Пепел на губах

Глава 1. Вводный инструктаж для мертвых душ

Лампа дневного света над операционным столом противно гудела, как застрявший в зубах осколок нерва. Снежана стянула перчатки, чувствуя, как липкий латекс с влажным чмоканьем отлипает от вспотевших пальцев. В мусорное ведро полетел окровавленный комок — всё, что осталось от трёх часов борьбы за жизнь мужика, которого привезли с пробитой грудной клеткой.

Не выкарабкался.

— Ну что, Снежка, по кофейку? — Людка, вторая медсестра, уже успела переодеться и теперь копалась в шкафчике с кружками. От неё пахло дешёвым дезодорантом и усталостью. — У меня там печеньки с предсказаниями, из той китайской лавки. Может, судьба скажет, когда нам зарплату поднимут.

— Судьба скажет, что я дура, если буду пить твой растворимый яд в четыре утра, — Снежана плеснула в лицо ледяной водой из-под крана, размазывая тушь и убирая волосы с высокого лба. Шрам над левой бровью, память о дурацком падении с мотоцикла в восемнадцать, предательски побелел. Всегда белеет, когда она вымотана. — Мне надо воздухом подышать. И адреналин в чистом виде. Пойду, разгоню кровь по трассе.

Людка хмыкнула, разрывая упаковку печенья.

— Опять на своём ведре с болтами? Снежана, ну купи ты уже нормальную машину. Твоя тарахтелка скоро развалится прямо на ходу.

— Зато она красная, — Снежана накинула кожаную куртку, под которой угадывалось подтянутое тело без грамма лишнего жира. Спортзал три раза в неделю и привычка бегать по лестницам больницы вместо лифта делали своё дело. — И орёт, как потерпевшая. Водители фур пугаются и уступают дорогу.

— Дура ты, Снежка.

— Знаю. Зато весёлая.

Дверь хлопнула, отрезая её от больничного тепла, запаха хлорки и чужой боли. На парковке моросил противный ноябрьский дождь — не ливень, а так, мерзкая взвесь, от которой всё равно промокаешь насквозь за пять минут. Снежана поёжилась, нырнула в салон старенькой «Мазды», повернула ключ. Двигатель чихнул, кашлянул и завёлся с противным скрежетом.

— Ну вот, а говорили — развалится, — пробормотала она, выруливая на пустую трассу.

Мокрая дорога блестела в свете фар, как внутренности на операционном столе. Дворники ритмично смахивали воду, создавая гипнотический ритм. Снежана прибавила громкость магнитолы — старый рок, что-то про свободу и дорогу. Она не вслушивалась в слова, просто позволяла шуму заполнить голову, вытесняя образ мужика с пробитой грудью, который так и не дожил до утра.

«Привыкла, — подумала она, перестраиваясь в левый ряд. — Ко всему привыкаешь. К крови, к дерьму, к тому, как гаснут глаза. Это просто работа. Просто тела. Просто мясо, которое иногда удаётся починить».

Впереди маячили габариты фуры — огромная туша, ползущая в правом ряду со скоростью беременной черепахи. Снежана прищурилась, оценивая расстояние, мокрый асфальт, разметку. Встречка была пуста.

— Давай, старушка, не подведи, — она нажала на газ, выходя на обгон.

«Мазда» взревела, набирая скорость. Мокрый асфальт под колёсами, ветер в боковое стекло, мелькание разделительной полосы. Снежана уже поравнялась с кабиной фуры, когда из-за подъёма, прямо по встречной, вылетел свет фар.

Джип.

Огромный, чёрный, пьяно виляющий по всей полосе.

Секунда. Одна грёбаная секунда, чтобы понять — не уйти. Слишком мокро, слишком быстро, слишком близко.

Снежана крутанула руль вправо, пытаясь уйти обратно за фуру, но колёса потеряли сцепление с мокрым асфальтом. Машину понесло боком. Визг тормозов, скрежет металла, удар.

Мир взорвался болью.

Она почувствовала, как грудная клетка встречается с рулём — хруст рёбер был громче, чем скрежет сминаемого железа. Голова мотнулась вперёд, в стороны, ударилась о стойку. В рот хлынуло что-то тёплое и солёное — кровь. А потом ещё что-то, с химическим, тошнотворным привкусом. Бензин.

Свет в салоне погас. Магнитола захлебнулась и умолкла. Остался только шум дождя по искарёженному металлу и тихий, противный писк где-то в глубине её собственной головы.

«Вот и всё, — мелькнула спокойная, почти клиническая мысль. — Пневмоторакс, внутреннее кровотечение, возможен разрыв селезёнки. Без операционной — не жилец».

Сознание начало гаснуть, как лампа дневного света над операционным столом — с мерзким гудением и рябью. Темнота накатывала волнами, тёплая и липкая. Но вместо ожидаемой пустоты, вместо «ничего», пришёл звук.

Шум помех старого ЭЛТ-монитора. Как в кабинете функциональной диагностики, где проверяют сердце. Ритмичный, механический, с металлическим отзвуком. А потом — запах. Не больничный, не бензиновый. Озон. Так пахнет в процедурном после кварцевания, когда воздух становится стерильным, мёртвым, без единой бактерии.

Перед внутренним взором мелькнула картинка, яркая и рваная, как кадры старой киноплёнки. Она видела себя со стороны. Операционная. Яркий свет. Вокруг её неподвижного тела суетились люди в зелёных халатах. Лица размыты, голоса — как сквозь вату.

— Давление падает! Восемьдесят на сорок!

— Готовим дефибриллятор!

— Заряд двести! Разряд!

Тело на столе дёрнулось. Снежана, наблюдающая за этим откуда-то сверху, почувствовала, как её засасывает в воронку — туда, где мелькали обрывки медицинских образов. Шприцы, бинты, капельницы, скальпели. Всё это кружилось в бешеном хороводе, затягивая её всё глубже и глубже.