Пергаментные пальцы

Волшебник и Дракон.

В тот тёмный вечер Волшебник узнал, что его обманули.

Он мог бы шептать, что "Злобные суки" воспользовались его слабостью, запустить силой в пару-тройку смеющихся рож, но вместо этого покорно спускается в темницу.

От его выходки ничего изменится, разве что сын, его кровинка, единственная гордость и слабость, пострадает.

Конечно, Волшебник догадывался, что его водят за нос, слишком всё гладко шло, да удачливо. Как хотелось верить, что эти суки взамен на его помощь действительно просто отпустят, простят все грехи.

Гнилостный запах подземелья шибает в нос и Волшебник морщится, зажмуриваясь на миг. Перед глазами всплывает наглая рожа одной из Злобных сук.

- Ты думаешь, вы знаете что такое боль и жестокость? - смеётся стерва, её красивое лицо искажается, а культя подрагивает в унисон груди, словно третий отросток - Вы веками использовали нас, относились как к скоту. Твой сын не просто покрывал женщин или бил за провинности.

- Он охотился на нас, - шипит сморщенная карга. - Он воровал наши жизни. Уродовал, - кивает на первую.

- Мы покажем вам, что такое настоящая боль и жестокость, - отрешённо произносит третья.

Волшебник трясёт головой, прогоняя образы. Ко всему привыкаешь. Он служил стольким господам, чтобы быть в безопасности, и здесь справится.

- Тем более это ненадолго, - фыркает он себе под нос, и звук затихает, вместо того, чтобы разнестись по каменным сводам. Лестница покрыта кусками чего-то гнилостного и вонючего. Экскременты, объедки? Он привыкнет и к этому.

При свете масляной лампы заключённые, если бы им было хоть какое-то дело, могли увидеть, что несмотря на седину и бороду, на глубокие морщины на лбу посетитель не так уж и стар - но им нет до этого дела.

На подходе к клетке Волшебник слышит узнаваемый рёв и семеня, опасаясь подскользнуться и опрокинуть ношу, приближается к дракону. Окидывает изувеченную тушу - обрубок крыла кровоточит и, кажется, начинает гнить.

- Так не пойдёт, - хмурится старик, прикладывая к плоти тряпицу, промакивает и опускает в таз, который так бережно нёс. Дракон издаёт утробный то ли вой, то ли крик и на глазах старика появляется влага. - Сейчас мы тебя подлечим, сейчас...

Сустав, где когда-то росло крыло, окутывает лёгкое красное марево, и вскоре обессилевший Волшебник падает на вонючий, полный дерьма под клеткой пол. Он не умеет лечить, его магия лишь слабый поток силы, который способен замедлить время. А значит и гниение.

- Подожди, сынок, - шепчет колдун, - скоро всё закончится.

Матери.

— Что мы будем делать? — молодая женщина с фиолетовыми метками шрамов на лице оглаживает свой живот. — Мы не обсуждали. Что, если…

— Родится мальчик? — собеседница поджимает сухие губы.

За ними наблюдает женщина, слегка убаюкивая ноющую культю, и спрашивает:

— Чего хочешь ты? Ждёшь, что мы тебя изгоним? Превратим твоего сына в молочного поросёнка и съедим?

Молодую женщину звали Лилла, и прежде к её имени добавляли скабрезностей, подзывая её. Как и все женщины, Лилла обладала магией созидания, что не помогало ей прежде. Толку от силы и магии, если ты не можешь отбиться от своры насильников или залечить свои раны?

Лилла медленно пожимает плечами. Она слишком устала, живот давит на спину, и последнее, чего она хочет, — разбираться в своих чувствах.

— Решите за меня. Я не знаю.

Старуха Иффа, чьё тело за всю долгую жизнь выносило не менее двадцати детей, вздыхает, поднимается, несмотря на боль в старых суставах, — она привыкла терпеть боль — и подходит к внучке.

— За тебя никто не решит, — холодные пергаментные пальцы оглаживают шрамы Лиллы, и девушка вздрагивает. — Ты знаешь, что они животные. И то, что мы делаем, необходимо. Они виновны в том, что делали с нами веками. Твоё лицо. Её рука, — старуха кивает на третью женщину. — Они таковы по сути своей. Но мы не убийцы. Ты можешь оставить ребёнка и остаться здесь, мы выучим его работать. Можешь уехать и воспитывать так, как тебе захочется. Можешь отдать на воспитание одной из тех несчастных, у которых отобрали детей.

— А можешь, — заканчивает, перебивая, однорукая Соннариэль, — сказать, и мы на глазах отца твоего ублюдка превратим то, что ты родишь, в поросёнка. И дадим ему сожрать.