Патология

Порог

Сегодня на улице проливной дождь — моя нелюбимая погода. Я ненавижу серость и мокрые дороги: приходится ехать не выше 60 километров в час и стоять в пробке. Ненавижу мокнуть, ибо чувствую себя бездомным котом, которого забрали домой и помыли дешевым шампунем от блох. От меня теперь пахло сыростью и мокрой тканью, привычный запах табака смыло дождем. В груди сдавливало, и все было таким мерзким. Даже люди. Они сновали туда-сюда: кто-то с черным зонтиком выбегал из главного корпуса, расстроенный внезапно оборвавшимися планами, кто-то радовался лужам и прыгал в новых резиновых сапогах, пока я с брезгливостью обходил их. Из спокойного мужчины я будто превращался в угрюмого пьяного мужика, валяющегося под забором. Никого не беспокоишь, но все тебя сторонятся. Пусть никто так не делал, но что-то мне подсказывало, что вид у меня был похожий — я забыл с утра побриться и не выспался. Легкая щетина обрисовала очерченные скулы, на которые почему-то заглядывались девушки. Под темными уставшими глазами залегли темные круги от недосыпа, который я старательно пытался глушить эспрессо. На душе было гадко.

— Кирилл Вадимович, — меня окликнул главный врач, Михаил Михайлович, открыв нараспашку окно и закурив, когда я проходил через отделение онкологии. По правде говоря, его ровные усы, которые шевелились всегда, когда он хотел сказать что-то, были смешными. У него были густые брови и подходящее под характер доброе лицо с темно-карими глазами бусинками.

— Я вас слушаю, — я ответил спокойно, хотя мне казалось, что в голосе скользит раздражение, и стряхнул с габардинового пальто капли воды, попавшие с крыши мне на плечи. Дождь заканчивался, но я слегка промок, пока шел от парковки до морга. Мой взгляд устремился на его уставшее лицо, я мысленно повел бровями. Он поправил наполовину седые волосы, замялся, коснувшись фонендоскопа, разрисованного динозаврами, и выкинул сигарету.

— Сегодня умер Коля.

Слова разбились о глухоту. Мне стоило бы изобразить боль? Мальчик болел онкологией: коллеги поведали его историю за куском торта в ординаторской. Я не зверь, но такие диагнозы давно перестали быть для меня трагедией — только строка в истории болезней и набор патоморфологических изменений. Мой холод возрос, когда я поступил в университет, где после стал преподавать гистологию: профессия требовала иметь стальную выдержку и уметь решать все с трезвой головой, не ведясь на чувства.

— Грустно. В любом случае, я каждый рабочий день вижу мертвых. Коля не исключение.

— Ну что ж вы так! — вскинув руками, огорченно ответил он. Я лишь пожал плечами.

— Работа не ждет, я пойду, если вы не возражаете.

— Да-да, конечно.

Окно с глухим стуком закрылось, я не обернулся и ускорил шаг, желая поскорее оказаться среди трупов и раковин, пропитанных хлоркой. В этом крыле было почти всегда тихо, эхо моих шагов отскакивало от стен. Ключи оказались в сухих ладонях быстрее, чем я подумал об этом. Рука сама потянулась к замочной скважине, дверь со скрипом отворилась. В предсекционной было не темнее, чем на улице, но тише. Я включил свет, который тут же принес векам неприятную боль, и прошел к шкафу. Пальто полетело мимо крючка — я устало выдохнул, перевесил. Дальше все происходило на автомате. Я вышел из предсекционной и прошел в узкий коридор, справа от меня — массивная дверь с едва заметной надписью «Секционная», слева — металлическая, с обвивкой по краям, выцветшего темно-синего цвета. Я толкнул ее плечом, она поддалась с тягучим вздохом, выпуская облако холодного сухого воздуха. Внутри горел тусклый свет, вдоль стен тянулись стеллажи с телами, накрытыми тонкими простынями. Я подкатил каталку, откинул борт и переложил тело, лёгкое, слишком лёгкое для подростка. Простыня сползла, открывая синеватое лицо с закрытыми глазами. Я накрыл его обратно и повез к выходу. Колёса противно скрипели. Из холодильника — в коридор, из коридора — в секционную, где на столе уже блестели инструменты. Работа начиналась.

— Добрый вечер всем, — я зашёл в тихую, заполненную студентами аудиторию с небольшим опозданием. Солнце после дождя лениво скользило по крашенным в молочно-белый цвет стенам и уставшим лицам. Кто-то в открытую спал, кто-то что-то рисовал — Мария. Она дернулась, когда я вошёл.
— Серебрякова, тетрадь предназначена для конспектирования лекций, не для рисования. Если вас тянет к искусству, купите альбом, — кто-то пустил смешок.
— Кирилл Вадимович, я рисую карандашом! — она резко вскинула голову, нахмурившись, и я встретился с взглядом зелёных глаз.
— Мне не принципиально, чем вы это делаете. Если при проверке тетрадей в конце пары я увижу ваши каракули, то буду вынужден поставить минус балл.
Мария недовольно цокнула, откинув назад прядь кучерявых огненных волос, закатила глаза, но рисунок всё-таки стёрла. Я открыл журнал.
— Тема сегодняшней лекции «Некроз и апоптоз: механизмы клеточной гибели».

Рыжая макушка на первой парте больше не двигалась.