Пилюля для наглого доктора

ГЛАВА 1.

Амиран

Я знаю, как выглядит уверенность со стороны.

Она сидит напротив меня в лице представителя министерства здравоохранения, аккуратно кладет папку на край стола и улыбается так, будто решение уже принято, а весь этот разговор лишь красивая формальность.

Я умею считывать такие улыбки.

— Амиран Тигранович, — говорит мужчина, слегка понижая голос, — ваш проект впечатляет.

Я итак это знаю, здесь Америку он мне не открыл.

В моем кабинете пахнет качественным и вкусным кофе. Стеклянный стол, кожаные кресла, сертификаты на стене. Все, как должно быть у заведующего гинекологическим отделением, которое стабильно приносит клинике показатели, благодарности и деньги.

Я сижу расслабленно, закинув ногу на ногу, и вообще не переживаю из-за его внезапного визита.

В своей работе я уверен на все сто процентов.

— Проект направлен на модернизацию операционного блока, — продолжаю спокойно, будто читаю лекцию студентам. — Лапароскопическая стойка последнего поколения, обновление эндоскопического оборудования, внедрение цифровой навигации. Это не роскошь. Это необходимость.

Он, как болванчик, кивает на каждое мое слово.

— Вы уверены, что персонал готов работать на таком уровне?

Я усмехаюсь одним уголком губ.

— Мой персонал готов. Остальных я либо обучу, либо заменю.

В России любят слова «кадровый дефицит», «нехватка специалистов», «терпение». Я не люблю. Я люблю результат.

Представитель министерства – мужчина лет пятидесяти с гладким и свежим лицом человека, который не знает, что такое дежурить по ночам и не спать по тридцать и более часов. Зато он знает, кто я. Я лично оперировал его жену два года назад. И он знает, что я не из тех, кто будет рассыпаться в благодарностях.

— Финансирование серьезное, — говорит он. — Не все члены комиссии…

— Понимают, — перебиваю я. — Знаю.

Мой проект не про «когда-нибудь», он про «сейчас». Про женщин, которых мы оперируем каждый день. Про осложнения, которых можно избежать. Про руки хирурга, которым не должно мешать устаревшее оборудование.

— Я не собираюсь экономить на операционной, — произношу жестко. — Я собираюсь сократить осложнения, снизить сроки госпитализации и увеличить количество сложных вмешательств. Это выгодно всем. Даже министерству.

Он улыбается шире.

— Вы прямолинейны.

— Я хирург.

Мужчина бросает взгляд на папку.

— Думаю, мы уже можем отметить вашу победу, — он открывает свой кожаный портфель и выуживает оттуда небольшую бутылку.

Вот здесь я улыбаюсь по-настоящему, но не широко. Так улыбаются люди, которые знают, что победили, еще до того, как объявили итоги. И это охренеть как приятно.

Мы чокаемся бокалами, в них разлит дешевый коньяк, купленный явно «на всякий случай». В медицине любят такие моменты: полупобеды, полуправду, полулегальные договоренности.

— За развитие здравоохранения, — говорит он.

— За нормальные операционные, — поправляю я.

Алкоголь обжигает горло. Я чувствую привычное спокойствие. Все идет по плану.

Грант – это не деньги. Деньги – это всего лишь инструмент. А грант – это власть, возможность сделать отделение таким, каким я его вижу.

— Вы же понимаете, что конкурс еще не завершен официально? — будто между делом бросает он, поглядывая на свой стакан.

Я смотрю ему прямо в глаза.

— Конечно.

И мы оба понимаем, что это ничего не меняет.

Когда он уходит, я остаюсь один. Кабинет наполняется тишиной. Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю в потолок.

Серьезные отношения не для меня, я решил это после первой ночной операции, когда понял: либо ты отдаешь себя работе целиком, либо тебе здесь делать нечего.

Женщины? Были. Есть. Будут. И как говорится: только для здоровья.

Работа – это святое.

Я встаю с кресла, беру телефон, пролистываю сообщения. Главврач, завтра совещание, анестезиология, закупки.

Все как всегда. Идеально выстроенная жизнь.

— Амиран Тигранович, — догоняет меня секретарь Ирина Сергеевна уже у выхода, — вас вызывают в департамент.

Я останавливаюсь.

— В какой еще департамент?

— В Департамент здравоохранения города, — уточняет она. — Срочное совещание по грантовой программе. Сказали быть всем претендентам.

Странно.

— Почему сразу не предупредили?

Ирина пожимает плечами.

— Мне только что позвонили.

Я хмурюсь, но киваю.

Хорошо. Посмотрим, что за цирк.

Здание департамента на Рахмановском проезде встречает меня привычной стерильной строгостью: серый камень, рамки, охрана, запах бумаг и власти.

В переговорной уже сидят знакомые лица: несколько заведующих, пара замов, люди из государственно-частных клиник, которые любят слово «инновации», но боятся слова «ответственность».

Я сажусь ближе к центру, закидываю ногу на ногу, поправляю часы на запястье и лениво оглядываюсь.

Напротив нас сидит Сергей Павлович Кулагин, замдиректора департамента по высокотехнологичной помощи. Мужик умный, осторожный и никогда не говорит лишнего.

Он осматривает всех, а затем постукивает ручкой по столу, привлекая к себе внимание.

— Коллеги, спасибо, что так оперативно собрались.

Я скрещиваю руки на груди. Оперативно – это когда пациент на столе. Все остальное – бюрократия.

— У меня есть информация, которую необходимо озвучить до продолжения конкурса, — продолжает Кулагин. — Вчера была подана еще одна заявка.

В зале пробегает шепот, я поднимаю бровь.

— Вчера? — уточняю спокойно. — После дедлайна?

Сергей Павлович смотрит прямо на меня.

— В рамках открытой и честной конкуренции комиссия сочла возможным принять ее к рассмотрению.

Я усмехаюсь, даже не скрывая, что считаю такую ситуацию абсурдной.

— И кто же этот бедолага, решивший в последний момент поиграть в догонялки?

Кто-то усмехается, кто-то хмыкает, кто-то косится на меня. Мне плевать.