернулась. Он стоял в дверях, опираясь о косяк, и наблюдал за мной. — Вас что-то заинтересовало?

— Нет, — быстро сказала я, протягивая папку. — Это она?

Он взял папку, его пальцы слегка коснулись моих. Прикосновение было быстрым, холодным и обжигающим одновременно.
— Нет. Вы смотрели на сову. Жалко её?
Я не знала, что ответить. Правда была опасной.
— Мне жаль, что вещь сломана. Её уже не восстановить.

Он улыбнулся. Не доброй улыбкой. Усмешкой хищника, который слышит, как трещит кость.
— Её и не нужно восстанавливать. Пусть напоминает. Всему есть своя цена. И эта сова заплатила свою, став памятником чьей-то глупости.

Он повернулся и ушёл, оставив меня в центре его кабинета с тяжёлым чувством, что речь шла не только о хрустальной птице.

День превратился в бесконечный поток мелких, унизительных поручений. «Софья, найдите контакт министра... нет, не этого, того, что был три года назад». «Софья, закажите обед, но без глютена, лактозы и совести повара». «Софья, этот шрифт в презентации режет глаза. Переделайте. Все тридцать слайдов».

Я молчала. Кивала. Делала. Кофе в термосе заканчивался к десяти, и я, заметив это, пошла на общую кухню, чтобы сделать новый. Пока кипятила воду, в кухню зашла девушка из отдела маркетинга — яркая, пахнущая дорогими духами, с идеальным маникюром. Она оценивающе посмотрела на меня.

— О, новенькая! Ты к Серебрякову?
Я кивнула, отмеряя молоко пипеткой (да, я купила пипетку).
— Бедняжка, — с искренним сочувствием протянула она. — Держись. Он сжигает секретарш, как спички. Особенно таких... скромных.

Она явно имела в виду «забитых и некрасивых».
— Я просто работаю, — без интонации ответила я.
— Работаешь, — фыркнула она. — Слушай, хочешь лайфхак? Не смотри ему в глаза. И никогда не спорь. Он ненавидит, когда ему перечат. Анна вчера попробовала — и ты видела результат.