Перерождённый боярин. Наследник запретного рода

Пролог: Проклятие крови и пепла

Сцена 1: Пир при полной луне.

Он запомнился не едой и не песнями, а тишиной. Непривычной, тяжёлой, будто перед грозой. Боярин Мирослав Светоносный, владетель северных земель, сидел во главе стола, но взгляд его был устремлён не на гостей, а в тёмное окно, за которым маячил силуэт родовой башни-часовни. На его могучей руке, обвитой серебряным браслетом с тёмно-красным камнем, лежала ладонь жены, Анны. Её пальцы сжались, будто она читала в нём тревогу.

И была права.

Сцена 2: Чёрные мантии у ворот.

Они пришли не с грохотом и криками, а как холодный ветер. Без предупреждения, без герольдов. Стражники у дубовых ворот просто… расступились, глаза их были стеклянными и пустыми. Десяток фигур в струящихся чёрных мантиях, без лиц, без знамён, вошли в светлую горницу. Веселье замерло, сменившись ледяным ужасом.

— По указу Великого Князя, — голос пришедшего был сухим, как шелест пепла, — род Светоносных обвиняется в чернокнижии, сношениях с Древними Тенями и посягательстве на престол. Земли, титулы и имущество — отныне в казне.

Мирослав поднялся. Казалось, от его богатырской плечи стены содрогнулись.

— Ложь. Указ — подделка. Кто ты, чтобы судить нас, чья кровь лилась за эту землю, когда твоих прародителей ещё и в помине не было?

Сцена 3: Сила древней крови.

Красный камень на браслете Мирослава вспыхнул, как уголь. Воздух завибрировал, и по стенам поползли живые тени, сплетаясь в узлы оберегов. Это была не тьма пришельцев — это был древний, яростный свет, принявший форму ночи. Боярин Светоносный доказал своё имя.

— Видите? — прошипел глава «Чёрных Мантий». — Само признание. Сила, не дарованная Богом или природой. Запретная.

Бой был коротким и страшным. Светящиеся бичи теней Мирослава сшибали каменные щиты пришельцев, но на каждого павшего вставало двое новых. Они бились не мечами, а холодной магией подавления, магией устава и запрета.

Сцена 4: Жертва и клятва.

Анну отбросило к стене. Мирослав, увидев это, на миг дрогнул. И этого мига хватило. Чёрные путы сдавили его, погасив свет камня.

— Род Светоносных пресекается, — раздался приговор.

Но тут Анна, с окровавленным виском, подняла взгляд. Не на мужа. На старого друга семьи, дружинника Григория, который с горстью верных отчаянно пробивался к ним сквозь магический барьер. Их взгляды встретились на долю секунды. В её глазах была не мольба, а приказ. И бесконечная скорбь.

Она что-то крикнула Мирославу. Всего одно слово. И он, великан, сломленный, зарычал от отчаяния.

Сцена 5: Пепел и колыбель.

Григорий не видел, что произошло дальше. Ослепительная вспышка малинового света заполнила всё пространство, сопровождаемая не криком, а тихим, всепроникающим звоном лопающегося хрусталя. Когда зрение вернулось, от центра горницы расходилась волна серого пепла. «Чёрные Мантии» впервые зашевелились в беспорядке.

От Мирослава и Анны не осталось ничего.

Но в нише у печи, прикрытая плащом, лежала колыбель. И в ней, не плача, с широко раскрытыми синими глазами, смотрел на мир младенец. На его крошечной ручке горел, постепенно угасая, тот же красный узор, что и на браслете отца.

Григорий, не думая, ринулся вперёд. Он схватил ребёнка, обернул в тёмную холстину и, прошептав заклятье скрытия, данное ему когда-то Мирославом «на крайний случай», исчез в потайном ходе, известном лишь хозяевам дома.

Сцена 6: Эхо в веках.

Голос За кадром (Наставника или самого взрослого главного героя):

«Так пал наш род. Не в честном бою, а от яда лжи и страха. Но кровь — не вода. Она помнит. Она ждёт. И в тихой колыбели, унесённой в ночь, уже билось сердце новой легенды. Сердце наследника, который должен был забыть своё имя, но которому суждено будет его вспомнить. В мире, где боярские интриги переплетаются с магией, а старые проклятия жаждут новой крови… начинается история Перерождённого».

Серия 1: От офисного планктона к колыбели боярского сына

Сцена 1: Конвейер бытия. (Современный мир)

Артём Калугин тридцать третьего числа отчётного квартала понял, что его жизнь — это белый шум. Не громкий, не драматичный, а монотонный, нудный, как гул системного блока в опенспейсе. Он был идеальным винтиком: вовремя сдавал TPS-отчёты, не спорил с начальником, пил ровно три чашки кофе в день из своей кружки «Не волнуйся, будь счастлив». Его самым большим приключением была борьба с принтером, который жужжал, как разгневанный шершень.

В тот роковой день, когда ливень заливал серый город, а дедлайн висел дамокловым мечом, Артём засиделся допоздна. Последним в офисе. Он сводил цифры в таблице, и ряды плыли перед глазами, превращаясь в бессмысленные узоры. В какой-то момент он откинулся на стуле, закрыл глаза от усталости и подумал с поразительной ясностью: «Я ничего не чувствую. И, кажется, уже давно».

Мысль была такой же плоской, как экран монитора. Без сожаления, без злости. Констатация факта.

Он потянулся к кружке, сделал последний глоток холодной горькой жижи и почувствовал странный спазм — не в сердце, а где-то за грудиной, будто там лопнула невидимая струна. Мир не потемнел. Он просто… отключился. Без вспышки, без боли. Как будто кто-то выдернул штепсель из розетки его существования. Последнее, что он увидел, — это отражение своего бледного, безразличного лица в тёмном экране монитора.

Сцена 2: Хаос перерождения.

Затем был не сон, а водоворот. Калейдоскоп обрывков, лишённых логики: огонь, крики на непонятном, но странно мелодичном языке, запах хвои и печного дыма, сильные руки, сжимающие его так, что больно, и всепоглощающий, животный ужас. Он был одновременно и наблюдателем, и участником. Он чувствовал леденящий холод ночного ветра на коже, которой у него, Артёма, вроде бы уже не было. Слышал гулкое, частое биение маленького сердца — своего нового сердца.

А потом — тишина. Глухая, убаюкивающая. И чувство невероятной тяжести и слабости. Он не мог пошевелиться, не мог открыть глаза. Его сознание, отточенное на составлении графиков, пыталось анализировать: «Сбой системы. Потеря связи с периферическими устройствами. Запускается аварийный режим…»

И тут его накрыла волна. Не информации. Памяти. Чужих воспоминаний, просочившихся через щели в ещё неокрепшем сознании младенца.

Вспышка: Мужчина с бородой и усталыми, добрыми глазами (Отец?). Его огромная рука осторожно касается щеки.

Вспышка: Женщина с волосами цвета тёмного мёда, её голос — колыбельная, от которой щемит где-то внутри (Мать?). Запах ладана и тёплого хлеба.

Вспышка: Огненные языки, бушующие на фоне ночного неба. Крики. Грохот. Чёрные силуэты на фоне пламени. Всепоглощающий страх.

Вспышка: Бешеная тряска, темнота, тяжёлое дыхание рядом. И тихий, надтреснутый голос, твердящий одно и то же, как мантру: «Жив остался… семя не погибло… живым должен остаться…»

Это был не упорядоченный файл. Это был взрыв. Инстинкты новорождённого, обрывки памяти предыдущего «хозяина» этого тела и холодный, аналитический разум взрослого человека из другого мира смешались в коктейль, от которого его новое, крошечное существо захлестнула паника. Он попытался закричать, но издал только слабый, захлёбывающийся писк.

Сцена 3: Первый взгляд на новый мир.

Сильные, грубые, но бережные руки взяли его на руки.

— Тихо, сокол, тихо… Всё позади. Пока позади.

Артём (он ещё думал о себе так) заставил себя успокоиться. Офисный навык — подавлять эмоции ради дедлайна — сработал и здесь. Он сделал «вдох» (лёгкие жгло) и медленно открыл глаза.

Мир был размытым, как плохо настроенная аналоговая телепередача. Но постепенно картинка фокусировалась. Над ним склонилось лицо. Не отец из видений. Это было суровое, обветренное лицо мужчины лет пятидесяти, с седой щетиной и глубокими морщинами у глаз, в которых светилась дикая смесь горя, ярости и нежности. Мужчина был одет в грубую, пропахшую дымом и потом рубаху. За его спиной проглядывали низкие, тёмные бревенчатые стены, слабый свет исходил от лучины, вставленной в железный светец.

«Где я? Кто это? Что это за „сокол“?» — пронеслось в голове.

— Григорий, — сказал мужчина тихо, будто представляясь. — Друг твоего отца. Твой крёстный теперь, видно. И охранитель.

Он принес что-то к его губам. Тёплое, молочное. Инстинкт пересилил разум. Артём пил, чувствуя, как слабость понемногу отступает, уступая место новому, всепоглощающему чувству — усталости.

Сцена 4: Анализ катастрофы.

Пока он ел, его ум, уже начинавший принимать реальность происходящего, работал на пределе.

Гипотеза №1: Я умер. Клиническая смерть от переработки. Ирония.

Гипотеза №2: Это загробная жизнь. Слишком материально. И больно.

Гипотеза №3: Это… реинкарнация? Переселение души? Такое бывает только в манге и ранобэ…

Видения всплывали снова: чёрные мантии, огонь, лицо женщины с глазами полными слёз и решимости. И её последнее слово, которое он вдруг понял: «ЖИВИ».

«Значит, не сон. Значит, это теперь моя реальность. Дитя. В каком-то средневековье, судя по интерьеру. Родители, похоже, погибли. Я в бегах. У меня есть охранник по имени Григорий. И, кажется, со мной что-то не так — эта память, эти вспышки…»

Он попытался пошевелить рукой. Крошечная, пухлая конечность послушно поднялась перед его лицом. Но на внутренней стороне запястья, едва заметно, будто след от ожога, лежал странный узор. Не родимое пятно. Слишком правильный, похожий на стилизованное пламя или птичий коготь. Он пригляделся — и узор на секунду дрогнул, слабо тлея тусклым алым светом.

Артём (нужно было новое имя, но он отложил это) почувствовал ледяной укол в мозг. Страх. Но не детский. Страх взрослого человека, осознавшего, что он попал в историю, где замешаны магия, политические убийства и где он, беспомощный младенец, является главным призом.