Плагиат на плагиате! Спинофф...

1. Ошибка компиляции, или Как стать пушистым клише

Переход между сценами был выполнен из рук вон плохо.

Никакого плавного затемнения, ни грамотно выстроенной экспозиции. Автор этой халтуры просто вырвал Германа из привычного небытия и швырнул в новую локацию, забыв прописать базовые сенсорные детали. Сначала появилось осязание. Кто-то бесцеремонно нарушал его личные границы, производя ритмичные тактильные манипуляции в области затылка.

Затем включился звук.

— Ой, какой милашка! Кого тут разбудили? Чьи это такие сладенькие глазки?

Реплика была чудовищной. Синтаксический сахар зашкаливал до такой степени, что у Германа виртуально свело зубы. Никакого подтекста, сплошная картонная патока, рассчитанная на самую непритязательную целевую аудиторию.

Он попытался открыть глаза, чтобы испепелить взглядом графомана, посмевшего обратиться к ведущему редактору «Пегас-Пресс» в столь уничижительном тоне. Веки слушались странно, словно мышечный каркас лица переписали на совершенно другом, дешёвом движке.

Вспышка мягкого, неонового света резанула по сетчатке. Клеший сфокусировал зрение.

Над ним нависало лицо девицы. Типичная представительница поколения победившего клипового мышления: в глазах — пустота и отражение голографических интерфейсов, на губах — дежурная улыбка потребителя лёгкого контента. В воздухе вокруг неё плавали полупрозрачные окна нейросетевого чата с таймкодом: 14 ноября 2045 года.

Она снова потянула к нему свои руки.

— Сейчас мы снимем утренний рилс для твоих подписчиков, мой сладкий пирожочек! — проворковала девица, активируя парящий над ней дрон-камеру.

Сладкий пирожочек? Это было уже слишком. Нарушение субординации, оскорбление чести и достоинства, полное отсутствие стилистического вкуса. Герман набрал в грудь побольше воздуха, готовясь выдать жёсткую, многоэтажную рецензию на её умственные способности, внешний вид и манеру речи. Он хотел сказать ей, что если она немедленно не уберёт свои конечности, Герман оформит ей такой разнос, после которого её не возьмут даже писать аннотации к освежителям воздуха.

Его голосовые связки напряглись, силясь выдать идеально поставленный баритон профессионального критика:

— Мяу!

Звук повис в воздухе. Строгое, сухое, академическое «Мяу».

Герман замер. Дрон-камера издала тихий писк, фиксируя его смятение. Девица захлопала в ладоши, и на её голографическом интерфейсе мгновенно посыпались анимированные сердечки.

— Божечки! Какой строгий голос! Подписчики будут в восторге! — завизжала она.

Клеший опустил взгляд вниз. В его новой фокальной точке обзора не было привычного твидового пиджака. Не было рук, испещрённых мозолями от красного карандаша. Вместо них на мягкой, подозрительно дорогой ткани лежали две рыжие, пушистые лапы с выпущенными когтями. Сзади что-то раздражающе дёрнулось, живя собственной, независимой от его мозга жизнью. Хвост.

Герман Владимирович Клеший, гроза самиздата и палач бездарностей, стал котом.

Сюжетный поворот был настолько пошлым и заштампованным, что ему захотелось немедленно удавить автора этого сценария. Но так как автора поблизости не наблюдалось, а дрон-камера продолжала транслировать его позор в прямой эфир, Герман сделал единственное, что мог сделать уважающий себя редактор в условиях тотального жанрового провала.

Он развернулся к девице задом, демонстративно поднял хвост, обнажая перед объективом всю глубину своего презрения к современному кинематографу, и пошёл искать туалет. Если уж он оказался заперт в этом бульварном чтиве, придётся править текст изнутри.

Герман уставился на свои передние конечности. Оптика нового тела откровенно сбоила. Вблизи картинка безнадёжно плыла, теряя резкость, словно неопытный верстальщик выставил нулевой фокус, размыв передний план. «Да они же ни черта не видят!» — с ледяным ужасом осознал Клеший. Читать рукописи с таким зрением было физически невозможно. Это не просто смена амплуа, это полная профессиональная дисквалификация.

Он чуть отодвинулся, чтобы поймать девицу в фокус. По привычке Герман попытался скептически приподнять одну бровь, но вместо этого лицевые мышцы выдали совершенно иную, незапланированную мимическую реакцию. Уши сами собой плотно прижались к затылку, а из горла вырвалось глухое, предупреждающее шипение.

Девица отшатнулась. Голографический интерфейс вокруг неё мигнул тревожным жёлтым.

— Ой, что с тобой происходит? — она смешно сморщила нос, выпадая из образа беззаботной хозяйки. — Ты что, на меня злишься?

Вместо того чтобы сделать логическую паузу и дать сцене «подышать», она совершила типичную ошибку дилетанта — усугубила конфликт дешёвым спецэффектом. Дрон-камера выдала ослепительную фотовспышку.

Для сверхчувствительной кошачьей сетчатки это было сродни удару кувалдой по зрительному нерву. Герман буквально ослеп. Белый шум затопил сознание. Использовать вспышку в лицо животному? За такой грубый логический ляп в пособии по зоологии он бы уволил автора без выходного пособия.

Внутри закипела ярость — чистая, первобытная, не имеющая ничего общего с холодным, выверенным редакторским гневом. Герман утробно зарычал, выпустил когти и с размаху рубанул лапой воздух, словно вычёркивая эту бездарную сцену жирным красным маркером.

Девица испуганно ойкнула и отпрыгнула на безопасное расстояние.

— Эй, пушистик! — обиженно протянула она, потирая грудь. — Ты чего это такой недовольный сегодня?

Герман тяжело дышал, пытаясь проморгаться и вернуть зрению резкость. В его голове уже стремительно зрел коварный план: добраться до её гардеробной и оставить в самых дорогих туфлях весьма весомую, дурнопахнущую «рецензию». Причём сделать это методично, вдумчиво, с расстановкой, чтобы донести мысль максимально глубоко...

И здесь он осёкся.

Стоп. Какая гардеробная? Какие туфли?

Клеший замер, поражённый собственным ходом мыслей. Почему он вообще думает о мести в таких низменных, физиологических категориях? Где его изящный сарказм? Где интеллектуальное превосходство, в конце концов?

2. Внутренняя рецензия, или Составление синопсиса для глобальной редактуры

Мизансцена на кухне неумолимо затягивалась, грозя превратиться в бессмысленный филлер. Герман сидел перед сверкающей миской с синтетическим кормом ровно и неподвижно, как гранитный памятник неприятию. Весь его вид излучал ту ледяную ауру, с которой возвращают рукопись после первого же прочитанного абзаца — без комментариев, просто с брезгливой пометкой «Отказано».

Мать Наташи, допив свой утренний кофе из умной кружки, бросила на кота долгий, оценивающий взгляд.

— Ну, дело твоё, — наконец произнесла она, прагматично пожав плечами. — Не хочешь — не ешь. Заставлять не буду. Проголодаешься — сам прибежишь.

Она оказалась единственным персонажем в этом доме, кто понимал базовую причинно-следственную связь. Оставив Германа наедине с его принципами, женщина удалилась в прихожую. Зашуршала ткань верхней одежды, щёлкнул магнитный замок сумки — и вскоре входная дверь с тихим шипением отрезала её от квартиры. Минус один второстепенный герой на локации.

Наташа собиралась дольше, создавая на фоне совершенно ненужный белый шум. Она металась по коридору, роняла какие-то стилусы, ругалась с голосовым помощником и пыталась одновременно красить губы и записывать аудиосообщение.

Герман понял, что если он останется сидеть на кухне в позе мыслителя, девчонка непременно решит заснять ещё один «милый кадр на прощание». Поэтому он прибегнул к самому банальному сюжетному костылю: демонстративной пассивности.

Клеший прошёл в гостиную, тяжело запрыгнул на диван, свернулся клубком и закрыл глаза. Актёрская игра была откровенно дешёвой, уровня провинциального ТЮЗа, но для здешней целевой аудитории сработала безупречно.

— Ой, спит, моя сладкая булочка! — донеслось из коридора. — Ладно, не буду будить. Пока, Барсик! Веди себя хорошо, я в универ!

Хлопнула дверь. Электронный замок пискнул, подтверждая активацию охранного контура.

В квартире повисла абсолютная, звенящая тишина. Декорации опустели.

Герман открыл глаза. Никакой сонливости не было и в помине — его мозг работал на предельных оборотах, анализируя глубину сценарной ямы, в которой он оказался. Он медленно потянулся — чёртовы прошитые рефлексы нового тела заставили его выгнуть спину дугой и выпустить когти в обивку дивана — и спрыгнул на пол.

Пора было провести аудит и составить жёсткий, поэтапный синопсис выживания.

Клеший начал мерить шагами гостиную, мысленно расчерчивая перед собой лейтмотив будущей кампании.

«Итак, что мы имеем в графе «Анкета протагониста»? — размышлял Герман, раздражённо дёргая хвостом. — Внешний вид — рыжее, пушистое клише. Физические данные: ловкость, возможно, повышена, но мелкая моторика отсутствует как класс. У меня нет противопоставленного большого пальца. Я не могу взять ручку, не могу открыть дверь, не могу даже налить себе стакан воды. Мой социальный статус — питомец. Мой легальный вес в этом обществе равен нулю. Я абсолютно бесправен».

Он остановился посреди комнаты. Ситуация казалась патовой. Герой загнан в угол в самом начале первого акта.

«Но в любой хорошо выстроенной драме у протагониста должен быть скрытый ресурс, — продолжил рассуждать редактор. — В чём моя сильная сторона? В слепоте аудитории. Они воспринимают меня не как субъекта, а как объект. Я для них — элемент декора, источник эндорфинов. Это значит, что я обладаю абсолютной сюжетной бронёй. Я могу присутствовать при любых разговорах, иметь доступ к любой технике в доме, и никто — ни единая душа! — не заподозрит во мне угрозу критическому мышлению».

Герман презрительно фыркнул. Идеальная маскировка.

«Цель: выжить, не потерять остатки рассудка и, по возможности, разрушить этот отвратительный культ умиления изнутри. Заставить человечество снова включить мозги. Задача на первый акт: сбор информации. Чтобы править текст, нужно знать его объём и жанр. Мне нужен выход в информационное поле. Нужно понять, насколько глубоко проникла эта умственная деградация, остались ли в мире бумажные книги, и кто вообще управляет алгоритмами, подсовывающими людям видео с котами вместо нормальной литературы».

Взгляд редактора сфокусировался на рабочем столе Наташи, где в спящем режиме покоился тонкий, серебристый моноблок домашнего терминала.

Девушка ушла, но система наверняка осталась авторизованной. Пароли в этом мире, где люди доверяют свою жизнь нейробраслетам и умным кормушкам, скорее всего, были атавизмом.

«Отлично. Начнём с фактчекинга, — решил Герман. — Посмотрим, что представляет собой информационная сеть две тысячи сорок пятого года. Главное — не наступить на клавиатуру всеми четырьмя лапами одновременно».

Он подошёл к компьютерному креслу, прикинул траекторию прыжка и приготовился к первому шагу своего грандиозного плана.

Прыжок на рабочий стол вышел на удивление сносным — физический движок кошачьего тела компенсировал отсутствие координации встроенными инстинктами. Герман приземлился рядом с мерцающим моноблоком терминала. Чувствительная панель мгновенно вышла из спящего режима, высветив на экране стандартное диалоговое окно: «Введите пароль».

Клеший скептически дёрнул ухом. В грамотно прописанном киберпанке здесь должна была стоять биометрическая защита, сканер сетчатки или, на худой конец, сложный нейрошифр. Но Герман помнил, с кем имеет дело. Уровень проработки персонажа Наташи не предполагал сложных многоходовок.

Что выберет в качестве пароля ленивый автор для картонки с клиповым мышлением? Самое очевидное, пошлое и лежащее на поверхности слово.

Герман занёс лапу над сенсорной клавиатурой. Отсутствие пальцев превращало процесс набора текста в пытку: подушечки лап были слишком широкими, то и дело задевая соседние символы. Тихо шипя сквозь зубы и стирая опечатки, он медленно, с грацией парализованного краба, настучал: Б-А-Р-С-И-К.

Интерфейс радостно мигнул зелёным и распахнул рабочий стол.

«Господи, какая убогая предсказуемость, — мысленно застонал редактор. — Никакой интриги. Сценарная лень в чистом виде».