Пепел после нас

глава первая

Филипп

Будильник я ставлю на пять пятнадцать, но просыпаюсь раньше. Всегда раньше. Организм привык, хоть ты его расстреляй - в пять ноль-ноль глаза открываются, и всё, хана, лежи не лежи.

Потолок. Пятно от фонаря. Разводы от протечки - коричневые круги, один из другого. Привет, родной.

Из-за стены мать дышит - тяжело, с хрипом, с присвистом. Пришла в третьем часу. Я не спал, слышал всё. Дверь хлопнула - не сильно, она старается тихо, но руки не слушаются. Потом удар бедром о тумбочку в коридоре. Каждый раз. Одну и ту же тумбочку. Я эту тумбочку уже раз десять хотел выкинуть, но мать говорит - не трогай, это Геннадий её покупал. Геннадий - это её второй муж, мой отчим. Единственный нормальный мужик в её жизни. Дворник, тихий, непьющий. Вернее, пьющий, но тихо. Умер от инфаркта, когда мне было семь. Оставил нам квартиру. Ну как квартиру - нору для дворника при ЖЭКе, первый этаж, окна во двор, стены мокрые, потолок в протечках. Но это наша нора. Единственное, что есть. Пока мать работает дворником - квартира за нами. Перестанет - выкинут. Всё просто.

Так вот. Дверь, тумбочка, возня с ботинками. Бормотание. Потом кухня - звякнула бутылка о стакан. Один раз. Второй. Тишина. Храп.

Я лежал и слушал. Не потому что мне интересно. Потому что я каждую ночь считаю - сколько раз звякнет. Два - это нормально, это она просто снимает напряжение, как сама говорит. Три-четыре - плохо, утром будет никакая. Больше пяти - совсем труба, я утром найду её на полу в коридоре или в ванной, и надо будет дотащить до кровати, раздеть, накрыть, поставить рядом тазик.

Сегодня два. Нормально. Бывало хуже. Бывало сильно хуже.

Ладно.

Встал. Линолеум ледяной - как каждое утро, как каждую зиму. Батареи чугунные, греют еле-еле. Им сто лет, этим батареям, они тут с революции стоят, наверное. Натянул толстовку на голое тело - футболок чистых не осталось, надо стирать, а стиралки нет, стираю руками в ванной, но вчера не успел. Ладно, толстовка и так сойдёт. Сунул ноги в берцы - они у порога, я в них и по двору, и в гаражи, и везде. Одни берцы на все случаи жизни. Были ещё кроссовки, но у них подошва отклеилась, а клей, который я купил, оказался говно, не держит.

Кухня.

Четыре с половиной метра. Я когда-то, классе в шестом, от нечего делать измерил шагами. Три шага в длину, полтора в ширину. С тех пор кухня не выросла. И я не вырос. Вернее, я-то вырос - метр восемьдесят два, - а кухня нет.

Плита газовая, работают две конфорки из четырёх. Левая передняя и правая задняя. Остальные сдохли, а вызывать мастера - это деньги, которых нет. Стол, клеёнка в подсолнухах. Клеёнка уже настолько древняя, что подсолнухи превратились в какие-то жёлтые пятна. Холодильник «Бирюса» - гудит, вибрирует, по ночам вообще такие звуки издаёт, как будто внутри кто-то живёт и пытается выбраться.

Включил чайник. Пока закипал - полез в куртку на крючке за зажигалкой.

Она всегда в левом кармане. Zippo. Тяжёлая, серебристая, потемневшая от времени. На боку - гравировка: фасад здания с колоннами, с высокими арочными окнами. Филармония на Литейном. Дед спроектировал в восемьдесят третьем году. Мой дед - Вениамин Аркадьевич Юсупов. Архитектор. Я его никогда не видел. Его убили в девяносто седьмом, заказное убийство, какие-то разборки за здание. Матери тогда было восемнадцать. Она осталась одна, без денег, без никого. Выскочила замуж за первого, кто обратил внимание, - Олег Дашков, красавец, обаяшка. Оформил на себя всё, что осталось от деда, продал и свалил. Мать - беременная мной.

Потом ее подобрал Геннадий. Потом - всё.

А зажигалка осталась. Единственное, что от деда дошло до меня. Ну, и фотография на стене.

Щелчок. Крышка откинулась. Колёсико чиркнуло - и пламя. Рыжее, живое. Подрагивает от сквозняка из щели в окне.

Три секунды. Четыре. Пять.

Щелчок. Крышка. Темнота.

Я не курю. Никогда не курил. Пламя мне нужно для другого. Щёлкаю, когда думаю. Щёлкаю, когда нервничаю. Щёлкаю, когда хочу кому-нибудь вмазать, но нельзя. Это как чётки, только вместо бусин - огонь.

Чай. Кипяток, пакетик из пачки - самый дешёвый, который был в «Пятёрочке». Кружка с отбитым краем. Глоток. Обжёг язык. Ну и ладно, не впервой.

В пять тридцать я стоял во дворе с метлой.

Двор у нас - колодец. Старый, питерский. Четыре стены домов вокруг, а на дне - я. С метлой. Каша из снега и грязи, за ночь подмёрзла. Сначала скребком, потом метлой. Пальцы через десять минут деревенеют - перчатки есть, рабочие, но правая порвалась, а новые я всё забываю купить. Забываю - потому что когда у тебя на всё про всё десять тысяч в месяц, перчатки как-то не в приоритете.

Я мету этот двор с девяти лет. Сначала - потому что мать не вставала. Будильник звонит, а она - никакая. И я знал, что если двор будет грязный - придёт управляющая, увидит, начнёт орать. А если будет орать долго - лишат места. А если лишат места - нас выкинут. Мне было девять, и я понимал эту цепочку лучше, чем таблицу умножения.

Потом привык. Тело запомнило: пять утра - встать, одеться, взять метлу. Каждый угол двора знаю, каждую выбоину, каждую дыру в асфальте, где скапливается вода. Вот тут, у третьего подъезда, лужа замерзает в первую очередь - надо скребком пробить. А у мусорных баков снег набивается за ночь - если не убрать, бабки утром начнут причитать, что пройти невозможно.

Бабки - это отдельная тема. Они меня знают с детства. Помнят, как я с метлой, которая выше меня, таскался по двору в куртке на три размера больше. Некоторые жалели - совали конфету, яблоко. Некоторые - наоборот. «Дворняжка», - так меня звали пацаны из соседнего дома. И бабки некоторые тоже - не в лицо, за глаза, но я слышал. «Людкин дворняжка». Как будто я - приложение к метле. Или к матери. Или к этому двору.

Я дрался. Из-за «дворняжки» - дрался каждый раз. В девять лет, в десять, в двенадцать. Один раз - мне было двенадцать - разбил пацану голову лопатой для снега. Он был старше на два года, здоровее, и он сказал что-то про мать. Не помню что именно. Помню - лопата, кровь, крик. Потом - мать пацана у нашей двери, орёт, грозит полицией. Моя мать - пьяная, испуганная, суёт ей деньги, которых и так нет. Потом - тишина. Потом - меня стали обходить. Не потому что зауважали. Потому что решили, что я чокнутый. Что я могу и убить.