Переплетенные клятвой

Пролог

Ариэлла
Италия,Калабрия

Самый главный кошмар.

Лед. Он был моей исповедью, написанной коньками на хрустальном листе. Но в этот вечер, в финале Чемпионата Мира среди юниоров, он был и моей ареной. Огромной, ослепительной, гудящей от тысяч голосов. Трибуны вздрагивали от вспышек фотокамер, а воздух вибрировал от смешанного гула толпы, музыки и комментаторов. Шестнадцатилетняя дочь Массимо Де Луки выходила не просто кататься — она выходила на сцену, где каждый вздох был публичным, а каждый жест — под прицелом. Даже здесь, среди огней и оваций, по периметру льда стояли строгие тени моих охранников — сдержанная, но неумолимая граница моего мира.

Я скользила к центру под приглушённый рокот зала. Мое платье мерцало холодными оттенками зимнего неба — от серебристо-голубого у плеч до глубокого, ледяного сапфира на подоле. Сотни прозрачных кристаллов и белых блёсток ловили свет, создавая вокруг меня ауру хрупкого морозного сияния. В убранстве моих волос, собранных в гладкий пучок, сверкала серебряная диадема в виде тончайших ледяных веточек — корона Снежной королевы, холодная и совершенная. Это была моя вторая кожа для программы «Замороженное сердце». Я была заточена. Я была готова.

Знакомые первые ноты «Frozen» полились из динамиков, наполняя арену волшебной, леденящей мелодией. История холода, страха и оттепели. Моя история. Я закрыла глаза на секунду, отпустила последнюю связь с реальностью и оттолкнулась ото льда.

Первый шаг был не началом, а освобождением. Длинное, плавное скольжение перешло в дорожку шагов — резвую, как узор мороза на стекле. Я ловила взгляды, свет, аплодисменты и вплетала их в свой танец.

Первый прыжок — тройной флип. Я вышла на дугу, почувствовала упругость льда под ребром конька и взмыла в воздух. Три оборота в идеальной группировке, приземление — глухое, уверенное. Лёд принял меня, как соратник.

Музыка лилась, переходя от лирических нот к тревожным. Я рванулась в серию твизлов — быстрых, винтовых вращений на лезвии одного конька, когда мир вокруг превращался в калейдоскоп мелькающих огней и теней. Это был вихрь, центр которого была только я.

Сразу после — двойной аксель. Прыжок в дугу, два с половиной оборота в воздухе, длинное, вытянутое приземление. Аплодисменты прокатились волной.

Я набрала скорость, длинными, мощными дугами, и вошла во вращение «бильман». Закрутилась, набирая обороты, пока не превратилась в живой ледяной шпиль — тело вытянулось в идеально прямую линию, конёк за головой. Мир перевернулся, и на мгновение я увидела всё вверх ногами: ослепляющие прожекторы, море лиц и где-то внизу, у самого борта, чёрную, недвижимую точку. Фигуру в капюшоне.

С усилием я вышла из вращения. Импульс был огромен. Я использовала его, уходя в стремительную спираль — сложное скольжение с глубокими контр-оборотами, тело подано вперед, руки вытянуты, как крылья. Это было похоже на полет птицы, врезающейся в метель. Чистота линий, скорость, контроль. И только потом, выпрямившись, я перешла в изящную, летящую дорожку шагов, готовясь к следующему прыжку.

Музыка набирала мощь, переходя в драматичную, эпическую кульминацию. Я вышла на каскад тройной лутц — тулуп. Два прыжка, слившиеся в один безупречный полёт. Щелчок зубцом, три быстрых оборота, приземление и, используя остаток инерции, новый толчок — ещё три оборота. Чистота исполнения отдалась во мне сладкой, знакомой дрожью. Я почти у цели.

Финал близок. Дорожка шагов к последнему прыжку была отчаянной и яростной, полной сложных поворотов, резких остановок и взрывов ускорения. Каждое движение было криком. Криком о свободе, которую я могла найти только здесь.

И вот он. Четверной тулуп. Мой Эверест. Все, что я есть, все, на что надеюсь, — в этих четырёх оборотах.

Я вышла на длиннейшую дугу, набрала максимальную, почти безумную скорость. Сердце колотилось, сливаясь с ритмом. Отец, охранники, всё исчезло. Остался только лёд, знакомая мелодия и я.

Толчок зубцом левой ноги. Взлет. Группировка — колени к груди, руки прижаты, вращение тугое, стремительное.

Четыре оборота в безвоздушном пространстве между мечтой и реальностью.

И в момент раскрытия, в ту долю секунды, когда нужно было найти опору в мире, что-то пошло не так. Я знала, что пошло не так. Я сама — слишком поздно раскрылась, потеряла на долю миллиметра ось. Моя ошибка. Только моя.

Приземление.

Не было мягкого приёма, упругого пружинения. Был страшный, сухой, оглушительный ХРУСТ, который заглушил на мгновение гул арены. Боль не пришла — она взорвалась. Белая, слепая, всепоглощающая вспышка в голеностопе. Я не упала — я рухнула, чувствуя, как что-то важное, несущее, надрывается внутри.

Первой, сквозь нарастающий рёв трибун и шум в ушах, пробилась мысль: Моя вина. Только моя. Я лежу на льду перед тысячами глаз, и никто не виноват, кроме меня.

«Ариэлла! Не двигайся!» — крик Терезы где-то за бортом. Но оставаться здесь, распластанной под вспышками камер, я не могла.

Собрав всю волю, я упёрлась ладонями в лёд. Слёзы катились сами. Я подтянула здоровую левую ногу и, с тихим стоном, полным ярости и отчаяния, поднялась. На одной ноге. Каждый сантиметр до бортика был пыткой. Но я доехала. Ухватилась за него, и мир поплыл.

И тут из тени, прямо передо мной, возник он. Высокий, в тёмном худи с надвинутым капюшоном. Он двигался с тихой, хищной целеустремлённостью, не как охранники или медики, которые уже сходились ко мне.

Он оказался вплотную, не спрашивая, не говоря ни слова. Одна его рука скользнула у меня под коленями, другая — плотно обхватила спину. Боль при движении была такой острой, что в глазах потемнело, и я не смогла издать ни звука, не то что сопротивляться. Он легко поднял меня, прижав к себе, заблокировав моё повреждённое тело в безопасном, но неумолимом захвате. Его объятия не были нежными. Они были эффективными, железными. В них не было выбора.

— Нико не должен меня видеть, — прошептал он у моего уха низким, спокойным голосом и, не теряя ни секунды, зашагал быстрыми, уверенными шагами вдоль борта к служебному выходу, обходя растерянных охранников. — И ты — тоже.