Паук на снегу

1.

Вдоль оглушенных зноем улиц пыльные потоки воздуха лениво волочили за собой обрывки газет, пустые пачки из-под сигарет, мотки каких-то ниток, листву и прочий мусор. Молодой человек, выглядевший значительно моложе своих лет благодаря розовой невинности пухлых, позолоченных нежным пушком, щек и  выпуклой изумленности влажных каштанов глаз, прижимался к стене дома рядом с телефонной будкой, никак не решаясь оторваться от нее и преодолеть, наконец, перекресток. Ему было необходимо перебраться через улицу, но он не мог решиться, как бы половчей это сделать. С этими перекрестками всегда так, словно во время войны – открытое и простреливаемое пространство. И вроде не война, и опасности никакой нет, опять же – вроде, но вечный страх живет в душе, и никуда не исчезает. Проклятие, которое всегда с ним. До конторы рукой подать – вон она, окнами посверкивает, но, однако же, перерыв уже давно закончился, а он все еще смотрел на желанные окна издали, безнадежно опаздывал и потому нервничал. А что было делать? Разве  он виноват, что не в состоянии перескочить через эту проклятую улицу? «Я твой раб!» – бормотал он отпечатавшуюся в мозгу формулу. «Я твой раб!» Разве он знал тогда, что все будет именно так? Да что он знал и о чем думал? Ничто и ни о чем! Кроме одного: остаться в живых. Но, чем так жить, быть может, лучше было тогда умереть? Погибнуть, но остаться свободным? Может, оно и лучше, да, наверное, лучше, но где взять силы на это? Где набраться смелости? Откуда вообще берется смелость в трепетной, не привыкшей к противостояниям душе? Вопросы. И пока без ответов.

Бумага, точно жесть, скреблась о серые камни мостовой, и носилась туда-сюда с явными агрессивными намерениями. Почти на каждом обрывке газеты он различал символы своих бед и страхов – портреты человека с густыми мохнатыми бровями. Брови его были такими вразлет разлапистыми,  что больше походили на рога жука-оленя, которыми он пытался схватить, за что придется, очередную свою жертву, и было очевидно, что именно эта хищная забота являлась истинной причиной такой суетной его активности, а вовсе не ветер. Но, может быть, он зря себя накручивает? Что было, то было, чего уж теперь? Просто ветер, не ведая, кому подыгрывает, занялся приборкой, и надо включиться в его игру и постараться, и представить себе, что улицы становятся чище. Ну, конечно! Даже  мусор разбегается прочь, не желая иметь с ним, мохнатым, дела. А вот люди, как ни странно,  напротив, не ведая страха, сами липнут к нему, обладателю такой обаятельной, такой простой физиономии. Вы только посмотрите на него, милейший человек! Человек? Да разве... Ах, если бы он знал! Если бы только мог! Если бы посмел...

Он привычно увернулся от летевшей прямо в него сигаретной пачки и беззлобно плюнул ей вослед. «Полуденная Нива»! Здесь все курят эту идиотскую «Ниву». Еще бы! С такой-то рекламой и кизяк курить станут. Вот она, повсюду.

 Он пробежался глазами по огромным рекламным щитам, утыкавшим все обозримое пространство. Что-то угрожающее было в этой  армии металлических истуканов, какие-то тяжелые аллюзии они навевали, напоминая штурмовиков, изготовившихся к решающему броску. Желтыми шеренгами по синим плацам плакатов маршировали буквы:

             «Курите сигареты

             "ПОЛУДЕННАЯ НИВА» –

              Только эти сигареты

                        курит

              товарищ  Стингер»

              «Сигареты «Полуденная Нива»

              делают мужчин мужественнее,

              они приятны дамам и доступны

              для школьников.

                      Помните!

              С каждой затяжкой «Полуденной Нивой»

              вы приближаетесь к идеалу!»

              Курите только

              курите всегда

              С-И-Г-А-Р-Е-Т-Ы

              «Полуденная Нива»!

Точно, подумал он, все они горячечные. Желтая эпидемия, выборная  лихорадка.

А рядом – повсюду – портреты того, с мохнатыми бровями и обаятельной, простецкой улыбкой. Товарища Стингера.

               «Выборы. Выборы. Выборы.

               Все

               как один

               отдадим голоса

               за

               товарища Стингера!»

И еще:

               «Твердая позиция,

                умеренная демократия,

                железный порядок.

                Мы

                говорим товарищу Стингеру

                ДА!»

Вот-вот, только это и осталось. И можно спокойно ложиться в гроб. Нет, всем он, конечно, умереть не даст. Не позволит. Кем тогда править? Ну, а мне...

Он поджал губы. Умирать, несмотря ни на что, не хотелось, вот уж точно. Но и чтобы всерьез думать о жизни, будущей жизни, ему надо было как-то умудриться протянуть еще хотя бы полгода. Незаметно, не высовываясь. Тихо, словно мышь в подполе. Как и было предписано. Да, придется жаться по углам, стелиться по поверхности, а что делать? В этом переменчивом мире все так: то за тобой гонятся, то ты догоняешь. То тебя боятся и ты великан, то ты боишься, мельчаешь и забиваешься в щель. Закон жизни: или ты, или тебя.  Жить хочешь – терпи. И, главное, пошевеливайся.

2.

Дорогу от Конторы до общежития Люкс освоил вполне сносно. То есть, достаточно, чтобы не попасть на ней впросак. Он выбегал из дверей учреждения ровно в 17.20. Именно выбегал, потому что иначе ему никак было не успеть на трамвай. Восемьдесят четыре метра вверх по проспекту, нырок в подземный переход, наискосок под площадью, снова на поверхность и еще три шага до подножки трамвая. Тройной прыжок.  Он всегда считал его своим призванием, а за последние два года довел до совершенства. Не то чтобы дальше стал прыгать, но как-то быстрей и ловчей. И каждый элемент – разбег, шаги, сам прыжок – выполнял с высочайшим, просто международным уровнем мастерства, жаль, не видели те, кто реально мог бы его оценить.

Итак, прыжок, и он в трамвае. Ровно в 17.26 – это с учетом всегдашнего его опоздания. Три остановки прижавшись лбом к стеклу на задней площадке, энергичная высадка, рывок на соседнюю улицу, и там сходу в подруливающий к остановке троллейбус. Долгий выдох на укромном местечке за поручнем у задней двери. Оно практически всегда свободно, поскольку эта  остановка – первая после конечной.

Заняв место, голову уронить на грудь, закрыть глаза, изобразить на лице крайнюю степень утомления, чтобы уже до конца, все восемь остановок никто даже не пытался приставать к нему с глупостями, вроде «юноша, уступите место даме». Он сам знал, кому, что и в чем уступать. И главное – когда.

Из троллейбуса прямиком в заросшую старыми ивами аллею. Здесь, в густом полумраке, можно расслабиться и пройти оставшиеся триста шестнадцать шагов до дверей общежития, в среднем темпе и не горбясь. Продукты – в портфеле, он всегда запасался ими в институтском буфете, что позволяло экономить время и средства и плюс меньше толкаться по людным местам.

Кому-то его образ жизни мог показаться – и казался – странным, что ж, он мирился с таким отношением, как с меньшим из зол. Но задачей его было выжить, уцелеть, продержаться критический отрезок времени, который ему отмерили в два года, для чего следовало, в первую очередь, избегать опасности попасться на глаза кому не следует. Отсюда и его поведение, и, если угодно, тактика перемещения по городу, и выверенные до мелочей, до секунд рассчитанные походы. Так было изо дня в день, этот порядок не нарушался в течение последних почти уже двух лет – вот как приехал он в этот город, так и установил для себя правила конспирации. Не удивительно, что Люкс до такой степени привык ко всем особенностям своего маршрута, что проделывал его автоматически,  не отражая в сознании, словно спящий летчик в летящем на автопилоте самолете. Если, конечно, не случалось ничего, порядок событий нарушавшее. Как в тот день, когда в привычный сценарий внесли поправки сторонние силы.

Началось все со звонка Вероны, но им, к сожалению, не ограничилось. В самом конце рабочего дня Мэд обрадовала его сообщением:

– Вот что, Люкс. Хоть ты и любишь опаздывать на работу, и другие – кое-какие – шероховатости и в характере, и в поведении имеются, с женщинами вот у тебя отношения запутанные, коллектив отдела, тем не менее, верит в тебя и потому выдвигает делегатом – от нас всех – на городскую Конференцию избирателей. Надеемся, что на нее ты явишься вовремя, ну и достойно там нас всех представишь.

Он тогда еще припомнил мудрое изречение: пришла беда – отворяй ворота, и срывающимся от неприятных чувств и мрачных предчувствий, голосом поинтересовался:

– За что же вы меня так? Я ведь здесь самый молодой!

Он чуть было не сказал – маленький, но постеснялся озвучивать очевидное. Это была очень слабая и неубедительная, и потому просто нелепая попытка защиты, поэтому Мэд ее тут же отмела.

– Молодой – значит перспективный, – сказала она со значением. – Будем, будем тебя выдвигать.

Позже, когда он готов был уже улизнуть из Конторы, Мэд перехватила его возле самой двери. Придавив его упругим бюстом к стене и обволакивая исторгнутым из груди темным бархатом голоса немыслимо низкого и интимного обертона, спросила:

– Что ты грустишь, малыш? Разве ты не рад нашему к тебе вниманию?

По правде говоря, Люкс был не рад. Более того, он, похоже, пребывал просто в панике.

Но блузка на Мэд, не справляясь с напором ее груди, так и стремилась распахнуться. Лишь маленькая белая пуговичка на самом тонком и опасном участке каким-то чудом удерживала оборону. Сквозь узкую щелочку под ней просвечивало именно то, розовое и непостижимое, мысли о чем он был не в силах отогнать. Люкс неосторожно уронил туда взгляд, и почувствовал, что пропал. Голова пошла кругом, ой! Восточная греза! Лоб разогрелся, словно машинный радиатор без вентиляции, и сразу вскипел, покрылся испариной. Стало трудно дышать. Люкс покраснел и осторожно поправил ставшие тесными брюки.

– Рад я, – согласился он, с трудом проглотив набрякший ком в горле, и обреченно улыбнулся. – Рад.

Мэд, похоже, поняла его улыбку по-своему, поэтому накрыла его руку, которую он словно последний бастион выставил перед собой, ладошкой и еще плотней прижалась к нему. Теперь он мог бы вполне поджать ноги и остаться в том же положении.

– Не робей, мой мальчик, – низким глухим контральто, почти мистическим, опрокидывающимся в инфразвук шепотом произнесла она. – Все мы с чего-то начинали. А ты в самом подходящем и приятном  для такого начала возрасте. Для любого начала, поверь мне.

Голос ее был тягучим, слова тянулись и таяли, словно карамель, откладываясь активным осадком даже не в сознании, а в каком-то другом, расположенном в изначальном, коренном слое,  месте. Бархат, бархат...  Ну, вот что с нее взять? Одинокая женщина...

3.

– Что это вы тут за балаган устроили, стервецы? Опять понажирались на ночь глядя? А?

Это был Джон. И это действительно было спасение. Спасение по обыкновению весело щурило близорукие  глаза свои за выпуклыми стеклами сильных очков.

  – Ты снова притащился, ханурик? –  неожиданно признал Джон мужичка. – Сколько раз тебе объяснять, что здесь не малина? Чтобы больше не показывался? Может, с лестницы тебя спустить? Это мы быстро…

– Да я, вот... – попытался оправдать свое присутствие в этой точке пространства бывший киклоп, но Джон, похоже, совсем не был расположен  выслушивать его  в этот вечер.

– А если уж притащился, так нечего к людям приставать!

– Да я с этим пацаном, как с родным братом! Ну, правда? Скажи!

Циклоп, он же киклоп, быстро, прямо на глазах съежился до размеров крысы. Люкс, глядя на это, хоть и с некоторой опаской, но расправил плечи.

– Ладно, ладно! – миротворчески разрешил конфликт Джон. – Дуй отсюда! Быстро!

Он подтолкнул мужика к ступеням: – Гаси волчицу!

Когда мужик торопливым шагом скрылся из виду в темноте аллеи, позабыв, видимо, про позаимствованный им где-то мотоцикл, Джон повернулся к Люксу.

– Ну что же ты, старина, уши поразвесил? Гнать их в шею надо, шибздов этих, приблатненных!

– Что значит «гаси волчицу»? – поинтересовался Люкс. Ему явно стало легче, хотя и не совсем еще отпустило. – Гаси да гаси, говорит. Не пойму, чего хочет?

– А шут его знает? – сосед пожал плечами. – Воровской жаргон, не засоряй себе мозги.

Уже войдя в общагу, на ходу, бросил через плечо:

– А ты что это, собственно, на крыльце стынешь?

– Да, понимаешь, такая фигня... Ключ сломался.

Высоченный Джон резко остановился, так что шедший позади него Люкс не успел притормозить и ткнулся ему носом в спину между лопатками.

– И что теперь? Замок, конечно, не открывается?

– Точно так, – вздохнул Люкс. – Не открывается.

– И это я слышу речи инженера-технолога? О, горе мне! С кем я связал свою одинокую холостяцкую жизнь? С кем делю жилплощадь? Эх, ты, муж, облученный несчастливой звездой!

Надо сказать, что общежитие было межведомственным, и только благодаря этому обстоятельству могли оказаться в одной комнате начинающий инженер-технолог, как Люкс, и Джон, после военной кафедры в институте призванный в армию на год с присвоением первичного офицерского звания лейтенант. Такие офицеры, как Джон, всегда выделялись в среде военных своей неустранимой инородностью, как в куче чугунных ядер розовый воздушный шарик, хоть выкраси его зеленым. Форму они, за ненадобностью, никогда не шили на заказ, а подобранные на складах кители, хоть ты что, сидели на них мешками. Этих офицеров, в глаза и за глаза, до конца срока их службы называли студентами, а начальство предпочитало селить их отдельно, дабы оградить кадровых военных, особенно молодёжь, от их тлетворного, разлагающего воинскую дисциплину влияния. Все-таки временный, он всегда временный, не то, что постоянный. Хотя и свою пользу армии, несомненно, студенты приносили. Джон, например, был электронщиком, очень талантливым, и службу свою проходил в каком-то закрытом военном институте. Как узнал Люкс, дед у Джона был маршалом, поэтому военные к нему относились с особенным вниманием. Форму Джон почти никогда не носил, а когда ее все-таки надевал, фуражку держал подмышкой, словно папку с бумагами. В общем, жизнь Джона особенно не напрягала, и где-то даже нравилась, так что он даже задумывался иногда о том,  чтобы продлить свой армейский контракт на полный срок на постоянной основе. Тем более что дед, и что военная жилка в нем все же была.

Остаток пути по лестницам и бесконечно длинным  коридорам, до самой двери комнаты, Джон громко сокрушался, всплескивал руками и чесал свою косматую голову. Его длинная сутулая фигура выплывала из темноты в свет каждой очередной лампы под потолком, вспыхивала под ней свечой рыжиной волос, и, уплывая обратно в тень, гасла, чтобы через десять шагов возгореться вновь. Он  был словно горящий уголь, бесшабашно ныряющий прямо в воду и выныривающий из нее всякий раз без какого либо ущерба для своего солнечного жара. Только, казалось, сильней разгорался после каждого освежения в купели. Что-то было в этой игре теней и света, в периодичности погружения во тьму и явления из нее – что-то было от истинного характера Джона. Ему так же было свойственно колебался со светлой стороны на темную и обратно, заглядывать за угол, за линию раздела и беспечно трогать что-то в сумраке носком ботинка, ожидая ответной реакции. Люкс отметил это обстоятельство мимоходом, по неутраченной еще природной склонности подмечать разное, в общем, бесполезное для устройства своей собственной судьбы. Правда, заранее ведь невозможно было предугадать, бесполезной окажется  мелочь или, напротив, сыграет неожиданную и существенную роль в жизни. Поэтому-то, наверное, он и подмечал все подряд.

Они остановились у двери комнаты, Джон впереди, Люкс на шаг позади него.

– Эта? – спросил Джон, обернувшись, словно никогда прежде здесь не бывал.

Люкс ответил глубоким утверждающим кивком, точно в полиции, присутствуя на опознании преступника.

Нагнувшись, Джон заглянул в замочную скважину, поковырял длинным узловатым пальцем засевший в ней обломок ключа. Разогнувшись, вздохнул глубоко и решительно.