Первый вампир

1

Я стоял у высокого арочного окна, обрамлённого тяжёлыми вековыми дубами, и стекло, слегка искажавшее лунный свет, отражало лишь смутный призрак моего лица — лица, которое не знало настоящего старения на протяжении многих столетий. Внизу простирался ночной сад, границы которого терялись во влажной трансильванской тьме. Из этого сада, разносясь по прохладному воздуху, до моего чувствительного к запахам носа доносились пьянящие, почти греховные ароматы цветов и растений. Это был симфонический хор ночной красавицы (мирабилиса), дурманящего жасмина и лилий, аромат которых, казалось, был тяжёлым и осязаемым, как бархат.

Прикрыв глаза, я глубоко, полной грудью вдохнул эту смесь земли, росы и нектара. В ту же секунду с той же силой и яркостью, что и сам аромат, в памяти всплыло воспоминание, запечатлевшееся полтора века назад: робкий жест юношеской влюблённости, когда я, едва осмеливаясь коснуться её руки, подарил своей возлюбленной первый, скромно собранный букетик белоснежных маргариток.

Во времена моей юности и молодости — молодости, которая длилась не одно десятилетие, — мир был соткан из чётких линий и понятных правил. Девушки были словно нераскрывшиеся бутоны: искренние, целомудренные и невероятно ценившие малейший знак внимания. Ухаживание было искусством, требующим терпения и уважения, а не поспешным и вульгарным действием.

А сейчас... Сейчас, когда на дворе двадцать первый век, мир превратился в хаотичный, шумный балаган, лишённый всякого изящества. На большинство молодых «особей», снующих по улицам Бухареста или даже маленького Брашова, страшно смотреть, не говоря уже о том, чтобы связывать с ними свою судьбу или, о небеса, ухаживать за ними.

Некоторых из них очень трудно причислить к слабому полу, учитывая их агрессивный стиль, словно позаимствованный из самых мрачных субкультур. Множество татуировок, покрывающих кожу небрежными, грязными узорами, пирсинг на лице и теле, который мог бы напугать и средневекового крестьянина, и множество других неприглядных моментов — всё это говорит о полном забвении традиций и самоистязании. А поведение или речь некоторых индивидуумов? Самый настоящий ночной кошмар, от которого волосы встают дыбом даже у того, чьё сердце давно не бьётся. Сленг, изобилующий низкими и пошлыми выражениями, отсутствие грамматики и элементарной вежливости — всё это свидетельствует о деградации, которая, кажется, стирает тысячелетия культурного развития.

Иногда мне кажется, что мир не просто развивается, а катится обратно в тёмные времена, в первобытный хаос, когда не было никаких границ, а если и были, то они нарушались без зазрения совести в угоду сиюминутным животным желаниям.

Я стараюсь судить непредвзято, насколько это возможно для существа, прожившего почти семьсот лет. У меня самого есть дочь Эржбета, которую я безумно люблю, она — единственная отрада и гордость моей долгой жизни. Но всё равно, глядя на девушек нового времени, я невольно содрогаюсь от ужаса, представляя, что и моя Эржбета могла бы стать такой же, как они, если бы не наш с супругой строгий надзор, непреклонность и должное традиционное воспитание, которое мы насаждаем в нашем замке.

Хотя иногда мне кажется, что девочка вот-вот взбунтуется, сбросит наши архаичные оковы и убежит от нас с супругой как можно дальше — в этот манящий, но губительный мир.

С момента, когда она достигла своего первого совершеннолетия — когда мы отпраздновали её пятидесятый день рождения в узком кругу самых надёжных союзников, — малышка Эржбета получила право путешествовать без личного сопровождения родителей, но только в компании одного или двух доверенных и экипированных телохранителей. Это был наш компромисс, наша уступка её зрелости и природной любознательности.

Но за прошедшие с того дня более чем полвека Эржебет всего три раза просила нас с женой отпустить её одну погулять по старинным, проверенным временем городам: Брашову, Тырговиште и Сигишоаре. Она всегда выбирала места, пропитанные историей, где прошлое ещё не полностью уступило натиску современности. После этих коротких, тщательно спланированных поездок она предпочитала оставаться с нами дома, в стенах нашего старого дома, где царят тишина и порядок. Если она и выезжала куда-то, то только на официальные мероприятия и только в случае крайней необходимости, когда её присутствие было обязательным для поддержания нашего положения.

Миф о том, что вампиры не могут иметь детей, — всего лишь очередная тщательно продуманная байка, которую мы сами вложили в головы людей. Мы сделали это специально, чтобы наивные дурочки, ищущие острых ощущений, не пытались вступить в интимную связь с такими, как я, и не рожали от нас полукровок, тем самым ставя под угрозу Камарилью и нашу Маскарадную Игру.

А ведь сейчас, в эпоху всеобщего доступа к информации и распространения мистических культов, очень многие — и не только наивные, но и вполне расчётливые женщины — отдали бы всё, что угодно: богатство, душу, даже собственную смертность, лишь бы хоть раз оказаться рядом с одним из нас, кровных братьев. Они ищут не любви, а власти, бессмертия и статуса. И если прикинуть, сколько таких желающих нашего внимания существует сегодня, сколько из них, используя современные технологии, ищут нас в сети, отслеживают наши легенды и проникают в наши тайны?

2

Мне становится откровенно, до неприличия, смешно, а порой и невыносимо скучно, когда я слышу бессмысленные и пустые разглагольствования людей о так называемых «слабостях» вампиров. Эта диорама мифов — о том, что мы боимся солнечного света, чеснока, серебра, святых символов, бегущей воды, осиновых кольев и так далее, и тому подобное, — всё это откровенная, наглая ложь, сфабрикованная для развлечения толпы и прикрытия реальных, куда более прозаичных биологических фактов. Это не «провокация», это чистейшая средневековая чушь.

Да, мы не выходим под прямые солнечные лучи. И вот здесь кроется единственная доля правды в этой сказке, хотя и интерпретирована она совершенно неверно. Солнце не «сжигает» нас в пламени магического наказания; оно просто изрядно поджаривает нас, особенно меня. Для большинства моих сородичей это просто вопрос дискомфорта, сильного загара и замедления регенерации. Для меня же это вопрос выживания.

Спросите, почему меня особенно обжигает солнце? Отвечу не таясь, хотя это знание считается среди нас весьма личным. Это происходит по той простой причине, что ещё при жизни, до обращения, я страдал порфирией — тяжёлым наследственным нарушением обмена веществ.

Для тех, кто не знает, что это такое, дам краткое, но исчерпывающее пояснение.

Порфирия — это наследственное заболевание, которое передаётся из поколения в поколение, но не каждый носитель генетического дефекта болеет в полной мере. В моём случае это была острая форма — наследственный дар, ставший проклятием. А те, кто болеет, вынуждены прятаться от солнца, так как ультрафиолет вызывает не просто ожоги, а болезненные некротические язвы, которые обжигают кожу до волдырей и уродуют тело. Мы должны пить кровь — не потому, что это «источник бессмертия», а потому, что в ней содержится гем — необходимое вещество, которое наш дефектный организм не может синтезировать должным образом. Недостаток гема приводит к тому, что организм начинает «пожирать» сам себя, чтобы получить этот компонент. И нет, это не обязательно должна быть кровь животных; кровь животных — лишь суррогат. Мы пытались жить как обычные люди, но эта болезнь сама подтолкнула нас к образу жизни, который позже назвали вампиризмом.

От этих невесёлых размышлений, которые всегда возвращали меня к моему болезненному прошлому, мне вскоре пришлось отвлечься. За тяжёлой дубовой дверью послышались лёгкие, почти музыкальные девичьи шаги, полные юношеского нетерпения и грации. Затем в комнату, освещённую лишь мягким светом старинной настольной лампы, впорхнула самая дорогая женщина в моей жизни — моя Эржебет.

Она была создана из контрастов. Волосы цвета спелой пшеницы — редкий, почти золотистый оттенок — ниспадали густой волной вдоль спины до самых колен. Её нежная бледная кожа, напоминающая мрамор или лунный свет, была едва прикрыта лёгким летним сарафаном из натурального шёлка ярко-голубого цвета, цвета лазури. Это сочетание — светлые волосы, прозрачная кожа и тёмные, почти чёрные, как у меня, глаза — производило сногсшибательное и тревожное впечатление.

Из-за её красоты и ауры мы с Виктором и большей частью охраны буквально замучились отгонять от девочки поклонников, которые шли на всевозможные уловки, чтобы подобраться к ней поближе. Они не понимали, что пытаются ухаживать за дочерью Князя Тьмы. Невысокий рост, из-за которого Эржбета комплексовала с самого детства, только добавлял ей очарования и хрупкости, как и неизменно невинное выражение лица и глаз, скрывавшее острый, пытливый ум.

Если честно, я не мог ей ни в чём отказать. Она была моим единственным якорем в этом вечном мире. Но иногда, в самые тихие ночные часы, меня посещали тревожные мысли о том, что Эржбета не похожа ни на мать, ни на меня. Хотя и на остальных родственников, по крайней мере с моей стороны, она тоже совершенно не походила ни внешне, ни характером. Родословная Домиторов отличалась сильными, хищными чертами. А у неё были черты, которые казались... слишком чистыми. Мне приходилось постоянно отгонять от себя эти предательские мысли, потому что это была чистейшая ересь и богохульство. Все мои инстинкты, древние и непогрешимые, говорили мне, что это моя дочь и ничья больше, плоть от плоти, кровь от крови.

На личике моей малышки играла счастливая, искренняя улыбка, от которой мне впервые за этот день захотелось улыбнуться.

— Папа, ты так быстро вернулся! — воскликнула она и, не дожидаясь моего разрешения говорить, словно ласточка, повисла у меня на шее, прижавшись прохладной щекой.

Откровенно говоря, при виде неподдельного ликования моей дочери, когда я вернулся домой, моё сердце наполнилось глубокой, почти забытой теплотой. Её обычное сдержанное спокойствие, унаследованное от меня, сменилось яркой, безудержной радостью, которая исходила от всего её маленького тельца, когда она бросилась в мои объятия с радостным криком: «Папа!»

Однако мне ещё предстояло обнять мою любимую жену. Её не было в замке, она отправилась по своим делам, но я не сомневался, что она, как и я, испытает облегчение, узнав, что мне удалось завершить свои утомительные, выматывающие душу дела в Бухаресте раньше, чем я ожидал. Одна только мысль об этом городе, а точнее, о его современном воплощении, вызывает у меня усталый вздох. Ни я, ни моя семья никогда не испытывали особой любви к Бухаресту, по крайней мере к тому хаотичному, вечно спешащему мегаполису, в который он превратился. Его узкие извилистые улочки, когда-то причудливые и пропитанные историей, теперь оглушены какофонией шума, неумолимым ритмом современной жизни и гнетущей анонимностью, которая противоречит самой сути нашего древнего рода.