Пари босса

Глава 1. Соня. Расходный материал

БЕСПЛАТНО в процессе и по окончанию!

Сохраняйте книгу себе в библиотеку, чтобы не потерять .

Дождь хлестал по лицу, словно пытался отбить охоту идти дальше. Я прикрывала голову потрёпанной кожаной папкой — жалкая защита от осеннего потопа. Четыре минуты. Чёртовы четыре минуты опоздания, и каждая из них била током отчаяния под рёбра.

Здание «Серебряков Групп» вздымалось в серое небо, холодное и безупречное, как сам его хозяин. То, что я читала о нём, складывалось в образ эталонного монстра: молод, красив, беспощаден. Идеальный начальник-садист для того, чтобы сломать последние остатки самоуважения. Но у меня не было выбора. В кармане ждало смс от Алисы: «Сонь, ты где? Голова кружится».

Лифт, обшитый зеркалами, стал первой пыткой. Он показывал всю мою неприглядную правду. Мокрые волосы цвета дешёвого меда, выбившиеся из жалкого пучка. Лицо, белое от бессонных ночей у больничной койки. И это чёрное платье из масс-маркета, которое теперь обвисло мокрым мешком, подчёркивая мою тощую, ничем не примечательную фигуру. Я была серой мышью. Насквозь промокшей. И отчаянной.

Дверь в приёмную была тяжёлой, из тёмного дерева. Я не стала стучать. Просто вошла.

И застыла на пороге.

Сцена была настолько клишированной, что казалась нереальной. За стеклянным столом рыдала девушка — блондинка с идеальным маникюром и размазанной тушью. Она что-то кричала, её голос срывался на визг. Перед ней, спиной ко мне, стоял мужчина. Высокий, в безупречно сидящем тёмно-сером костюме. Он не двигался. Его спокойствие на фоне её истерики было пугающим.

— …ты тварь! Бессердечная тварь! — выкрикнула девушка и, вскочив, швырнула в него с полки тяжёлый хрустальный шар.

Он не уклонился. Шар пролетел в сантиметре от его виска и с оглушительным треском разбился о стену. Осколки дождём рассыпались по паркету.

— Твои вещи уже упакованы, Анна, — произнёс он. Голос был низким, ровным, без единой эмоциональной ноты. Это был голос человека, констатирующего погоду. — Охранник проводит. Расчёт — по почте.

Когда рыдающая бывшая секретарша, спотыкаясь, понеслась к выходу, она толкнула меня плечом. На секунду наши взгляды встретились. В её глазах был животный, неконтролируемый ужас. Не просто от потери работы. От него.

Дверь захлопнулась. Тишина, наступившая после её ухода, была густой, звенящей. Нарушало её только моё предательское дыхание и тихое хлюпанье воды с моих туфель на паркет.

Он медленно повернулся.

И мир сузился до точки.

Статьи в Forbes не врали о его красоте. Но они умалчивали о главном — о пронизывающем, леденящем взгляде. Глаза цвета зимнего неба перед бурей скользнули по мне с ног до головы. Это был не взгляд на человека. Это была инвентаризация. Оценка состояния некондиционного товара.

— Вы, — произнёс он. Одно слово. В нём поместилось презрение к моему виду, лёгкое раздражение от задержки и скука. — Миронова?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжал спазм.

— Опоздали на четыре минуты.

Его взгляд упал на мои ноги, на растущую под ними лужу. Я почувствовала, как по щекам разливается жар. Стыд. Горячий, знакомый стыд бедности, выставленной на обозрение.

— Автобус сломался, — выдавила я. Голос мой прозвучал сипло, чужо.

— Садитесь.

Я опустилась на край стула, стараясь не промочить светлую обивку. Папку положила на колени, сцепила пальцы, чтобы они не дрожали. Внутри всё кричало, но лицо я сделала каменным. Маске покорности училась с детства.

Он сел напротив, откинувшись в кресле. Между нами лежал стеклянный стол, но расстояние казалось пропастью. Он был существом из иной вселенной, где не существует сломанных автобусов, больных сестёр и последних шансов.

— Резюме никудышное, — начал он, даже не взглянув на бумаги в моей папке. — Опыт — ноль. Рекомендаций — ноль. Зачем вы пришли?

Не «почему я должен вас взять». А «зачем вы пришли». Как будто моё присутствие было бессмысленным.

В груди что-то ёкнуло — острый спазм отчаяния. А следом, из самой глубины, поднялась ярость. Тихая, чёрная, как мазут. Она дала силы поднять глаза и встретиться с его взглядом.

— Потому что я не буду швырять в вас хрустальные шары, — сказала я чётко.

В его глазах — в этих холодных, стальных глазах — мелькнула искорка. Не удивления. Заинтересованности. Как у хищника, заметившего, что предполагаемая добыча не побежала, а оскалилась.

— Моя предыдущая сотрудница, как вы могли заметить, сочла условия работы… стрессовыми, — уголок его идеально очерченного рта дрогнул. Это не было улыбкой. Это был намёк на неё. И от этого стало ещё страшнее. — Она заявила, что я садист. Ваше мнение?

Я смотрела на его руки, лежащие на столе. Большие, с чёткими костяшками и коротко подстриженными ногтями. Руки, которые никогда не стирали в тазике, не гладили по голове лихорадящего ребёнка, не считали последние рубли до зарплаты.

— Моё мнение, господин Серебряков, — начала я, и мой голос окреп, стал почти металлическим, — что за вашу зарплату можно потерпеть очень многое. Мне нужны деньги. Вы их даёте. Всё остальное — несущественные детали.

Он замер. Его взгляд стал тяжёлым, пристальным. Он будто взвешивал каждое моё слово, просвечивал меня насквозь.

— «Всё остальное», — повторил он медленно, растягивая слова, — это работа с семи утра до моих личных «хватит на сегодня». Кофе — температура ровно восемьдесят два градуса. Две капли молока, не граммом больше. Мой календарь — ваша библия. Мои поручения — закон. Вы не болеете. Не устаёте. Не имеете личного мнения. Ваша личная жизнь, если она есть, остаётся за дверью этого офиса. Вы — функционал. Расходный материал. Поняли?

Каждое слово било, как молоток по гвоздям, вбивая меня в пол. Но я держалась. Я уже была гвоздём. Готовым забиться куда угодно за нужную цену.

— Поняла.

— Испытательный срок — месяц. Первая ошибка — вылетите без выходного пособия. — Он поднялся и подошёл к панорамному окну, снова повернувшись ко мне спиной. Жест был красноречивее любых слов: исчезни. — Завтра в семь. Не опаздывайте.

ГЛАВА 2. АРТЕМ. ЛЁГКАЯ ДОБЫЧА

Дождь за окном сменился блёклым светом вечерних огней. Я остался один в кабинете, пахнущем разбитым хрусталём, дорогой кожей и слезами. Слезами Анны. Последней в череде разочарований, которые почему-то все решили называть «секретаршами».

Я налил виски, «Гленфиддих» пятидесятилетней выдержки. Лёд зазвенел о хрусталь бокала, и звук странным образом перекликнулся с тем, что ещё час назад издавал разбивающийся шар. Я подошёл к окну, оставив на полу осколки. Уборщица придёт позже. Пусть видит последствия моей «бесчеловечности».

Мысленно я перебирал сегодняшний день. Провал переговоров с упрямыми немцами, которые считали свои технологии золотыми. Дебилы. И эта истерика Анны — финальный аккорд в симфонии беспросветной скуки.

А потом она вошла.

Софья Миронова. Даже имя было каким-то... пыльным. Провинциальным.

Я помнил её с точностью до мельчайших деталей, что уже было странно. Обычно лица таких отчаявшихся кандидаток сливались в одно серое пятно. Но её — нет.

Промокшее, дешёвое пальто. Платье, которое висело на ней, как на вешалке. Туфли, из которых сочилась грязная вода прямо на паркет за три тысячи евро квадрат. И лицо. Бледное, без косметики, с такими синяками под глазами, что казалось, она не спала неделю. Но не это цепляло.

Цепляли глаза. Серые, как мокрый асфальт. В них не было ни страха, ни подобострастия, когда она вошла и увидела сцену с Анной. Было другое — усталая, почти клиническая констатация факта: «Ага, вот он, ад. Как и ожидалось».

А потом, когда она сказала эту фразу: «Потому что я не буду швырять в вас хрустальные шары»... В её голосе прозвучал не вызов даже. Что-то более интересное. Равнодушие. Она не пыталась понравиться. Она просто сообщала факт: я не буду устраивать истерик. Как робот, озвучивающий свою техническую характеристику.

«Мне нужны деньги. Вы их даёте».

Честно. Нагло. Цинично. Как будто она сняла с себя последнюю оборванную ниточку приличия и бросила её мне в лицо. Большинство в её положении начинало бы мямлить про «мечту работать в сильной компании» и «бесценный опыт». А эта... эта была готова признаться в своей продажности с первого взгляда. Это было почти refreshing. Как глоток ледяной воды после сладкого вина.

Я сделал глоток виски, чувствуя, как тепло растекается по груди. «Расходный материал», — назвал я её. И она согласилась. Кивнула. Без возмущения. Как будто я озвучил её должностную инструкцию.

«Этот шар... Он был дорогим?»
«Очень».
«Жаль».

Что она имела в виду? Жаль, что он разбился? Или жаль, что не попал в меня? В её голосе я не уловил ни ехидства, ни злорадства. Была какая-то плоская констатация. Как будто она сообщала, что на улице дождь.

Я допил виски и набрал номер Марка.

— Что, опять кого-то уволил? Слышал, в лифте кто-то рыдал на всю шахту, — голос друга звучал издевательски-весёлым.

— Освободил вакансию, — поправил я сухо. — И нашёл замену.

— Серьёзно? Кто на этот раз? Студентка-манекенщица, мечтающая о принце? Или карьеристка-стерва?

— Ни то, ни другое. Серая мышь. Насквозь мокрая и отчаянно нуждающаяся в деньгах.

Марк засмеялся.
— Идеально! Молчит и работает. Наконец-то ты стал практичен. Сколько дашь ей? Месяц? Два?

Я закурил, глядя на огни города. Что-то щекотало внутри. Скука отступила, уступив место странному, давно забытому чувству — любопытству. Не к человеку. К феномену.

— Она сказала, что за мою зарплату можно потерпеть и не такое, — произнёс я, выпуская дым кольцами.

— Ого. Циничная тётка. Нравится мне это.

— Она не циничная, — неожиданно для себя возразил я. — Она... честная в своей продажности. Как голая проводка. Никакой изоляции.

— Опасная штука — голая проводка, — философски заметил Марк. — Может и током ударить.

— Её? — я фыркнул. — В ней нет никакого «тока». Только холодная, расчётливая покорность. Она не будет строить глазки. Не будет ныть. Не будет ожидать ничего, кроме денег на счёт в конце месяца. Она — идеальный бездушный механизм.

На другом конце провода повисла пауза.
— Знаешь, что мне это напоминает? — наконец сказал Марк. — Пари.

Моё сердце на секунду замерло, а потом забилось чаще. Старый, почти забытый азарт проснулся где-то глубоко в груди.

— Какое пари? — спросил я, хотя уже прекрасно понимал, о чём он.

— Ты же сам постоянно твердишь, что все женщины продажны. Что у каждой есть цена. Вот твоя новая «проводка» только что подтвердила эту теорию. Она буквально сказала тебе свою цену — твою зарплату.

— И что? — я притворился, что не понимаю.

— Друг мой, да это же чистейший эксперимент! — голос Марка зазвучал азартно. — Она продала тебе своё время и покорность. Но ведь продажность — понятие растяжимое. Что, если её цена на самом деле выше? Что, если за правильную «надбавку» она продаст что-то ещё? Свою гордость, например. Или... себя.

— Ты предлагаю мне купить её? — я сделал вид, что возмущён, хотя внутри всё уже закипало от предвкушения.

— Я предлагаю тебе доказать свою же теорию! Ты же уверен, что все женщины — проститутки в душе, только одни торгуют телом, другие — иллюзиями. Так докажи. Соблазни её.

Я засмеялся. Сухо, беззвучно.
— Это даже пари не стоит. Она падёт за неделю. Посмотри на неё — она голодна. В прямом и переносном смысле. Я покажу ей немного «заботы», пару дорогих подарков, свожу в ресторан, куда такие, как она, не попадают никогда — и всё. Она будет моей. Это слишком легко.

— Вот поэтому и стоит поспорить! — настаивал Марк. — Ставлю свой новый «Астон-Мартин», что она не сломается за месяц. Что в ней есть какой-то стержень, который не купить.

Мой взгляд упал на осколки хрусталя на полу, сверкавшие в свете настольной лампы. Я вспомнил её взгляд. Усталый. Пустой. Готовый на всё.

— Она сказала «жаль» про этот шар, — вдруг произнёс я вслух, сам не понимая, зачем.

— Что?
— Ничего. Ладно. Пари так пари. Мой «Бентли» против твоего «Астона». Месяц. Я делаю её своей. А ты прощаешься с машиной.

ГЛАВА 3. СОФИЯ. ПЕРВЫЙ КРУГ

Семь утра. Я стояла перед дверью его приёмной ровно за пять минут. На этот раз автобус не подвёл. Я подвела себя. Отражение в полированном металле лифта было чуть лучше вчерашнего: сухое платье, волосы, убранные в тугой, строгий пучок, минимум тонального крема, чтобы скрыть синеву под глазами. Я выглядела, как старательная ученица, явившаяся на экзамен. Именно этого я и добивалась. Никакой индивидуальности. Только функционал.

В руках я сжимала термос. Не просто так. Вчера, ложась спать в своей каморке в коммуналке (соседка за стенкой, как обычно, скандалила с мужем), я перечитала все, что нашла о нём. Не статьи о бизнесе, а крохи в светской хронике. Одна светская львица в инстаграме обмолвилась: «Артем Серебряков пьёт кофе только определённым образом: 82 градуса, две капли молока. Малейшая ошибка — и он вас просто не заметит, как неудачную деталь интерьера».

82 градуса. Я потратила полчаса, изучая, как работает наш древний электрочайник. Экспериментировала с временем нагрева и количеством холодного молока. Убила пачку дешёвого кофе «для офиса», пока не добилась температуры, которую показывал кухонный термометр, одолженный у той же соседки. Готова была ненавидеть этот напиток всей душой.

Я вошла. Кабинет был пуст, но свет уже горел. Ощущение было странное — как проникнуть в логово зверя, пока он спит. Воздух всё ещё пахло хвоей из дорогого освежителя и едва уловимо — его парфюмом. Что-то древесное, холодное, с намёком на дым. Я осторожно поставила термос на край его монструозного стола, рядом с компьютерным монитором. Убрала в ящик своего, ещё пустого стола разбросанные осколки хрусталя в пластиковом конверте — видимо, уборщица собрала, но не выбросила. Села и замерла, положив руки на колени, как на уроке.

Ровно в семь ноль-ноль дверь из личного кабинета открылась. Он вошёл. Не в костюме, а в чёрных тренировочных брюках и простой серой футболке, обтягивающей мощный торс. Мокрые от душа волосы были взъерошены. Он пах свежестью, мылом и той же холодной древесиной. Я вскочила, как по команде.

— Здравствуйте, господин Серебряков.
Он лишь кивнул, даже не взглянув, прошёл мимо к своему столу. Увидел термос. Остановился.

— Это что?
— Кофе, — выдавила я. — Как вы... указали.

Он взял термос, открутил крышку-чашку. Пара не было. Я рассчитала так, чтобы как раз к его приходу температура была идеальной. Он поднёс чашку к губам, сделал небольшой глоток. Его лицо ничего не выразило. Но он не отставил чашку. Сделал ещё один глоток. Поставил на стол.

— График на день, — сказал он вместо «спасибо» или «неплохо». Его голос был с утра немного хриплым. От этого он звучал... опаснее.

Я кинулась к своему компьютеру, который уже был включён. Распечатала составленное в шесть утра расписание. Поднесла ему. Он пробежал глазами.

— Перенесите совещание с «Волго-сталью» на десять. И уберите этот ланч с дочкой Новикова. Скажите, что экстренно улетаю.

— Куда вы улетаете? — спросила я по инерции, всё ещё в плену иллюзии, что секретарша должна знать такие вещи.

Он медленно поднял на меня глаза. В них не было гнева. Было удивление. Как будто стул заговорил.
— Это не ваше дело, Софья. Ваше дело — написать письмо с извинениями и придумать убедительную причину. А там, — он махнул рукой в сторону его кабинета, — лежит папка с жёлтой этикеткой. Принесите.

Я почувствовала, как кровь ударила в лицо от стыда. «Не ваше дело». Функционал. Я молча развернулась и пошла в его кабинет. Это была святая святых. Огромная комната с панорамными окнами, дизайнерским диваном из черной кожи, стеллажами с книгами, которые, казалось, никогда не открывались, и пустым, идеально чистым столом. Папка с жёлтой этикеткой лежала на краю. Я взяла её. И мой взгляд упал на полку рядом.

Там, среди массивных томов по экономике, стояла хрустальная сова. Та самая, разбитая. Кто-то — видимо, он сам — собрал осколки и склеил её. Но не старательно, а как будто нарочно, оставив грубые швы из прозрачного клея, через которые проглядывали сколы. Она была уродливой, кривой, но целой. Как памятник чьему-то провалу.

— Задержка, — раздался его голос за спиной. Я вздрогнула и обернулась. Он стоял в дверях, опираясь о косяк, и наблюдал за мной. — Вас что-то заинтересовало?

— Нет, — быстро сказала я, протягивая папку. — Это она?

Он взял папку, его пальцы слегка коснулись моих. Прикосновение было быстрым, холодным и обжигающим одновременно.
— Нет. Вы смотрели на сову. Жалко её?
Я не знала, что ответить. Правда была опасной.
— Мне жаль, что вещь сломана. Её уже не восстановить.

Он улыбнулся. Не доброй улыбкой. Усмешкой хищника, который слышит, как трещит кость.
— Её и не нужно восстанавливать. Пусть напоминает. Всему есть своя цена. И эта сова заплатила свою, став памятником чьей-то глупости.

Он повернулся и ушёл, оставив меня в центре его кабинета с тяжёлым чувством, что речь шла не только о хрустальной птице.

День превратился в бесконечный поток мелких, унизительных поручений. «Софья, найдите контакт министра... нет, не этого, того, что был три года назад». «Софья, закажите обед, но без глютена, лактозы и совести повара». «Софья, этот шрифт в презентации режет глаза. Переделайте. Все тридцать слайдов».

Я молчала. Кивала. Делала. Кофе в термосе заканчивался к десяти, и я, заметив это, пошла на общую кухню, чтобы сделать новый. Пока кипятила воду, в кухню зашла девушка из отдела маркетинга — яркая, пахнущая дорогими духами, с идеальным маникюром. Она оценивающе посмотрела на меня.

— О, новенькая! Ты к Серебрякову?
Я кивнула, отмеряя молоко пипеткой (да, я купила пипетку).
— Бедняжка, — с искренним сочувствием протянула она. — Держись. Он сжигает секретарш, как спички. Особенно таких... скромных.

Она явно имела в виду «забитых и некрасивых».
— Я просто работаю, — без интонации ответила я.
— Работаешь, — фыркнула она. — Слушай, хочешь лайфхак? Не смотри ему в глаза. И никогда не спорь. Он ненавидит, когда ему перечат. Анна вчера попробовала — и ты видела результат.

ГЛАВА 4. АРТЕМ. ПЕРВАЯ ЛОВУШКА

Кристина ждала в «Турандоте», как и обещала. В том самом чёрном платье, которое действительно сводило с ума. Оно облегало каждый её изгиб, обещая и скрывая одновременно. Она встретила меня томным взглядом и ядовитым: «Я думала, тебя опять затянули срочные дела».

Я поцеловал её в щёку, уловив аромат её духов — тяжёлый, цветочный, удушающий. Раньше он меня возбуждал. Теперь лишь напоминал, что я здесь по привычке. По инерции. Потому что так принято: у Артема Серебрякова должна быть на руке самая эффектная женщина в городе. Кристина идеально подходила на эту роль. Красивая, пустая, жадная. И главное — предсказуемая.

— Срочные дела всегда, — ответил я, откидываясь на спинку стула. — Но для тебя я нашёл окно.

Она улыбнулась, польщённая. Её нога под столом нашла мою. Я не отодвинулся. Играл свою роль.

Пока она болтала о новой коллекции какого-то итальянского кутюрье и о сплетнях из светской тусовки, я думал о другом. О серой мышке в своей приёмной. О том, как она сегодня вскочила, когда я вошёл. Не от страха, а от вышколенной готовности. Как робот.

Но не всё было роботизированным. Я видел, как она покраснела, когда я застал её у полки с совой. Видел вспышку стыда, когда отчитал её за лишний вопрос. Она пыталась скрыть эмоции под маской безразличия, но трещины были видны. И это было… интересно. Как наблюдать за тем, как тонкий лёд на луже трещит под солнцем.

«Кофе был приемлемым», — сказал я ей. И увидел, как её плечи чуть расслабились. Микроскопическое облегчение. Она ждала одобрения. Значит, она вкладывала в это усилие. Значит, ей было не всё равно. Уже что-то.

— Ты меня совсем не слушаешь! — капризный голос Кристины выдернул меня из размышлений.
— Извини. Устал. — Я сделал глоток вина.
— От своей новой секретарши? — она хихикнула. — Марк говорил, она какая-то… серая. Как мышь.

Я почувствовал неожиданный укол раздражения. Кристина не имела права её обсуждать. Она была расходным материалом, да. Но моим.
— Марк слишком много болтает, — сухо заметил я. — А она выполняет свою работу. Молча. В отличие от предыдущих.

— Ну, молчание — это, конечно, преимущество, — протянула Кристина, играя вилкой. — Но, Артем, она же… ну, на неё даже смотреть неприятно. Такая забитая. Тебе не скучно?

Нет. Как ни странно, не скучно.
— Она не для того, чтобы на неё смотреть. Она для того, чтобы работала.

Кристина закатила глаза, но отступила. Она знала границы. По крайней мере, пыталась их знать.

Позже, уже в её квартире с видом на Москва-Сити, когда она пыталась оживить нашу умирающую страсть всевозможными ухищрениями, я снова думал о Софье. О том, как она будет завтра. Примет ли брошь? Если примет — значит, путь к её «цене» открыт. Она уже приняла первую плату. Значит, согласна на условия.

Кристина что-то говорила, что-то обещала шёпотом. Я механически отвечал на её ласки, думая о другом. О пари. О том, как будущую победу — её покорность, её тело, её сломанную гордость — я брошу к ногам Марка, как доказательство своей правоты. Бентли против Астона. Справедливый обмен.

Но почему-то эта мысль не грела так, как должна была. В ней была пустота. Как в этом самом дорогом вине, которое мы пили за ужином — вкусное, но не дающее никакого удовольствия.

Утром я зашёл в офис раньше неё. На её столе лежала бархатная коробка. Открытая. Пустая. Брошь исчезла. На столе лежала записка, написанная аккуратным, школьным почерком: «Спасибо. С.М.»

Всего два слова. Ни восторга, ни смущения. Просто «спасибо». Как будто я передал ей папку с документами, а не драгоценность. Никаких намёков, что она польщена. Никакого взгляда исподтишка. Сухая, деловая благодарность.

Это… вывело из равновесия. Я ожидал смущения, заискивания, может, даже попытки отказаться. Но не этого ледяного, формального принятия. Как будто она взяла премию, прописанную в контракте.

Я смял записку и выбросил. Раздражение клокотало где-то глубоко. Она не играла по моим правилам. Она их игнорировала.

Когда она вошла ровно в семь, с новым термосом кофе, я уже сидел за своим столом, делая вид, что погружён в отчёты. Она молча поставила термос, как и вчера, и села за свой стол, включив компьютер.

— Брошь понравилась? — не выдержал я, не поднимая головы.
— Она очень красивая, — её голос был ровным. — Спасибо ещё раз.

— Почему не надели?
В кабинете повисла пауза. Я поднял глаза. Она смотрела на экран, но её щёки слегка порозовели.

— Она не подходит к моему стилю, — наконец сказала она. — И… слишком ценная для офиса. Могут украсть.

Ложь. Чистейшей воды ложь. Она не надела её, потому что чувствовала, что это — крючок. Или потому что её убогое платье действительно не сочеталось с бриллиантами. Но факт оставался фактом: мой подарок был принят и немедленно спрятан с глаз долой. Как неудобная улика.

— Как знаете, — я пожал плечами, возвращаясь к бумагам, но внутри всё кипело. Нужен другой подход. Она не клюёт на блестяшки. Значит, у неё другая цена.

День прошёл в том же режиме: я сыпал поручениями, наблюдая за ней украдкой. Она работала с отчаяной сосредоточенностью загнанного зверя. Ни одной ошибки. Ни одного лишнего слова. Она была идеальным механизмом. И это бесило меня всё больше.

После обеда мне позвонил Марк.
— Ну что, как наша «несгибаемая»? Уже подарил ей машину?
— Подарил брошь. Она сказала «спасибо» и убрала в сумку. Как премию.
Марк рассмеялся.
— Ох, не по плану. Может, она просто умнее, чем кажется? Чует подвох?
— Не может она ничего чуять. У неё одно на уме — деньги на лечение сестры. — Я вспомнил запись в её досье, которую мне прислал отдел кадров. Диабет, инвалидность, дорогостоящие препараты. Вот её больное место. Не бриллианты. Деньги. Настоящие, живые деньги.
— Так действуй через это, — посоветовал Марк. — Создай ситуацию, где ей понадобится твоя помощь. Финансовая. Но не давай просто так. Пусть попросит. Унизится.

Мысль была гениальной в своей подлости. Да. Пусть попросит. Пусть сама протянет руку за помощью. А я протяну её… но за определённую плату. Не деньгами. Чем-то более ценным.

ГЛАВА 5. СОФИЯ. ПРОВЕРКА НА ПРОЧНОСТЬ

Такси ждало во дворе моего дома ровно в восемь тридцать. Чёрный, приземистый Mercedes с тонированными стёклами, выглядевший здесь, среди облупившихся хрущёвок и разбитых детских площадок, как космический корабль, приземлившийся на свалке. Водитель в чёрной форме и перчатках молча открыл мне дверь. От него пахло дорогим автомобильным освежителем и чем-то ещё — стерильной чистотой, абсолютно чуждой этому месту.

Я села, чувствуя себя нелепо в своём единственном осеннем пальто и с той самой бархатной коробкой в сумке. Брошь я не надела. Она лежала на дне, тяжёлая, как обвинение. Я везла её, чтобы после больницы заскочить в ломбард. Мысли о том, чтобы оставить её себе, даже не возникало. Это был аванс, на который я не подписывалась.

Но поручение меня пугало. Больница. Онкоцентр. Словно злой рок подкидывал мне именно то, чего я боялась больше всего. Хотя Алиса болела другим, сам запах антисептика, вид белых халатов сводили меня с ума. Это была территория моей личной войны, куда он, Серебряков, вторгался со своим деловым поручением.

Водитель молчал всю дорогу. Я смотрела в окно на мелькающие улицы, пытаясь унять дрожь в руках. Это просто работа. Просто документы. Съездить, передать, уехать.

Онкоцентр на Каширке встретил нас серым, безликим зданием и потоком людей с лицами, на которых жизнь оставила неизгладимые следы — страха, надежды, апатии. Я нашла указанный кабинет, 412. Профессор Иванов. Дверь была закрыта. Я постучала.

— Войдите!

За столом сидел немолодой мужчина в очках, он смотрел на меня с ожиданием.
— Я от Артема Серебрякова, — сказала я, чувствуя, как нелепо звучит это имя в казённых стенах. — Привезла документы.

Он удивлённо поднял брови.
— Какие документы? Мистер Серебряков договорился о консультации. Для вашей сестры, если не ошибаюсь.

Мир накренился. В ушах зазвенело.
— Что? Нет… я здесь, чтобы передать вам бумаги по проекту «Нева»…

Профессор покачал головой, и в его глазах появилось понимание, смешанное с жалостью.
— Дорогая, здесь нет никаких бумаг. Ваш работодатель записал вас и вашу сестру на приём ко мне. На полноценное обследование. У меня лучшая команда эндокринологов в городе.

Я прислонилась к косяку, чтобы не упасть. Воздух вырвался из лёгких, словно меня ударили в живот. Это была не ошибка. Это была ловушка. Хитрая, изощрённая, расчётливая. Он узнал про Алису. Играл на самом больном.

— Я… я не могу, — прошептала я. — Это слишком дорого.

— Для вас — бесплатно, — мягко сказал профессор. — Все расходы господин Серебряков взял на себя. Он проявил редкую заботу о сотруднике.

Заботу. Слово обожгло, как кислота. Это была не забота. Это была демонстрация силы. Смотри, мол, я могу купить тебе самое дорогое — здоровье твоей сестры. А что можешь дать ты?

— Мне нужно… подумать, — выдавила я, уже отступая к двери.
— Приём назначен на послезавтра, десять утра, — профессор протянул мне визитку. — Подумайте. Но, честно говоря, думать не о чем. Это шанс.

Я вышла в коридор, сжимая визитку так, что бумага впилась в ладонь. В глазах стояли горячие слёзы бешенства и беспомощности. Он выискал моё слабое место и нажал на него, даже не моргнув. И сделал это под видом благодеяния. Самый страшный вид подлости — когда тебе подносят отравленный дар и ждут благодарности.

Такси ждало там же. Я молча села, уткнувшись лицом в окно. На этот раз слёзы текли молча, оставляя солёные полосы на щеках. Я ненавидела его. Ненавидела всей душой, каждым фибром своего существа. Но больше всего я ненавидела себя за то, что внутри, под этой ненавистью, шевелился мерзкий, предательский червь надежды. А что, если?.. Лучшие врачи. Бесплатно. Шанс для Алисы.

Я заставила водителя остановиться у первого же крупного ювелирного магазина. В ломбарде, куда я зашла, оценивающий с лупой в глазе долго разглядывал брошь, покручивал, щёлкал по бриллиантам.
— Хорошая вещь. Не масс-маркет. Отдадим за восемьдесят.
— Восемьдесят тысяч? — уточнила я, чувствуя, как сердце ёкает.
— Нет, дорогая, восемьсот. Стоимость работы и камней. Но у нас ставка семьдесят процентов от оценочной. Так что пятьсот шестьдесят. Берёшь?

Пятьсот шестьдесят тысяч. Сумма, о которой я могла только мечтать. Полгода моей зарплаты у Серебрякова. Два курса тех самых капельниц. Я машинально кивнула, подписала бумаги. Мне выдали пачку хрустящих купюр. Я сунула их в самую глубь сумки, и они жгли там, как украденные.

Вернувшись домой, я заперлась в комнате. Селиконовая карточка лежала на столе рядом с деньгами. Два предложения. Два крючка. Принять помощь — значит, признать свою слабость, дать ему власть надо мной. Воспользоваться деньгами от продажи его подарка — значит, стать вороватой служанкой, распродающей хозяйские дары.

Я позвонила Алисе. Она была в хорошем настроении, говорила, что сегодня держала сахар в норме.
— Сонь, а что у тебя? Голос какой-то странный.
— Всё хорошо, рыбка. Просто устала. Слушай, а если бы был шанс попасть к супер-врачу, самому лучшему… ты бы пошла?

На другом конце провода повисла тишина.
— Это очень дорого, да? Не надо, Сонь. Я справлюсь. Ты и так слишком много на меня работаешь. — Её голос дрогнул.

Моё сердце разорвалось. В её «не надо» я услышала не отказ, а страх меня обременить. Она, в свои девятнадцать, уже научилась быть благодарной за крохи.
— Ничего не решено, ладно? Просто спросила.

Положив трубку, я уставилась в стену. Ненависть к Серебрякову бушевала во мне, но была бесполезной. Как злость на ураган. Он был стихией. Сильной, безжалостной, способной дать и забрать всё.

На следующий день я пришла на работу с пустой сумкой. Броши в ней не было. Деньги лежали дома, зашитые в старую подушку. Я молча поставила ему кофе, села за свой стол. Руки не дрожали. Внутри была ледяная пустота после вчерашней бури.

Он вышел около десяти. Взглянул на меня — оценивающе, как всегда.
— Задание выполнили? — спросил он, делая вид, что не знает.
— Выполнила, — ответила я, глядя в экран. — Никаких документов передано не было. Профессор Иванов ждёт меня с сестрой послезавтра в десять. Это что, новый способ проверить мою исполнительность, господин Серебряков?

ГЛАВА 6. АРТЕМ. ВЗЛОМ

Она не пришла на приём.

Десять часов утра. Одиннадцать. Я сидел в кабинете, уставившись на телефон, который молчал. Профессор Иванов позвонил в полдень, вежливо поинтересовавшись, не случилось ли чего. «Пациентка не явилась». Я отбрил его каким-то деловым предлогом, но внутри всё закипало. Глухое, яростное кипение.

Она отказалась. Маленькая, серая, промокшая мышка отказалась от лучшего шанса для своей сестры. Во имя чего? Гордости? Глупой, никому не нужной гордости нищей девчонки, которая даже нормальное пальто себе позволить не может?

Я в ярости сгреб со стола все бумаги. Они разлетелись по кабинету белым облаком. Я ждал её звонка. Ждал униженной просьбы, слёз, мольбы. Рассчитывал на это. В этом был весь смысл — заставить её просить. Унизиться. Признать его власть.

А она просто... не пришла.

В четыре дня она появилась в офисе. Спокойная, бледная, с теми же пустыми глазами. Она молча прошла к своему столу, включила компьютер, как будто ничего не произошло.

Я не выдержал. Распахнул дверь кабинета.
— Войдите.

Она поднялась и вошла, остановившись на почтительном расстоянии. Её поза была безупречно подчинённой, но в ней чувствовалась какая-то стальная пружина. Она не боялась. Или сделала вид, что не боится.

— Где вы были сегодня утром? — мой голос прозвучал тише, чем я планировал. От этого стало ещё опаснее.
— У врача, господин Серебряков.
— Не у того врача.
— У того, которого я могу себе позволить, — она посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде не было вызова. Была усталая правда. — Мы с сестрой справляемся сами. Благодарю за предложение, но помощь не требуется.

«Справляемся сами». От этих слов что-то ёкнуло у меня внутри. Не злость. Что-то другое. Что-то вроде... уважения. Проклятого, нежеланного уважения.

— Вы продали брошь, — констатировал я. Не вопрос. Уверенность.
Она не опустила глаза.
— Да. Она была слишком дорогим подарком для секретарши. Я сходила в ломбард.
— И? — я подошёл ближе, нарушая дистанцию. Она не отступила. — Полученных денег хватит на оплату профессора Иванова?
— Нет, — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Но их хватит на хорошие препараты на несколько месяцев. Этого достаточно.

«Этого достаточно». Она отказывалась от золотой жилы в пользу крох. Из принципа. Из какой-то идиотской, необъяснимой принципиальности.

— Вы глупы, — выдохнул я. — Вы ставите свою гордыню выше здоровья сестры.
— Не гордыню, — она вдруг повысила голос, и в нём впервые прозвучала настоящая, живая эмоция — ярость. — Свободу. Я не хочу быть вашим... вашим должником. Я не хочу, чтобы у вас была надо мной власть. Потому что вы воспользуетесь ею. Вы уже показали, как.

Она дышала порывисто, её грудь вздымалась под дешёвой тканью блузки. Её глаза горели. Она была прекрасна в этот момент. Совсем не серая. Опалённая, живая, яростная.

Мой гнев внезапно испарился, сменившись чем-то острым, жгучим и совершенно новым. Желанием не сломать её. Желанием... завладеть этой яростью. Приручить этот огонь.

— Вы ошибаетесь, — тихо сказал я. — У меня уже есть над вами власть. Я ваш работодатель. Я плачу вам. И вы терпите всё, что я говорю и делаю, именно поэтому. Так какая разница — добавить к этому ещё один пункт?

— Разница в том, что работа заканчивается в семь вечера, — прошептала она. — А долг — никогда.

Мы стояли так близко, что я чувствовал исходящее от неё тепло. Запах дешёвого мыла, кофе и чего-то неуловимого, чисто женского. Она смотрела на меня, не мигая, и в её глазах я читал не только ненависть. Там был страх. И любопытство. Чёрт возьми, любопытство.

Инстинкт подсказывал надавить, пригрозить увольнением. Но я понимал — это не сработает. Она уйдёт. И это... было неприемлемо. Пари проиграно. Чёрт с ним, с пари. Мне было не всё равно.

— Хорошо, — неожиданно для себя сказал я, отступая. — Отказывайтесь. Ваше право. Но помните — предложение остаётся в силе. Дверь открыта. Когда надоест бороться с ветряными мельницами... вы знаете, где меня найти.

Я повернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Услышал, как она вышла, тихо закрыв дверь.

Я простоял у окна до темноты, наблюдая, как зажигаются огни. Она взломала мой сценарий. Вместо того чтобы сломаться, она укрепилась. Вместо того чтобы просить, она продала мой подарок и купила себе отсрочку.

Марк позвонил вечером, усмехаясь.
— Ну что, твоя мышка оказалась с титановым позвоночником? Бентли готов к перегону?
— Заткнись, — буркнул я без злобы. — Игра ещё не окончена.
— Для тебя — уже да, — засмеялся он. — Ты вляпался, друг. По самые уши.

Он положил трубку. А я остался наедине со своей мыслью, которая уже перестала быть мыслью, а стала навязчивой, неотступной реальностью: Она не такая, как все.

Нужен был новый план. Более тонкий. Более личный. Она не брала деньги и власть. Может, возьмёт что-то другое? Внимание? Заботу? Или... просто желание, настолько сильное, что оно сломает все её барьеры?

На следующий день я не стал давать ей унизительных поручений. Я вызвал её в кабинет и протянул папку с реальным, сложным заданием — анализом отчётности потенциального партнёра. Работа для финансового аналитика, а не для секретарши.

— Мне нужен непредвзятый взгляд, — сказал я. — Вы не связаны со мной деловыми интересами. Посмотрите цифры и скажите, что думаете. Честно.

Она взяла папку с недоверием, но в её глазах мелькнул интерес. Умный, живой интерес. Она кивнула и ушла.

Весь день она просидела, уткнувшись в бумаги и экран, иногда что-то бормоча себе под нос, делая пометки. Я несколько раз выходил и видел, как она, увлечённая, даже не замечает меня. Она грызла карандаш, хмурила брови — и была чертовски привлекательна в этой сосредоточенности.

К концу дня она вошла с папкой в руках. Её глаза горели.
— Здесь нестыковка, — она положила передо мной распечатку с выделенными цифрами. — Их валовая прибыль растёт, а чистая падает непропорционально. Смотрите, эти расходы... они завышены минимум на 15%. И вот здесь — явные признаки откатов.

ГЛАВА 7. СОФИЯ. ПРИЗНАНИЕ В БЕССИЛИИ

После того анализа цифр всё изменилось. Он перестал сыпать на меня мелкими, унизительными поручениями. Вместо этого на моём столе стали появляться настоящие задачи: проверить контракт, составить сравнительную таблицу поставщиков, подготовить выжимку по рынку. Работа, которая требовала ума, а не покорности. И это было... страшно.

Потому что это значило, что он видит меня. Не как функцию, а как человека, который может думать. И я не знала, что опаснее — его презрение или его внимание.

С деньгами от броши я купила Алисе лекарства. Она смотрела на коробки с немецкими названиями широко раскрытыми глазами.
— Сонь, это же... Откуда?
— Премия, — соврала я, целуя её в макушку. — Хорошо поработала.
Она обняла меня, и её тонкие руки сжали так сильно, как только могли. «Спасибо». Это «спасибо» горело на моей совести ярче любого обвинения.

Я пыталась ненавидеть его. Но ненависть уплывала, как песок сквозь пальцы. Как можно ненавидеть того, кто даёт тебе шанс проявить себя? Кто смотрит на твою работу и говорит: «Хорошо»? Не «приемлемо». «Хорошо».

А потом был тот вечер.

Деловой ужин с важными китайскими инвесторами. Мне велели присутствовать для протокола и ведения записей. Я надела своё единственное «вечернее» — тёмно-синее платье-футляр, купленное пять лет назад на выпускной. Оно всё ещё сидело, подчёркивая то, что можно было назвать фигурой, если быть щедрой на комплименты.

Он увидел меня и на секунду замер. Его взгляд — быстрый, оценивающий — скользнул от каблуков до собранных в низкий пучок волос. В его глазах не было насмешки. Было... одобрение. Лёгкий кивок. И от этого внутри всё ёкнуло тёплым, предательским спазмом.

На ужине я сидела чуть поодаль, стараясь быть невидимой, записывая ключевые моменты. Он был блестящ. Харизматичен, остроумен, беспощадно точен в аргументах. Я наблюдала за ним, за тем, как он владеет вниманием комнаты, и понимала пропасть между нами. Он родился, чтобы повелевать. Я — чтобы выживать.

Китайцы оказались коварны. После третьего тоста их глава, пожилой мужчина с хитрыми глазами, начал настойчиво предлагать «дополнительную культурную программу» для господина Серебрякова. Подразумевая девушек. Дорогих, красивых, умеющих угождать.

Артем улыбался, но в его улыбке появилась опасная сталь.
— Благодарю, но у меня уже есть всё необходимое для вечера, — он сказал это, и его взгляд на секунду задержался на мне. Не пристально. Мимоходом. Но этого было достаточно.

Китаец проследил за его взглядом. Усмехнулся, поняв «намёк».
— А, понимаю. Ваш вкус... своеобразный. Скромный цветок.

Мои щёки вспыхнули. Я опустила глаза в тарелку, желая провалиться. Я была «скромным цветком». Дешёвой альтернативой. Унизительной благодарностью за счёт фирмы.

После ужина, когда мы вышли на ночную, прохладную улицу, его водитель подал машину. Он открыл мне дверь.
— Садитесь. Я вас отвезу.

— Я могу на метро...
— Садитесь, Софья.

В его голосе не было места для возражений. Я села. Салон пахло кожей, его парфюмом и тишиной. Он сел рядом, откинулся на сиденье, закрыл глаза. Усталость, которую он не показывал при других, легла тенями на его лицо.

Машина тронулась. Молчание было густым, неловким.
— Простите за то замечание, — вдруг сказал он, не открывая глаз. — Он хам. Не обращайте внимания.
— Всё в порядке, — пробормотала я, глядя в тёмное окно. — Он просто констатировал факт.
— Какой факт? — он открыл глаза и повернулся ко мне. В темноте салона его лицо казалось высеченным из мрамора.
— Что я... не дотягиваю до уровня «культурной программы».

Он рассмеялся. Коротко, беззвучно.
— Вы несёте чушь. Вы были единственным адекватным человеком за тем столом. Вы слушали. Вы понимали суть. Они — просто шум.

От его слов стало тепло. Опасно тепло.
— Я просто записывала...
— Вы не «просто» записывали. Вы ловили подтекст. Я видел, как вы нахмурились, когда Лоу начал говорить о процентных ставках. Вы что, разбираетесь в финансах?
— Немного, — призналась я. — У меня второе образование, экономическое. Заочное.
— Заочное, — повторил он. — Почему не устроились экономистом?

Потому что на это нужны связи, деньги на взятки, дорогая одежда и уверенность, которой у меня нет, хотелось выкрикнуть. Но я сказала:
— Не сложилось.

Он смотрел на меня, и в его взгляде было не привычное холодное любопытство, а что-то более глубокое. Понимание.
— Вы постоянно делаете выбор в пользу другого человека, да? Сначала сестра. Теперь... работа, которая не соответствует вашим способностям.

— У меня нет выбора, — вырвалось у меня с горькой прямотой. — Выбор — роскошь. У меня есть только необходимость.

Он замолчал. Машина ехала по ночному городу, и огни проносились за окном, как падающие звёзды.
— А что, если бы он был? — тихо спросил он. — Выбор. Что бы вы выбрали?

Я закрыла глаза. Разрешила себе на секунду помечтать вслух. Быть слабой. Всего на секунду.
— Тишину, — прошептала я. — Просто тишину. Чтобы не бороться каждую минуту. Чтобы не считать копейки до зарплаты. Чтобы не бояться звонков из больницы. Чтобы... перестать быть расходным материалом.

Последние слова сорвались с губ сами, сырые, обнажённые. Я очнулась и с ужасом посмотрела на него. Я сказала слишком много. Показала своё дно.

Он не ответил. Он протянул руку и... выключил свет в салоне, погрузив нас в полумрак, нарушаемый только мельканием уличных фонарей. Не прикоснулся ко мне. Просто дал мне укрыться в темноте от собственного стыда.

— Мы все в чём-то расходный материал, Софья, — его голос прозвучал в темноте странно устало. — Я — для акционеров. Для имиджа. Для бесконечной игры. Иногда я смотрю на свою жизнь и вижу только... идеально отполированную пустоту.

Я не ожидала такого. Признания. От него. В мою сторону била такая волна одиночества, что я физически почувствовала её холод. Могучий, прекрасный Артем Серебряков был так же одинок, как я. Просто его клетка была золотой.