Перемены

«Газель» трясло немилосердно. Новиков страдал, проклиная и водителя, и дорогу, и собственное намерение поменять место жительства. Говоря откровенно, окончательно ничего ещё решено не было, но стремление переехать укоренялось в душе Николая Ивановича всё сильнее.

Не в силах более противиться своему желанию к перемене места жительства, Новиков созвонился со своим старым товарищем, живущем в небольшом городке в одной из запущенных черноземных областей, и попросил присмотреть для него там частный домик, который можно было бы снять на несколько недель, чтобы пожить в нём и понять: подходит-ли ему такая жизнь.

Дело заключалось в том, что Николай Иванович, являясь пенсионером с небольшим, буквально «детским», стажем, внезапно осознал, что с него вполне довольно грязного шумного и ненавистного города с его чадными улицами и угрюмыми, вечно настороженными, жителями.

И случилось с ним это озарение спустя месяц после выхода на пенсию и за две недели до описываемых событий. В тот день Николай Иванович сидел на диване в своей пропитанной одиночеством квартире и невидяще пялился в экран беззвучно работающего телевизора.

За окном был вечер начала октября. Серое небо набрякло увесистым тучевым кулаком, грозясь обрушить его на землю и разметать на молекулы и дом, в котором проживал Николай Иванович, и сам город. Мелкий моросящий дождик злорадно клевал оконное стекло, искажая перспективу и настроение. Ватная тишина пустынной квартиры, нарушаемая лишь дробным перестуком дождевых капель, секущих окно, буквально топила в себе. Хотелось вскочить и закричать, разрывая яростным криком глотку и саму эту невыносимую тишину.

Огромным усилием воли Новикову удалось сдержать себя. Нарочито медленно он встал с дивана и, подойдя к окну, посмотрел на улицу сквозь истекающее дождевой водой стекло.

Далеко внизу (Новиков жил на восьмом этаже) кто-то в яркой куртке протрусил к мусорным бакам с двумя полными мешками в руках и, не добежав до цели, метнул пакеты. Не глядя на результаты своего броска, он рванул к подъезду. Упаковки рухнули на асфальтовую дорожку в нескольких метрах от бака, разбросав своё неаппетитное содержимое. Николай Иванович брезгливо поморщился, узнав в нём Сипягина из 23-ей квартиры, записного алкоголика и вдохновенного дебошира. Вновь усевшись на диван, Новиков взял пульт от телевизора и прибавил звук.

Шла какая-то передача о фермерах. Ведущий, захлёбываясь от восторга, рассказывал о перспективах, ожидающих страну в ближайшем будущем, когда подобные хозяйства взметнут её экономику до сумасшедших высот. Новиков почти не слушал его, зачарованно взирая на окружающий придурковато улыбающегося фермера ландшафт. Видимо, передача шла в записи, поскольку спокойная зелень деревьев была лишь немного разбавлена желтизной, солнце щедро проливало свет на сухую утоптанную землю обширного двора, а сам фермер красовался в джинсовом комбинезоне и виднеющейся из-под него байковой рубашке.

«Идиот, – неприязненно подумал Николай Иванович, – прямо не русский Ваня, а Джек-американец». Впрочем, нелепая фигура фермера недолго отвлекала его, гораздо больше Новикова занимало невозмутимое спокойствие, словно-бы сочившееся с экрана, которое не могли поколебать ни суматошная болтливость телекривляки, ни косноязычное меканье фермера.

Внезапно мутный, затенённый ненастьем мир вокруг него пропал. Зажав пульт от телевизора в руке, Новиков мысленно оказался в далёком своём детстве, когда голос матери был осью его мироздания, рассвет за околицей родной деревни — средоточием жизни, а свист приятеля, вызывающего маленького Колю из дома, началом нового увлекательного приключения.

Щемящая тоска была почти невыносимой. Захотелось оказаться в родном бревенчатом домике своего детства, где вкусно и уютно пахло овчиной, сухими травами и праздничными пирогами. На глаза навернулись слёзы. Николай Иванович сердито смахнул их рукой и взял с журнального столика мобильник…

Вот так, под влиянием секундного импульса, он оказался сейчас в переполненной «газели» с набившимися в неё громкоголосыми и бесцеремонными селянами, добиравшимися в этот воскресный день до своих деревень и посёлков.

Все деревенские были знакомы друг с другом. Они перекрикивались через весь салон, передавали вещи, хвалясь обновками, приобретёнными на рынке, матерясь, обсуждали с водителем мерзкие дороги, состояние которых и впрямь оставляло желать лучшего. Новикова ещё и угораздило купить билет на место, пришедшееся в аккурат над колесом, где он вполне законопослушно и обосновался, хотя местных такие церемонии нисколько не беспокоили – все устраивались там, где считали нужным.

Всё это время Николай Иванович возмущённо пыхтел, негодуя на дорогу, попутчиков и собственную сентиментальность, но, полагая себя человеком принципиальным, не посчитал возможным переменить решение и выйти на первой-же остановке, чтобы, развернувшись там, отправиться домой. Хотя мысли такие были... Тем более, что, как уже упоминалось, решение переехать не оформилось окончательно — Николай Иванович всего лишь хотел ПОПРОБОВАТЬ...

На улице ощутимо стемнело, время близилось к шести. В салоне помимо Новикова остались всего двое: древняя бабка, продремавшая весь путь, и молодой парень, не выпускавший из рук телефона, и не вынимающий из ушей гарнитуру. Впереди в сгустившихся сумерках провиднелось довольно обширное скопище огней, Новиков тронул за локоть парня, привлекая его внимание:

– Каврасово? – дождавшись, когда тот вытащит наушники, спросил он, махнув головой на проблески огней впереди. Тот перевёл взгляд и, апатично кивнув в ответ, вновь намертво связал себя с телефоном. Николай Иванович достал мобильник и принялся названивать приятелю...

***

Утро следующего дня он встретил разбитым и раздрызганным. Вечерние посиделки с товарищем вылились в неимоверное количество тостов и здравиц, сдобренных ностальгическими воспоминаниями. Причём коньяка, купленного приятелем, оказалось недостаточно, и в ход пошёл самогон его собственного приготовления.