Песчаная Сердцевина: Брак из Песка

Глава 1. Оттенки Увядания

Солнце над замком Валренов всегда было бледным, словно его тщательно разбавили водой. Оно не жарило, как на южных равнинах, о которых Тария читала в потрепанных книжках из семейной библиотеки, а лишь робко золотило каменные громады стен, подчеркивая каждую трещину, каждый обвалившийся зубец. Свет этот был милосерден — он не выставлял напоказ упадок, а лишь мягко, с грустью, его констатировал.

Тария стояла в Саду Надежд — так пафосно назвала этот клочок земли её мать, давно упокоившаяся в фамильном склепе. Надежд здесь оставалось мало. Грядки, когда-то ломившиеся от пряных трав и лекарственных кореньев, теперь напоминали пожилую улыбку: кое-где торчали упрямые кустики тимьяна, серебрился иссоп, но большая часть земли была рыжей и пустой. Яблоня у восточной стены, посаженная в день её рождения, согнулась под тяжестью не плодов, а лет и сырости; её ветви, словно костлявые пальцы, цеплялись за серое небо.

Но Тария любила этот сад. Здесь пахло не плесенью и старым камнем, как в главном зале, а землей, влажной после утренней росы, и упрямой зеленью. Она провела ладонью по шершавой коре яблони, закрыв глаза. Ей казалось, что если вложить в это дерево достаточно тепла, заботы, тихих разговоров, то оно сможет снова зацвести. Её пальцы, тонкие и длинные, с потертостями от иглы и чернильных пятнышек, знали каждый изгиб этого ствола.

— Миледи, — голос за спиной был похож на скрип несмазанной двери. Это был Годрик, управляющий, прослуживший дому Валренов дольше, чем сама Тария жила на свете. — Ваш отец требует вас в малую приемную.

В его интонации не было ничего, кроме усталой покорности, но Тария научилась слышать то, что пряталось между слов. «Требует» — значит, дело важное и неприятное. «Малая приемная» — значит, гости не парадные, а деловые, или, что вероятнее, нежеланные.

— Скажи отцу, что я приду, как только переодену платье, — отозвалась она, не оборачиваясь. На ней было простое шерстяное платье защитного, землистого цвета, подпоясанное грубым шнуром. Парадным его не назовешь.

— Он просил прийти немедля, — настаивал Годрик. В его голосе прозвучала едва уловимая нота тревоги.

Тария обернулась. Старик стоял, сгорбившись, его лицо, испещренное морщинами, напоминало карту их разоренных владений. Он не смотрел ей в глаза.

— Что случилось, Годрик?
— Лучше пусть лорд вам сам расскажет, дитя мое, — он редко позволял себе такие фамильярности. От этого стало еще тревожнее.

Она кивнула, стряхнула с подола приставшие травинки и пошла за ним, бросая последний взгляд на сад. Ветер, резкий и влажный, донес с дальних полей запах гари — крестьяне жгли сухие колосья, не давшие зерна. Запах безнадежности.

Замок Валренов изнутри был лабиринтом полумрака и сквозняков. Гобелены, сотканные предками, поблекли и истлели по краям, скупой огонь в каминах едва отгонял сырость, но не холод, въевшийся в саму каменную породу. По стенам шли темные полосы — следы подтаявшей зимней изоляции. Тария прошла мимо портрета своей матери — молодая женщина с её же упрямым подбородком и печальными глазами смотрела в никуда, держа в руках несуществующий ныне фамильный кубок.

Малая приемная была комнатой для неважных дел. Здесь отец принимал сборщиков податей, жалобщиков и мелких торговцев. Дубовые панели на стенах потемнели от времени, а единственное кресло у камина, принадлежавшее лорду, скрипело при каждом движении.

Отец, лорд Элван Валрен, стоял спиной к двери, глядя в крошечное окно, вмурованное в стену толщиной в два меча. Его фигура, когда-то могучая и грозная, теперь казалась высохшей и хрупкой, как стебель прошлогоднего чертополоха. Плащ, некогда алое воплощение власти, выцвел до ржаво-коричневого и висел на нем мешком.

Рядом с ним, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял её младший брат, Лайм. Ему было пятнадцать, и весь его облик кричал о неловкости взросления: слишком длинные рукава, слишком острые локти, слишком горящий взгляд, в котором смешались страх и возмущение.

— Ты звал, отец? — тихо произнесла Тария, останавливаясь на пороге.

Лорд Элван медленно повернулся. Его лицо было маской ледяного спокойствия, но Тария, знавшая каждую морщинку на этом лице, увидела под ней пульсирующую жилку отчаяния на виске и мертвенную усталость в глазах. Он не был пьян — это было хуже. Он был трезв и полностью осознавал происходящее.

— Тария. Закрой дверь.
Годрик, стоявший в проеме, молча отступил, и тяжелый дубовый щит с щелкнувшим засовом отделил их от остального мира.

— Юг прислал послов, — начал отец без предисловий. Его голос был ровным, бесцветным. — Из Султаната Ал-Рамис. От самого Эмира Джарина ибн Касима.

В воздухе повисло молчание. Лайм дернул плечом, будто от внезапного озноба. Тария лишь слегка приподняла бровь, ожидая продолжения. Переговоры с южанами о поставках кристаллической пыли (последней надежды их умирающей шахты) велись месяцами и зашли в тупик. Послы — не новость. Но тон отца предвещал не торговую сделку.

— Их корабли прибыли в порт Айронхолда три дня назад, — продолжал Элван, глядя куда-то в пространство над головой дочери. — Они привезли не только новые контракты. Они привезли предложение.

Он замолчал, и этот пауза наполнилась гулом предчувствия. Тария почувствовала, как холод от каменных плит пола поднимается по ее ногам, достигая самого сердца.

— Какое предложение? — спросила она, и её собственный голос показался ей чужым, слишком спокойным.

Лорд Валрен наконец посмотрел на неё. В его взгляде не было ни отеческой нежности, ни даже обычной суровой требовательности. Был лишь холодный, безжалостный расчёт, выкованный годами поражений и долгов.
— Предложение союза. Скреплённого браком. Твоего брака, Тария. С Эмиром Джарином.

Удар был настолько тихим и настолько сокрушительным, что мир вокруг не поплыл, а, напротив, застыл, стал нереально четким. Тария видела, как задрожала нижняя губа у Лайма, как сжались кулаки у отца, как в камине с тихим шипением лопнул уголек, рассыпавшись сизой золой.

Глава 2. В лучах чужого солнца

Неделя пролетела как один долгий, лишённый сна кошмар, полный призрачной суеты. Замок, годами дремавший в апатии, вдруг взбудораженно закипел. Из сундуков, пахнущих нафталином и тоской, извлекли остатки былой роскоши: серебряные зеркала с потускневшей амальгамой, кружева, которым позавидовала бы паутина в дальних углах, платья её матери, перешитые до неузнаваемости умелыми, но дрожащими руками замковой швеи. Всё это было похоже на попытку нарядить покойника для последнего парада — ярко, неестественно, с отчаянной жаждой обмана.

Тария двигалась сквозь эту суету, словно сквозь густой туман. Она была центром бури, но внутри неё царила ледяная, звенящая тишина. Она позволяла обряжать себя, стояла смирно во время примерок, кивала на советы Годрика о южном этикете, который он лихорадочно изучал по пыльным фолиантам. Но её ум был занят другим — она впитывала последние капли родного мира. Запах мокрой земли после короткого дождя. Крики чаек над обрывом. Даже вездесущую сырость каменных стен, которую прежде так ненавидела, теперь жадно втягивала в себя, пытаясь сохранить в памяти.

Лорд Элван избегал её. Когда их пути пересекались, он отводил взгляд, и его суровое лицо становилось похоже на ту самую старую кладку — потрескавшейся, готовой рассыпаться. Только раз, накануне отъезда, он зашёл к ней в опочивальню. Он стоял посреди комнаты, неловкий и огромный, не зная, что сказать.

— Ты… не забывай, кто ты, — пробормотал он наконец, глядя куда-то мимо её плеча. — Дочь Валренов. Кровь древних королей Севера течёт в твоих жилах. Пусть они там не думают…

Он не закончил. Тария молча смотрела на него, и он, кажется, впервые увидел в её глазах не боль дочери, а холодную оценку правителя. Он резко кивнул и вышел, оставив в воздухе тяжёлое облако невысказанного стыда и горя.

Самым тяжёлым было прощание с Лаймом. Он ворвался к ней на рассвете в день отъезда, глаза лихорадочно блестели.

— Сбежим, — прошипел он, хватая её за запястье. Его пальцы были горячими и сильными. — У меня есть план. Через старые туннели в скалах, к рыбакам… Мы можем уплыть на острова, они не найдут!

В его голосе звучала отчаянная, мальчишеская бравада, от которой у Тарии сжалось сердце. Она положила свою ладонь поверх его руки, медленно разжала его хватку.

— А народ, Лайм? А те, кто умрёт зимой с голоду? — спросила она тихо. — Я видела отчёты. Видела цифры. Пять кораблей зерна — это не просто слова. Это жизни.

— Но это же неправильно! Они покупают тебя, как скот! — в его голосе прозвучали слёзы, которых он стыдился.

— Правильно или нет — роскошь, которую мы не можем себе позволить, — сказала Тария, и её собственный голос прозвучал для неё чужим, старым, как голос отца. — Ты теперь наследник. Тебе нужно думать о землях. Учись. Будь умнее нашего отца. И… помни меня не такой.

Она обняла его крепко, на миг прижалась к его угловатому плечу, вдохнула запах конюшни и юношеского пыла. Потом отстранилась. Он ушёл, не оглядываясь, ссутулившись, и она знала, что его детство кончилось в это утро.

Дорога к порту Айронхолда заняла два дня. Тария ехала в застегнутой наглухо карете, подаренной южанами. Внутри пахло незнакомыми благовониями — сандалом и чем-то терпким, вроде сушёных цитрусов. Запах чужого мира, въевшийся в обивку. Она откинула тяжёлую штору лишь однажды.

Мимо проплывали родные пейзажи, но увиденное заставило её задрожать. Поля, которые должны были золотиться ячменём, лежали чёрными, выжженными пятнами или стояли, затопленные грязной водой. Крестьянские дома выглядели покосившимися скворечниками. Люди у дорог останавливались и смотрели на кортеж — в их взглядах не было любви к своим лордам, лишь тупое любопытство и глубокая, животная усталость. Её отец, ехавший впереди на своём старом боевом коне, казался жалкой пародией на властителя рядом со сверкающей стражей южан в лёгких, но прочных доспехах цвета песчаной бури.

Порт Айронхолд встретил их пронизывающим ветром с моря и рёвом чаек. И тут она впервые увидела их корабли.

Корабли её народа были широкобокими, неуклюжими «плавучими крепостями» из тёмного дуба. Суда, стоявшие на рейде, были иными. Они казались выточенными из тёмного, почти чёрного дерева, с высокими, изящно изогнутыми кормами и непостижимо огромными треугольными парусами, на которых был вышит золотой символ — стилизованное солнце над дюной. Они дышали чужой грацией, скоростью и невероятной, подавляющей роскошью. Рядом с ними всё вокруг — и порт, и её отец, и она сама — казалось грубым, бедным и убогим.

На причале её ждала делегация. Посол, человек с лицом учтивого, но абсолютно непроницаемого сфинкса, склонился в безупречном поклоне.

— Леди Валрен. От имени Повелителя Песчаных Ветров, Эмира Джарина ибн Касима, приветствуем вас. «Сокол Пустыни» ждёт, чтобы нести вас в новую жизнь.

Его речь была отточенной, без акцента. Это пугало ещё больше. За ним стояли женщины в струящихся одеждах цвета морской волны и серебра, с лицами, скрытыми лёгкими полувуалями. Их глаза, подведённые тёмным, смотрели на Тарию с холодным, оценивающим любопытством.

Прощание с отцом было коротким и формальным. Он поцеловал ей руку, как постороннюю даму, пробормотал что-то о долге и чести. Его пальцы были ледяными. Она не сказала ему ни слова. Просто кивнула, развернулась и пошла по зыбкому трапу на палубу чужого корабля, не оглядываясь. Каждая ступенька отдавалась в висках глухим стуком: конец. Конец. Конец.

Путешествие по морю стало для неё странным, подвешенным состоянием. Её разместили в каюте, больше похожей на покои во дворце — ковры, низкие диваны с горой шёлковых подушек, бронзовые курильницы, из которых струился тот же навязчивый запах сандала. Её сопровождали две служанки-южанки. Они были безупречно вежливы, неотрывно служили, но их молчание было красноречивее любых слов. Они были стенами её красивой клетки.

Через три дня пути, когда земля окончательно скрылась из виду, Тарию настиг приступ жестокой морской болезни. Это было физическое воплощение её отчаяния — тело бунтовало против пути, навязанного ей. Она провела день, мучаясь у позорного ведра, чувствуя, как унижение смешивается с облегчением: хоть что-то было искренним, её собственным.