Пленница дракона (он не должен был меня любить)

Глава 1. Дар дракону

Меня привели к нему в цепях.
И только позже я поняла — цепи были не для меня.

Холодный мрамор прилип к обнаженным коленям. Каждый вздох вырывался клубящимся паром в ледяной воздух тронного зала. Я не поднимала головы, уставившись в мелкие трещинки между плитами, в узоры, которые вот уже час были единственным моим миром. Миром, который скоро закончится.

— Подними голову, Лира. Покажи себя Его Величеству.
Голос канцлера Галена, привычно масляный и бесчувственный, проскрипел где-то сверху. Меня не назвали принцессой. Уже нет. Только «Лира». Дар. Вещь.

Я заставила мышцы шеи повиноваться. Сводчатый зал, украшенный фресками былых побед, плыл перед глазами. На возвышении, под штандартом с золотым грифоном, сидел мой отец, король Дариан Третий. Его лицо было похоже на маску из старого воска — бесстрастное, с потухшими глазами. Он смотрел не на меня, а куда-то поверх моей головы, в будущее, где его королевство будет спасено, а дочь — забыта.

Рядом с ним, едва скрывая торжествующую ухмылку, стояла мачеха. Ее алый бархат казался лужей крови на фоне серых каменных стен. Именно она шепнула отцу эту «спасительную» идею, когда из Гор Молчания пришла черная грамота с печатью-отпечатком когтя. Дракон требовал дань. Не золотом, не камнями. Жизнью. Раз в поколение.

И я, старшая дочь, рожденная от покойной, никому не нужной королевы, оказалась самой логичной монетой.

— Дань приготовлена, — голос отца прозвучал гулко, как удар по пустому котлу. — В соответствии с древним пактом. Жертва чистой крови, без порока и страха.

Без страха. Ложь. Страх сжимал мне горло ледяным комом, стучал в висках, пульсировал в кончиках онемевших пальцев. Но я впитала его в себя, как губка, не позволив ни одной дрожи вырваться наружу. Они не увидят. Я им не позволю.

Мне вручили тонкую льняную рубаху — весь мой будущий гардероб. Сверху накинули плащ из грубой шерсти, пахнувший овчарней. Ни украшений, ни оружия. Даже мои длинные, цвета воронова крыла волосы были распущены — знак готовности к жертвоприношению.

Церемония была короткой, как удар топора. Никто не произнес прощальных слов. Никто не заплакал. Младший брат, единственный, кто мог, был отослан на охоту. Гален прочел на латыни условия Пакта. Отец кивнул. Стража в синих плащах окружила меня, и мы двинулись прочь из зала. Звук их металлических сапог по камню отдавался в моей душе похоронным маршем.

Дорога в горы заняла три дня. Три дня молчания, прерываемого лишь скрипом колес повозки, ржаньем лошадей и шепотом солдат. Они боялись меня. Боялись того, что я несу с собой — гнев дракона, если он останется неудовлетворенным. Я ловила их украдливые, полные суеверного ужаса взгляды и понимала: я уже не человек в их глазах. Я предвестница бури, ходячая жертва.

На четвертое утро мы достигли Границы. Черная, обугленная скала резко обрывалась, уступая место пропасти, с которой дул ветер, пахнущий серой и чем-то древним, окаменевшим. За ней вздымались острые, как клыки, пики Гор Молчания. Логово.

Капитан стражи, мужчина с шрамом через глаз, даже не посмотрел на меня. Он просто махнул рукой в сторону узкой, зияющей чернотой расселины в скале — Врата Скорби.

— Путь указан. Иди.
Его голос был хриплым. От страха.

Я сделала шаг. Потом другой. Камни сыпались из-под тонких подошв моих башмаков в бездну. Ветер рвал плащ, пытаясь сбросить меня в пропасть заранее. Я не обернулась. Не было смысла. Сзади не осталось ничего, что стоило бы видеть.

Туннель поглотил меня. Свет солнца исчез, сменившись жутковатым зеленоватым свечением мха на стенах. Воздух стал густым, спертым, с явным привкусом железа и… пепла. Где-то вдали капала вода, и каждый звук отдавался эхом, будто сердцебиение самой горы.

Я шла часами. Ноги ныли, порезы от острых камней жгли кожу. Страх не ушел, он трансформировался в острое, почти животное чувство настороженности. Каждый шорох заставлял замирать. Каждая тень казалась движущейся.

И тогда я почувствовала его.

Сначала это был не звук, а вибрация. Глубокий, низкий гул, исходивший из самого камня, проходящий сквозь кости. Воздух содрогнулся и стал горячее. Запах серы усилился, смешавшись с ароматом раскаленного металла и невыразимой древней силы.

Я остановилась, прижавшись спиной к холодной скале. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Инстинкт вопил, чтобы я бежала, но бежать было некуда.

Из темноты впереди, из гигантского грота, доносившегося легким багровым отсветом, послышалось движение. Медленное, тяжелое, гулкое скольжение чешуи по камню. Звук, от которого кровь стыла в жилах.

И тогда в темноте зажглись два глаза.

Они были не просто желтыми или красными. Они были как расплавленное золото, пронизанное трещинами магмы. В них не было ничего человеческого — лишь бездонный, первобытный интеллект и холодная, всесокрушающая мощь. Они пылали в полумраке, размером с моего роста, и видели меня насквозь. Видели каждую дрожь, каждый удар сердца, каждый глоток воздуха, пропитанного теперь чистым, неразбавленным ужасом.

Черная, больше самой горы, тень зашевелилась. Я услышала глубокий вдох, похожий на работу гигантских кузнечных мехов, почувствовала, как воздух потянуло мимо меня в пасть чудовища. Он обнюхивал меня.

Голос, когда он заговорил, был не звуком, а землетрясением. Он возник не в ушах, а прямо в сознании, низкий, скрежещущий, наполненный gravel тысячелетий.

«Маленькая… подачка…»

Чешуя заскрипела, и он вышел на свет. Я не смогла сдержать короткий, задыхающийся вздох. Он был огромен. Величественен и ужасен. Каждый черный, отливающий синевой лазурного угля, щиток его чешуи был размером с рыцарский щит. Когти, вонзившиеся в камень, оставляли борозды, как от плуга. За его спиной, сложенные, как крылья хищной птицы, туго обтянутой кожей, угадывались мощные перепонки. От всего существа исходил жар раскаленной печи.

«Короли… всегда шлют самое… бесполезное…» — проскрежетал голос в моей голове. В его золотых глазах мелькнуло что-то — скука? Разочарование?

Глава 2. Несъеденная жертва

Время остановилось. Точнее, оно превратилось в тягучую, горячую смолу, в которой я застыла, не в силах пошевельнуться, не в силах даже до конца осознать, что происходит. Я стояла перед самим воплощением гибели, ожидая конца, а он… изучал меня. Его дыхание, обжигающее и тяжелое, как ветер из преисподней, обдувало меня волнами.

Тот беззвучный толчок внутри, странный резонанс, медленно угас, оставив после себя лишь смутное эхо, как после удара колокола. Но что-то изменилось. Воздух, и без того плотный, теперь будто наэлектризовался. Золотые щели его зрачей сузились до тонких раскаленных линий.

«Ты… не такая», — прозвучало у меня в голове. Голос-землетрясение стал тише, но от этого не менее всепроникающим. В нем слышалось неудовольствие, граничащее с раздражением. «Кровь твоя… шумит».

Я не поняла. Я лишь чувствовала, как под его взглядом каждая клеточка моего тела кричала от первобытного ужаса. Но был и другой крик — тихий, глухой, исходящий откуда-то из самых глубин. Будто что-то проснулось и теперь тщетно пыталось вырваться наружу.

Дракон медленно отодвинул свою громадную голову. Каждое его движение было чудовищно плавным и наполненным нечеловеческой силой. Он развернулся, и я увидела во всей полноте его спину, покрытую гребнями черных шипов, и мощный хвост, похожий на творение сумасшедшего оружейника. Он прошел мимо, не удостоив меня больше взгляда, и скрылся в глубине грота, откуда исходило багровое зарево. Скрежет его чешуи о камень постепенно затих.

Я осталась стоять на том же месте, у входа в его логово, ошеломленная, брошенная. Несъеденная жертва.

Что теперь? Ритуал был нарушен. Я была должна умереть, чтобы мое королевство жило. А я стояла здесь, живая, и от этого знания стало еще страшнее. Разъярится ли он из-за того, что дар ему не понравился? Пошлет ли пламя на родные долины? Или… он просто передумал и вот-вот вернется?

Ждать ответа в этом каменном горле, на краю пропасти, было невыносимо. Я сделала шаг, потом другой, машинально следуя за ним вглубь пещеры. Это было безумием — идти навстречу чудовищу. Но оставаться в непонятности было хуже.

Грот открылся передо мной, и дыхание перехватило уже не от страха, а от странного, искривленного великолепия. Это не было грязным звериным логовом, каким я его представляла. Это был тронный зал стихии огня и камня. Высокий свод терялся в клубящемся дыму. Стены были покрыты не мхом, а прожилками какого-то мерцающего минерала, отдававшего тусклым медным светом. Посередине зияла глубокая расселина, из которой лился жар и алое сияние — очевидно, трещина, ведущая к магматическим потокам глубоко в горе. Повсюду, как причудливые скульптуры, лежали груды драгоценностей, оружия, артефактов невообразимой древности — веками накопленная дань, которой он, судя по всему, не придавал никакого значения. Золото и сталь были покрыты тонким слоем пепла.

И он сидел там, на возвышении из темного камня у самой расселины, подобно мрачному идолу. Сложил свои когтистые лапы перед собой, обвил основание хвостом. Его глаза, эти два расплавленных солнца, были закрыты. Казалось, он спал или медитировал, полностью игнорируя мое присутствие.

Я замерла у входа, не решаясь сделать еще шаг. Тишина была оглушительной. Лишь глухой, отдаленный гул магмы и мое собственное, предательски громкое дыхание нарушали ее. Я простояла так, наверное, час. Ноги дрожали от усталости и напряжения. Холод, исходящий от камней, начал проникать сквозь тонкую рубаху, конфликтуя с жаром, идущим из расселины.

Что мне делать? Умолять его закончить дело? Искать способ убить его (безумие чистой воды)? Или просто ждать, пока голод или скука не заставят его вспомнить обо мне?

В животе предательски заурчало. Я не ела с утра перед церемонией. Страх на время заглушал голод, но теперь он вернулся с новой силой. Я огляделась. Среди сверкающего хлама можно было разглядеть и более приземленные вещи — разбитые бочонки, обрывки тканей, а в одном углу… яблоко? Нет, не яблоко. Что-то похожее на бледный, каменный плод. Оно лежало у подножия груды ржавых доспехов.

Инстинкт выживания пересилил осторожность. Я крадучись, стараясь не издавать ни звука, двинулась через зал, петляя между золотыми холмами. Казалось, каждое мое движение эхом разносится под сводами. Его веки не дрогнули.

Плод оказался твердым, как древесина, и холодным. Я отломила кусок — внутри была волокнистая, безвкусная мякоть, но ее можно было жевать. Это была еда. Я съела половину, прячась за огромным, почерневшим от времени щитом, и почувствовала, как слабость немного отступает.

Нужно было укрытие. Хотя бы иллюзия безопасности. В дальнем конце грота, в стороне от раскаленной расселины, я нашла неглубокую нишу в стене. Ее скрывал выступ скалы и полуразрушенная каменная колонна, некогда бывшая частью какого-то древнего сооружения. Здесь было прохладнее и темнее. Я набрала руки сухого пепла и мягкой трухи, неизвестно как попавшей сюда, сделала подобие ложа. Это было жалко, но это было мое.

Наступали сумерки — вернее, их подобие. Мерцание минералов в стенах тускнело, а багровый свет из расселины, напротив, становился глубже, зловещее. Тени оживали и тянулись длинными щупальцами.

И тогда он пошевелился.

Я затаила дыхание, вжавшись в свою нишу. Дракон не встал. Он лишь медленно повернул голову и открыл глаза. Они горели в полумраке, два недружелюбных фонаря, и устремились прямо в мою сторону. Он смотрел не на мою убогую лежанку, а будто сквозь камень, видя меня насквозь.

«Не приближайся к трещине», — прогремел голос в моей голове, заставив меня вздрогнуть. В его тоне не было угрозы. Была констатация факта, холодная и непререкаемая, как закон гравитации. «Сгоришь. Бесполезная смерть».

Он сказал это и снова закрыл глаза, повернув голову обратно, словно вычеркнув меня из своего внимания.

Я сидела, обхватив колени, и смотрела на его темный силуэт на фоне кровавого зарева. Сердце колотилось где-то в горле. Он не стал меня убивать. Он не стал меня есть. Он дал мне (пусть и непрямо) еду и предупредил об опасности. Почему?

Глава 3. Цепь из тишины

День в логове дракона не начинался. Он просто медленно, как густая патока, перетекал из одного состояния полумрака в другое. Багровое зарево из расселины не угасало, лишь слегка меняло оттенок, выдавая время суток, понятное лишь самому чудовищу. Я проснулась от ломоты в спине и пронизывающего холода, исходящего от камня. Песок и пепел моего «ложа» казались ледяной периной.

Первым делом я посмотрела на возвышение у трещины. Он был там. Неподвижный, как изваяние из обсидиана и латуни. Казалось, он не шевелился всю ночь. Может, драконы не спят? Или их сон длится веками? Эта мысль была пугающей.

Мой взгляд упал на недоеденный каменный плод. Желудок сжался от голода, но есть эту безвкусную волокнистую массу снова не хотелось. Я осмотрела свой «дом». Ниша была глубже, чем показалось вчера. В дальнем углу я нашла груду обломков — куски разбитой керамики, обрывки полуистлевшей ткани, похожей на парусину, и… сухую шкурку какого-то животного, легкую и мягкую. Я осторожно развернула ее. Это была накидка, потертая, но целая. Она пахла пылью и чем-то травяным, но не серой и не смертью. Я накинула ее на плечи поверх своего жалкого плаща. Стало чуть теплее.

Тишина.

Она давила сильнее любого шума. Не та благоговейная тишина собора, а тяжелая, живая, насыщенная тишина огромного, дышащего существа. Это был звук его присутствия. Он висел в воздухе, густой и вязкий, и каждый мой вздох, каждый шорох моих босых ног по пеплу казался кощунственным нарушением этого древнего покоя.

Я поняла, что стала частью новой, неписаной церемонии. Ритуала бездействия и ожидания. Я должна была сидеть тихо, не привлекать внимания, не нарушать установленный им порядок. Это была цепь. Не из железа, а из тишины. Она сковывала куда надежнее.

Чтобы не сойти с ума, я начала исследовать свое пространство. Держась подальше от раскаленной расселины и от него самого, я осторожно обходила груды сокровищ. Золотые слитки, усыпанные самоцветами кубки, мечи с клинками, не тронутыми ржавчиной — все это было покрыто равнодушным слоем пепла. Для него это был просто мусор. Пыль веков. Я увидела фреску на одной из стен, почти стертую временем. На ней угадывались очертания людей, склонившихся перед крылатой тенью. Дань. Вечная, бессмысленная дань.

В одной из куч я нашла небольшой глиняный кувшин. Он был пуст, но цел. Рядом — осколки большего сосуда, в которых застоялась вода, просочившаяся с верхних ярусов пещеры. Она была чистой и холодной. Я осторожно наполнила кувшин. У меня появилась посуда. И вода. Маленькая победа в войне за выживание.

День тянулся. Я сидела в своей нише, пила воду, жевала безвкусную мякоть плода и смотрела на него. Я начала различать детали. Как свет от расселины играет на отдельных чешуйках, отливая темно-бордовым. Как на его могучих крыльях, плотно прижатых к спине, проступает сеть тончайших, как паутина, прожилок. Как иногда, раз в несколько часов, из его ноздрей вырывается слабый клуб дыма, и он делает едва уловимый вдох, от которого воздух в пещере колышется.

Он игнорировал меня. Полностью. Абсолютно. Как будто я была не несъеденной жертвой, а просто еще одним предметом в его коллекции — менее блестящим, чем остальные, и потому не заслуживающим взгляда.

И от этого молчаливого игнора становилось не по себе. Со страхом можно было бороться. С яростью — пытаться уворачиваться. А что можно сделать с полным, тотальным безразличием? Оно стирало меня. Делало невидимой. Ненужной даже для того, чтобы быть уничтоженной.

К концу второго дня тишина начала говорить. Вернее, шептать. В ее густом полотне начали проступать звуки, которых я раньше не замечала. Отдаленный, еле слышный звон капающей воды где-то в дальних тоннелях. Треск остывающего камня. И… песня. Нет, не песня. Напев. Очень низкий, почти ниже порога слышимости, вибрирующий гул, исходивший от него. Это был не голос, не речь. Скорее, вибрация самой его сущности, древняя и меланхоличная, как шум океана в раковине. Он «напевал» сам себе. И в этом звуке была такая бездна одиночества, что у меня сжалось сердце.

Я сидела, прижавшись спиной к холодному камню, слушая этот напев тысячелетий, и вдруг осознала кое-что ужасное. Я завидую ему. Ему, древнему чудовищу. Потому что его одиночество было выбором. Он был самодостаточен. А мое — было приговором. Меня бросили. Отдали. И даже тот, кому меня отдали, не нашел во мне применения.

Слезы подступили к глазам, горячие и горькие. Я закусила губу, чтобы не издать ни звука. Плакать было запрещено. Плач нарушил бы тишину. Разорвал бы эту невидимую цепь. А я уже поняла, что любое нарушение правил в этом месте может иметь непредсказуемые последствия.

Я закрыла глаза, стараясь дышать ровно, и снова сосредоточилась на том странном внутреннем ощущении. На тонкой, едва уловимой дрожи где-то за грудиной, которая появлялась, когда его «напев» достигал определенной частоты. Я попыталась поймать это чувство, понять его. Оно было похоже на отклик. На тихое эхо в пустой пещере моей собственной души.

И в тот момент, когда я полностью сосредоточилась на этом внутреннем резонансе, его напев внезапно оборвался.

Я открыла глаза.

Он смотрел на меня. Не сквозь меня, а прямо на меня. Его золотые глаза пылали в полумраке без тени сонливости. В них читалось острое, пристальное внимание. И что-то еще… настороженность?

Тишина, и без того тяжелая, стала абсолютной и звенящей, как натянутая струна.

Он медленно, очень медленно склонил голову набок, изучая меня, как ученый изучает редкий, непонятный феномен.

«Ты… слушаешь», — прозвучало у меня в голове. Не вопрос. Констатация. Но в его «голосе» впервые за все это время появился новый оттенок — легкое, изумленное недоумение.

Я не знала, что ответить. Да и могла ли я ответить ему в его манере? Я лишь невольно кивнула, застыв под тяжестью его взгляда.

Он замер на мгновение, затем издал короткий, шипящий звук, похожий на выпуск пара. Это могло быть что угодно — раздражение, насмешка, раздумье.

Глава 4. Моя боль — его дыхание

Прошло еще несколько циклов багрового свечения. Я потеряла счет дням. Время здесь измерялось не солнцем, а ритмом его дыхания и сменой оттенков зарева в расселине. Я научилась различать «утро» — когда свет становился чуть ярче и холоднее, и «ночь» — когда он утопал в густом, почти черном пурпуре.

После того вечера, когда он понял, что я «слушаю», что-то сдвинулось. Не в его поведении — он по-прежнему оставался недвижимой глыбой у огненной трещины. Сдвиг произошел во мне. И в самой атмосфере логова.

Тишина больше не была абсолютной. Теперь она была наполнена его напевом — тем низким, вибрирующим гулом, который, как я теперь понимала, был не просто звуком. Это была… магия. Древняя, инертная, как сама скала, но живая. И я, вопреки всякой логике, могла ее ощущать. Не слышать ушами, а чувствовать кожей, костями, той самой странной точкой за грудиной, которая отзывалась легкой дрожью, словно камертон.

Я начала экспериментировать. Сидя в своей нише, я пыталась дышать в такт этому гулу. Настраиваться на него. И чем больше я концентрировалась, тем отчетливее становилось внутреннее эхо. Оно не приносило понимания, лишь смутное чувство ритма, огромного и медленного, как движение тектонических плит.

Однажды, в очередную «ночь», я попыталась сделать нечто большее. Я закрыла глаза и представила этот звук не снаружи, а внутри. Представила, как он заполняет меня, как та самая невидимая нить натягивается и начинает резонировать. Я вложила в это воображение все свое напряжение, весь страх, всю тоску по дому, который предал меня.

И сделала ошибку.

Я не просто представила. Я почувствовала. По-настоящему. И это было похоже на удар током.

Острая, жгучая боль пронзила грудную клетку. Не эмоциональная, а самая что ни на есть физическая. Как будто кто-то вонзил раскаленную иглу прямо в сердце. Я вскрикнула — коротко, сдавленно — и согнулась пополам, едва не потеряв сознание. Слезы брызнули из глаз.

В тот же миг в логове что-то произошло.

Его ровный, гулкий напев оборвался на полуслове. Раздался оглушительный, яростный рев — не в голове, а настоящий, раздирающий уши звук, от которого содрогнулись стены и с вершин сокровищниц посыпались золотые монеты. Я услышала грохот, скрежет когтей по камню.

Через пелену боли и слез я увидела, как он вскочил. Впервые за все время наблюдений он встал во весь свой чудовищный рост. Его крылья распахнулись, затмив собой полгрота, ударив по воздуху с громоподобным хлопком. В его раскрытой пасти бушевало пламя, готовое вырваться наружу. А его глаза… Его глаза пылали не просто яростью. В них была паника. Дикая, животная, неприкрытая паника.

«Что ты сделала?!» — его голос ворвался в мое сознание, не как землетрясение, а как извержение вулкана. Он был полон такого неистовства и боли, что мне показалось, будто моя голова вот-вот расколется.

Он шагнул ко мне. Каждый шаг отдавался в полу ударом молота. Я отползла в глубь ниши, прижавшись к стене, не в силах даже вдохнуть от ужаса. Он навис надо мной, и жар от его тела был подобен стене огня. Он склонил свою огромную голову, и его ноздри, из которых валил дым, раздулись. Он обнюхивал меня. Нет, он внюхивался в мою боль.

И тогда я увидела это. На его могучей шее, в промежутке между черными, как ночь, чешуйками, пульсировал слабый, болезненный свет. Тускло-багровый, как заживающий ожог. И он совпадал с ритмом колотившегося у меня в груди сердца.

«Боль…» — прошипел он, и в его голосе теперь была леденящая душу догадка. «Твоя боль… моя боль?»

Он отпрянул, будто обжегшись. Его огромное тело дрожало. Он смотрел на пульсирующее пятно на своей шее, потом на меня, сжатую в комок страдания в углу.

И я поняла. Поняла все.

Тот странный резонанс, нить… Это не было просто магией. Это была связь. Глубинная, кровная, ужасающая связь. Когда я поранила ногу о камень на второй день, он не обратил внимания. Когда я тосковала, он игнорировал. Но эта боль… острая, сфокусированная, вырванная из самых глубин души и усиленная попыткой войти в резонанс с его силой… Она прошла по этой связи. Как ток по проводу.

Я причинила ему боль. Не оружием, не магией. Своим отчаянием.

Он зарычал, низко и опасно, все еще дрожа. Пламя в его глотке угасло, но глаза продолжали метать молнии. Он казался одновременно разъяренным и… уязвимым. Эта мысль была безумной. Дракон, древний и всемогущий, уязвим из-за слез девушки, отданной ему в жертву.

«Прекрати», — прозвучало приказом, но в нем слышалась странная, сдавленная нота. Почти мольба. «Немедленно прекрати».

Я пыталась. Я закусывала губу до крови, пыталась вдохнуть глубже, вытереть слезы, отогнать пронзающую грудную клетку боль. Но чем больше я старалась ее подавить, тем острее она становилась, подпитываясь страхом и осознанием произошедшего. Пятно на его шее пульсировало ярче.

Он издал звук, похожий на стон — чудовищный, низкий стон, от которого задрожала земля. Затем он сделал нечто неожиданное. Он не стал убивать меня. Не стал изгонять. Он просто… рухнул.

Огромное тело с глухим гулом опустилось на каменный пол, поджав под себя лапы. Он положил голову на когти, уставившись в меня своими огненными глазами, теперь полными чего-то помимо ярости — изнуренной покорности и жгучего любопытства.

«Контролируй… это», — проскрежетал он. Голос был тихим, но каждое слово било по сознанию, как молот. «Или это убьет нас обоих».

Он закрыл глаза, словно сосредоточившись. Я видела, как мышцы под чешуей напрягаются, как он пытается совладать с чем-то внутри. И постепенно, очень медленно, пульсирующее пятно на его шее стало угасать. Боль в моей груди тоже начала отступать, превращаясь в тупую, ноющую тяжесть.

Мы лежали так — он, поверженный гигант, и я, дрожащая жертва, — связанные незримой, мучительной цепью. Я причинила боль дракону. И теперь мы оба знали, что я могу это сделать.

Глава 5. Искра в бездне

После того дня в логове воцарилось хрупкое, зыбкое перемирие, похожее на тонкий лед над магматическим озером. Он больше не пел. Его низкий, вибрирующий гум сменился тяжелым, настороженным молчанием. Он сидел у трещины, как и прежде, но теперь его поза была не медитативной, а скорее… боевой. Каждая чешуйка, каждый шип на гребне казались напряженными, готовыми в любой миг превратиться в оружие. Его золотые глаза, эти вечно горящие угли, теперь постоянно скользили в мою сторону. Не с интересом, а с холодной, неумолимой оценкой. Он изучал меня, как стратег изучает опасную, непредсказуемую местность.

Я же чувствовала себя как в стеклянной клетке, подвешенной над пропастью. Каждая моя мысль, каждое движение были теперь на вес золота. Страх, тоска, отчаяние — все это я загоняла в самую глубь, замуровывала в себе, как опасный контрабандный груз. Я боялась даже глубоко вздохнуть, чтобы случайно не потревожить ту ужасную связь, что болезненно дернулась между нами.

Я стала тенью. Двигалась бесшумно, ела украдкой, пила мелкими глотками, стараясь не вызывать даже малейших эмоций. Я занималась бессмысленными делами: разбирала и снова складывала небольшую кучку гладких камешков, чистила свой глиняный кувшин песком, пыталась распутать клубок полуистлевшей веревки, найденный в сокровищнице. Любое занятие, лишь бы не думать. Лишь бы не чувствовать.

Но бездумность — тоже чувство. И оно, как я скоро поняла, было губительным. Оно вело в оцепенение, в небытие. Я начинала забывать звук собственного голоса. Забывать оттенок солнечного света на листве. Образ брата в памяти начал расплываться. Я вымирала заживо, и дракон, этот молчаливый страж, лишь наблюдал за этим угасанием, как будто это и было правильным исходом.

Однажды, в очередную «ночь», когда багровое зарево из расселины окрашивало все в цвет запекшейся крови, я нашла нечто. Роясь в груде старых, истлевших тканей в дальнем углу своей ниши, мои пальцы наткнулись на что-то твердое и холодное. Я вытащила на свет божий небольшой, почерневший от времени и пепла, но совершенно целый металлический предмет. Это была пряжка. Не простая. Она была сделана в виде стилизованного цветка — возможно, розы или лилии. Из какого-то темного металла, но с тончайшей серебряной инкрустацией, которая еще кое-где поблескивала. Чья-то вещь. Другой жертвы, давным-давно? Или воина, попытавшегося сразиться с драконом и проигравшего?

Я сидела, держа пряжку в руках, и вдруг меня охватило странное чувство. Не боль. Не тоска. А острая, режущая ностальгия по красоте. По изящной, хрупкой, человеческой красоте. По тому, что создавалось не для силы или выживания, а просто для радости глаза. По тому миру, который я потеряла — миру, где были не только предательство и страх, но и вышитые платья, смех на пирах, запах цветущих яблонь в саду.

Слезы снова навернулись на глаза, но на этот раз они были другого свойства. Не от отчаяния, а от щемящей нежности к этой маленькой, почти уничтоженной прекрасной вещице. Я принялась тереть пряжку краем своего плаща, счищая вековую копоть и пепел. Я делала это с какой-то лихорадочной тщательностью, вкладывая в это движение всю свою тоску по утраченному изяществу.

И вдруг я почувствовала его взгляд. Не обычный, скользящий, а пристальный, сфокусированный. Я медленно подняла голову.

Он смотрел на меня. Не на пряжку. На мои руки. На мое лицо, мокрое от слез. В его глазах не было ярости. Не было даже привычной настороженности. Было… недоумение. Глубокое, искреннее недоумение.

«Зачем?» — прозвучало в моей голове. Вопрос был тихим, почти нейтральным, но в нем сквозила неподдельная искренность. «Эта вещь… бесполезна. Она не даст тепла. Не защитит. Не утолит голод. Она — пыль».

Я замерла, сжимая в ладонях холодный металл. Его вопрос повис в раскаленном воздухе. И впервые за все время я почувствовала не страх, а внезапную, острую досаду. Досаду на это чудовищное, древнее непонимание.

Я не подумала о последствиях. Я просто ответила. Не вслух — у меня пересохло горло от долгого молчания. Но я ответила мысленно, вложив в мысленный образ весь тот клубок чувств, что вызвала во мне пряжка: теплый свет свечей в замковом зале, ощущение шелка на коже, гордость отца, впервые похвалившего мое вышивание, беззаботный смех в солнечный день.

Я не знала, дойдет ли это до него. Я просто выплеснула этот сгусток воспоминаний и эмоций в ту сторону, откуда приходил его голос.

Он вздрогнул. Весь. От кончика носа до кончика хвоста. Небольшая, но отчетливая дрожь пробежала по его гигантскому телу. Он оторвал взгляд от моих рук и уставился прямо мне в глаза. Его золотые зрачки расширились, потом сузились до булавочных головок.

Тишина длилась вечность.

Потом он медленно, очень медленно выдохнул. Клуб дыма вырвался из его ноздрей и поплыл к потолку, закручиваясь в причудливые спирали.

«Красота…» — произнес он наконец. Это слово прозвучало в моем сознании странно. Незнакомо, чуждо, как будто он впервые произносил его на своем древнем языке. «Бесполезная… красота. Ты плачешь из-за нее».

Это была не констатация. Это был новый вопрос. Вопросительная интонация в его «голосе» была непривычной и оттого еще более поразительной.

Я осторожно кивнула, все еще сжимая пряжку.

Он снова замер в раздумье. Потом его взгляд скользнул по бесформенным грудам сокровищ, по сверкающему, мертвому золоту, по ржавым доспехам.

«У меня… много бесполезного», — прозвучало наконец. И в этом не было высокомерия или презрения. Была какая-то усталая констатация факта. «Но… красоты… нет».

Он поднял одну из своих передних лап, огромную, с когтями, способными разорвать скалу, и неловко, почти неуверенно пошевелил пальцами, словно пытаясь представить, как держать что-то маленькое и хрупкое.

«Покажи», — сказал он.

Это был не приказ. Это была просьба. Тихая, неуклюжая, невероятная просьба.