Пленник Ее Величества

Глава 1

Деревянная крытая повозка тряслась на разбитой дороге, и каждый удар колеса о камень отдавался глухим стуком в костях. Внутри, в густых сумерках, пахло потом, пылью и кровью. Солдаты, сбитые в кучу телом к телу, уже спали тяжким, забывчивым сном поражения. Кто-то тихо стонал от боли — ровно, на выдохе, будто даже в беспамятстве помня о дисциплине.

Элдар сидел, прислонившись спиной к сырым доскам борта. На руках тяжело лежали кожаные наручи, на вид почти изящные, с вытертым тиснением чужого герба. Они жгли кожу неумолимым подавлением, заглушая зверя внутри. Магия в них была крепкой и холодной, как цепь. Снять их могла, как объявил победивший полководец, только их королева. Окончательный приговор.

Он закрыл глаза, отгородившись от храпа и стонов, уплывая мыслями к дому. Перед ним встал образ отца, такого же темноволосого, как и он, и прямого, как меч в ножнах, учившего его держать строй еще до того, как Элдар научился держать ложку. Матери, чьи руки пахли лавандой и воском для паркета, и которая читала ему сказания о драконах. Деда, что водил его на соколиную охоту и первым заметил в десятилетнем внуке трепет при виде высокого, чистого неба. Бабушки, умевшей печь пироги с такой золотистой корочкой, что даже на нее, строгую хранительницу рода, смотрели сквозь пальцы.

Его пальцы нашли в кармане мятого мундира шелковый лоскут полотна. Белый женский платок с кружевами. Он вытащил его, не глядя, и сжал в кулаке. Ткань была тонкой, почти невесомой, последней нитью, связывающей его с другой жизнью.

И мысль, против воли, рванулась туда — в бальный зал, залитый светом тысячи свечей. Музыка, смех, блеск украшений. И она. Незнакомка в платье цвета ночного моря, с темными, собранными в сложную прическу каштановыми волосами и спокойными, все видящими глазами. Они танцевали. Ее рука в его ладони была легкой, но уверенной. А внутри, под грудью, где спал его дракон, все сжалось в один огненный, неоспоримый вопль: «Моя».

Он, опьяненный этим кличем и ее близостью, наклонился и прошептал на ухо предложение, от которого порядочная дама должна была дать ему пощечину. Она же отклонила голову, взглянула на него темным, бездонным взглядом и… кивнула. Всего один раз, едва заметно.

Он увез ее в свое городское поместье. Ночь была спутанной, жаркой, лишенной слов, но полной каких-то иных, невысказанных обещаний. А утром он проснулся один. Вторая половина широкой кровати была пуста, смята, и на подушке не осталось ни одного темного волоса. Только призрачное ощущение тепла и запах ветра с дальних гор и чего-то горького, вроде полыни. И белый, забытый на полу платок.

Повозка налетела на особенно глубокую выбоину, и все тело пронзила боль. Солдат рядом крякнул и перевернулся на бок. Элдар открыл глаза. Серый свет раннего утра пробивался сквозь щели в брезенте.

«Как жаль, — прошептал он в такт скрипу колес, сжимая платок так, что суставы побелели. — Как жаль, что не хватило времени…»

Не хватило времени найти ее. Не хватило времени стать для кого-то больше, чем просто генералом-драконом, герцогом, винтиком в машине войны. Теперь этого времени не будет вовсе.

Впереди, за холмом, уже вырисовывались заостренные частоколы и крыши бараков временного лагеря. Слышались чужие, бодрые голоса победителей.

Повозка с глухим стуком въехала за частокол и остановилась. Брезент откинули, и внутрь ударил слепящий, равнодушный солнечный свет.

— Выходи! Построение! Живо!

Голос был хриплым, беззлобным, привыкшим к повиновению. Солдаты, спросонья и от боли, зашевелились, начали выползать наружу, спрыгивая на утоптанную землю. Элдар вышел последним. Кожаные наручи на солнце показались ему еще более постыдными, чем в темноте. Это был яркий знак побежденной мощи. Он спрыгнул, ощутив прилив крови к ногам, и потянулся, разминая затекшие мышцы спины и плеч. Суставы хрустнули, тело отозвалось приятной, живой болью. Он невольно улыбнулся уголком губ. После тряски и неподвижности даже это простое движение было благом.

Улыбка замерла, когда он огляделся. Его людей, его солдат и офицеров, уже грубо выстраивали в неровные шеренги на плацу. Полковник Хагерт, его заместитель, пытался на ходу поправить мундир, его лицо было землистым от усталости, но поза — выпрямленной. Молодой лейтенант, тот самый, что стонал ночью, держался за бок, но поднял подбородок, увидев своего генерала.

Элдар двинулся к строю. Шаги по чужой земле отдавались непривычной пустотой. Его место было перед строем. Или высоко в небе, над ним. Стоять в общей шеренге, чувствуя локти соседей, слышать их сдавленное дыхание было странно. Унизительно, по-новому, простодушно. Он встал в конец шеренги, рядом с тем самым раненым лейтенантом. Тот дрогнул, хотел что-то сказать, но Элдар едва заметно мотнул головой: «Молчи. Стой».

Солнце палило в затылок, слепило, заставляя щуриться. Пыль, поднятая сотнями ног, висела в воздухе золотистой дымкой. Из большого шатра с вышитым гербом-фениксом вышли двое. Не военные. Шли неспешно, о чем-то переговариваясь. Полненький, рыжеватый, в дорогом, но немарком камзоле, жестикулировал. Второй, высокий и сухой, с лицом аскета, лишь кивал, внимательно оглядывая строй пленных.

Это были министры. Те, кто решал судьбы, не пахнувшие потом и кровью.

Они остановились в нескольких шагах от шеренги. Рыжеватый чиновник обвел всех равнодушным, оценивающим взглядом скотовода.

— Ну что ж, — начал он громко, чтобы слышали все, и его голос был гладким, как отполированный стол. — Согласно законам войны и милости нашего королевского дома, вы — военнопленные. Содержание каждого из вас ложится на казну. А казна, — он развел руками, — не бездонна.

Глава 2

Элдар не шевелился, сидя на лавке. Он сознательно отпускал внешний мир, как корабль отдаёт швартовы. Сначала исчезли очертания потемневших бревен, закопченной буржуйки, пустых нар. Они растворились в серых сумерках, просачивающихся сквозь щели. Потом он перестал слышать далёкие звуки лагеря — окрики, лай собак, скрип телег. Осталось только тиканье внутренних часов, отсчитывающих последние часы.

Мысли его не метались. Они текли медленно, как ледяная вода подо льдом.

Сначала он вернулся к дому. К кухне в родовом гнезде, где бабушка раскатывала тесто, а запах корицы и яблок смешивался с запахом горящего воска от её свечи. Он увидел большие, шершавые, с белым шрамом на костяшке руки отца, поправляющие пряжку его первого тренировочного меча «Выпустить дракона — значит применить последний аргумент, когда все остальные доводы исчерпаны» — вспомнился голос отца. Что ж. Доводы были исчерпаны. Война была проиграна. Его дракон стал не аргументом, а обузой. Ирония была горькой, как полынь на языке.

Потом пришли лица солдат. Не строем, а по одному. Молодой лейтенант Верн, пытающийся скрыть боль, чтобы не расстраивать других. Седой унтер с шрамом через бровь, молча делавший свою работу вдвое лучше других. Хагерт, чья преданность была ему поддержкой. Элдар перебирал их, как чётки, давая каждому мысленное напутствие, прося прощения за то, что не смог привести их домой иначе. Он почти физически ощущал, как последняя нить, связывающая его с ними, натягивается, истончается и вот-вот порвётся, когда они уйдут за горизонт. Это была приемлемая боль. Знакомая.

Затем, преодолевая внутреннее сопротивление, он позволил себе думать о ней. О тёмных глазах, в которых отражался бальный свет и что-то неуловимо далёкое. О лёгкости её тела в танце, о тихом согласии, которое тогда казалось победой. Зачем? Почему она исчезла? Он вытащил из кармана платок. В почти полной темноте белизна его была призрачным пятном. Он не подносил его к лицу. Не было нужды. Запах тот давно выветрился. Остался только шелк.

«Как жаль…» — подумал он без надрыва, с тихой, ясной горечью человека, который понял цену упущенного лишь в тот момент, когда и цепляться уже не за что. Она была возможностью другой жизни. Жизни, где он был бы не генералом Ашвингом, а просто Элдаром. Возможно, мужем. Возможно, отцом. Эта жизнь теперь казалась не реальным упущенным шансом, а красивой и печальной сказкой, которую он рассказал сам себе в плену. Было легче думать о ней как о сказке. Так меньше болело.

Дракон внутри спал, подавленный холодным огнём наручей. Лишь изредка, глухо, на уровне смутного чувства, просыпалось первобытное негодование. Ярость существа, рожденного для полёта, обреченного на плаху. Элдар приглушал его, как умел. «Ты — часть меня, — мысленно говорил он тому тлеющему углю в груди. — И мы умрём достойно».

Ночь тянулась. Холод пробирался под мундир. Он не ложился. Спать значило украсть у себя часть этой последней ночи, проспать последние часы бытия. Он сидел, выпрямив спину, глядя в одну точку в темноте. Временами он ментально проверял свой внутренний настрой, как проверял бы караул перед смотром. Ни страха, ни паники. Было холодное любопытство. Что он почувствует в последний миг? Увидит ли вспышку? Услышит ли команду? И — странная, отстраненная мысль — станет ли его дракон в момент смерти освобожденным духом или просто погаснет?

Он не молился. Он уже совершил всё, что мог. Теперь он просто ждал.

Серость за щелями постепенно стала теплеть, сизая мгла отступать. Рассвет.

Он встал. Суставы затекли и остро заныли, но он выпрямился, встряхнул головой. Размял плечи, почувствовав привычную тяжесть наручей. Он сгрёб в ладонь пригоршню холодной воды из бочки у входа, провёл по лицу, затылку. Встряхнулся. Капли, холодные как сталь, скатились за воротник. Он поправил мятую ткань мундира, насколько это было возможно.

Он был готов.

Лёгкая полоска света под дверью стала золотистой, потом ярко-жёлтой. Солнце поднялось над частоколом. Где-то запел петух, послышались обыденные утренние звуки: скрип колодца, приглушённые голоса. Время казни, назначенное на рассвет, прошло.

Элдар нахмурился. Он подошёл к двери, посмотрел в щель. Никого. Ни конвоя, ни стражников. На плацу, залитом утренним солнцем, мирно прогуливались двое обозных солдат, таща телегу с бочками.

Недоумение, острое и колючее, вонзилось в выстроенный за ночь душевный бастион. Что это? Проволочка? Новое решение двора? Издевательство?

Он сделал шаг назад, прислушался. Сердце, до этого бившееся ровно и медленно, вдруг глухо стукнуло где-то в горле. Он заставил себя дышать глубже.

«Держись. Что бы это ни было, оно не должно тебя сломать. Ты уже принял смерть. Всё остальное лишь детали».

Прошёл час. Солнце поднялось выше, луч через щель в крыше упал прямо на то место, где он стоял, осветив клубящуюся в воздухе пыль. В бараке стало душно. Он снял мундир, остался в простой походной рубахе. Кожа наручей, прогретая телом, казалась ещё более чужой и постыдной.

Он начал ходить. От двери к дальней стене и обратно. Ровными, мерными шагами. Как часовой. Но часовой на посту знает, когда его сменят. У него не было смены.

Мысли, до этого такие упорядоченные, начали путаться. Готовность к немедленному финалу сменилась лихорадочным, выматывающим ожиданием. Каждый скрип за дверью, каждый отдалённый окрик заставлял его вздрагивать внутренне, собираться, готовиться выйти навстречу. И каждый раз — ничего. Звенящая пустота продолжалась.

Глава 3

Утро принесло с собой пронзительную свежесть и шум сборов. Элдар вышел из барака под конвоем двух молчаливых стражников. Ему выдали простую, но чистую одежду из грубого полотна — темные штаны, серая рубаха, просторный плащ-накидка, скрывавший наручи. Ни мундира, ни знаков отличия. Теперь он был не генералом, а просто одним из многих.

Его провели через лагерь к главным воротам, где уже формировался обоз. Повозки, груженные припасами и снаряжением, выстраивались в длинную, неторопливую колонну. Пешие солдаты, человек пятьдесят, стояли кучками, курили, перебрасывались шутками. Увидев его, разговоры стихли на секунду, и десятки любопытных, настороженных, безразличных глаз скользнули по его фигуре, задержались на плотно застёгнутых манжетах плаща, скрывавших кожаные браслеты. Потом, будто по команде, все отвернулись, предпочитая его не замечать.

Элдара поставили в середину колонны, между двумя повозками с зерном. Конвоир, молодой сержант с усталым лицом, кивнул на пустое место на доске у задка передней телеги.

— Садитесь тут, Ваша Светлость. Не болтайте. С телеги до остановки тоже вставать не советую. Понятно?

Элдар молча кивнул и устроился на указанном месте. Дерево было холодным, шершавым. Он огляделся. Людей было действительно мало для сопровождения обоза такого размера. Лишь небольшая охрана, да пара десятков пеших, скорее для вида, чем для реальной защиты. В центре колонны, за двумя крытыми фургонами с ценными трофеями, тянулась неказистая, но прочная карета. Деревянная, выкрашенная в темно-зеленый цвет, без гербов и позолоты. Окна затянуты плотными шторами из темной ткани. Карета для важных персон, но без помпы. «Министры» - решил Элдар. Те самые.

Раздалась негромкая команда, колонна тронулась. Сперва медленно, преодолевая инерцию груженых повозок, потом ровнее, под мерный скрип осей и глухой топот копыт. Лагерь остался позади, уступив место холмистой, поросшей жухлой травой равнине. Дорога была наезженной, но разбитой, и телегу регулярно подбрасывало на ухабах.

Элдар сидел, прикрыв глаза, делая вид, что дремлет, но все его чувства были настороже. Он слушал. Сперва только привычные звуки дороги: скрип, лошадиное фырканье, переклички возниц. Потом, постепенно, до него начали доноситься обрывки разговоров солдат, шагавших неподалеку.

— ...а Реми вчера опять всех магов обходила, у кого резерв на нуле был. Восстанавливала. Испен говорит, что разговаривала, как простая...

— Ну и что?

— Да не в том дело... Тут... А вдруг кто из наших напился бы, да под юбку полез?!

— Дурак. К ней пьяный не подойдет. Её каждый знает. Тронь — весь полк на защиту встанет. Чего ей тут бояться, все свои?

Элдар чуть приоткрыл глаза, наблюдая за говорящими. Двое пеших, один постарше, коренастый, второй — молодой, долговязый. Спорили беззлобно, по-домашнему. О какой-то Реми.

— Говорят, с тем драконом... с пленным, значит... Ее Величество разговаривать будет, — понизил голос молодой, кивнув в сторону Элдара, не глядя прямо.

— Откуда знаешь?

— Дядя в дворцовой охране. Слышал, она приказала в городе ему место подобрать, работу. Не в каземат, понимаешь? Странно.

— Расчет, — отмахнулся старший. — Семья у него могущественная. Держать как заложника — умно. Убивать — глупо. Месть потом будет страшная.

— Может, и так... А может, просто... жалость.

— Жалость? У королей? Ты еще сказки рассказывать будешь.

Разговор перекинулся на другие темы — на жалованье, которое задержали, на новых рекрутов, на цены в столичных тавернах. Элдар снова прикрыл глаза, переваривая услышанное. Жалость? Расчет? Оба варианта были возможны.

День клонился к полудню. Солнце стояло высоко, разгоняя утренний холод. Колонна остановилась у мелкого ручья, чтобы напоить лошадей и дать людям передохнуть. Элдар слез с телеги, размял затекшие ноги. Ему принесли краюху хлеба, кусок сыра и кожаную флягу с водой. Отнеслись без особого интереса, но и без унизительной жалости. Хотя за время дороги он уже не раз ловил на себе и откровенно неприязненные взгляды.

Он отошел в сторонку, сел на камень, начал есть. В этот момент зеленая карета поравнялась с ним и остановилась чуть впереди. Окно со стороны Элдара было закрыто шторой, но второе, с противоположной стороны, приоткрылось. И в этой щели Элдар увидел лицо. Пожилое, с умными, внимательными глазами и аккуратной седой бородкой. Тот самый слуга, что приносил ему похлебку в барак.

Слуга о чем-то оживленно беседовал с кем-то внутри кареты, слегка наклонив голову. Его губы двигались, он жестикулировал одной рукой, держа в другой какую-то небольшую книгу или блокнот. Элдар не слышал слов, но выражение лица слуги было не раболепным, а скорее почтительно-настойчивым, как у старого, опытного управителя, докладывающего хозяину о делах.

Затем слуга кивнул, сказал еще что-то и отодвинулся. Штора на окне со стороны Элдара на мгновение дрогнула, будто от движения внутри. Сквозь плотную ткань ничего нельзя было разглядеть, только смутный контур второго сидящего человека. Но Элдар понял, что за этой шторой сидел не просто министр. Манера слуги, сама атмосфера этого тихого, делового разговора... Это был кто-то выше. Кто-то, кто не стал бы ехать в простой карете посреди обоза просто для сопровождения пары чиновников.

Министры, испуганные и униженные вчера, наверняка ехали бы впереди, с почетом, а не здесь, в гуще солдат и повозок. И слуга докладывал не им.