Пленник Ее Величества

Глава 1

Деревянная крытая повозка тряслась на разбитой дороге, и каждый удар колеса о камень отдавался глухим стуком в костях. Внутри, в густых сумерках, пахло потом, пылью и кровью. Солдаты, сбитые в кучу телом к телу, уже спали тяжким, забывчивым сном поражения. Кто-то тихо стонал от боли — ровно, на выдохе, будто даже в беспамятстве помня о дисциплине.

Элдар сидел, прислонившись спиной к сырым доскам борта. На руках тяжело лежали кожаные наручи, на вид почти изящные, с вытертым тиснением чужого герба. Они жгли кожу неумолимым подавлением, заглушая зверя внутри. Магия в них была крепкой и холодной, как цепь. Снять их могла, как объявил победивший полководец, только их королева. Окончательный приговор.

Он закрыл глаза, отгородившись от храпа и стонов, уплывая мыслями к дому. Перед ним встал образ отца, такого же темноволосого, как и он, и прямого, как меч в ножнах, учившего его держать строй еще до того, как Элдар научился держать ложку. Матери, чьи руки пахли лавандой и воском для паркета, и которая читала ему сказания о драконах. Деда, что водил его на соколиную охоту и первым заметил в десятилетнем внуке трепет при виде высокого, чистого неба. Бабушки, умевшей печь пироги с такой золотистой корочкой, что даже на нее, строгую хранительницу рода, смотрели сквозь пальцы.

Его пальцы нашли в кармане мятого мундира шелковый лоскут полотна. Белый женский платок с кружевами. Он вытащил его, не глядя, и сжал в кулаке. Ткань была тонкой, почти невесомой, последней нитью, связывающей его с другой жизнью.

И мысль, против воли, рванулась туда — в бальный зал, залитый светом тысячи свечей. Музыка, смех, блеск украшений. И она. Незнакомка в платье цвета ночного моря, с темными, собранными в сложную прическу каштановыми волосами и спокойными, все видящими глазами. Они танцевали. Ее рука в его ладони была легкой, но уверенной. А внутри, под грудью, где спал его дракон, все сжалось в один огненный, неоспоримый вопль: «Моя».

Он, опьяненный этим кличем и ее близостью, наклонился и прошептал на ухо предложение, от которого порядочная дама должна была дать ему пощечину. Она же отклонила голову, взглянула на него темным, бездонным взглядом и… кивнула. Всего один раз, едва заметно.

Он увез ее в свое городское поместье. Ночь была спутанной, жаркой, лишенной слов, но полной каких-то иных, невысказанных обещаний. А утром он проснулся один. Вторая половина широкой кровати была пуста, смята, и на подушке не осталось ни одного темного волоса. Только призрачное ощущение тепла и запах ветра с дальних гор и чего-то горького, вроде полыни. И белый, забытый на полу платок.

Повозка налетела на особенно глубокую выбоину, и все тело пронзила боль. Солдат рядом крякнул и перевернулся на бок. Элдар открыл глаза. Серый свет раннего утра пробивался сквозь щели в брезенте.

«Как жаль, — прошептал он в такт скрипу колес, сжимая платок так, что суставы побелели. — Как жаль, что не хватило времени…»

Не хватило времени найти ее. Не хватило времени стать для кого-то больше, чем просто генералом-драконом, герцогом, винтиком в машине войны. Теперь этого времени не будет вовсе.

Впереди, за холмом, уже вырисовывались заостренные частоколы и крыши бараков временного лагеря. Слышались чужие, бодрые голоса победителей.

Повозка с глухим стуком въехала за частокол и остановилась. Брезент откинули, и внутрь ударил слепящий, равнодушный солнечный свет.

— Выходи! Построение! Живо!

Голос был хриплым, беззлобным, привыкшим к повиновению. Солдаты, спросонья и от боли, зашевелились, начали выползать наружу, спрыгивая на утоптанную землю. Элдар вышел последним. Кожаные наручи на солнце показались ему еще более постыдными, чем в темноте. Это был яркий знак побежденной мощи. Он спрыгнул, ощутив прилив крови к ногам, и потянулся, разминая затекшие мышцы спины и плеч. Суставы хрустнули, тело отозвалось приятной, живой болью. Он невольно улыбнулся уголком губ. После тряски и неподвижности даже это простое движение было благом.

Улыбка замерла, когда он огляделся. Его людей, его солдат и офицеров, уже грубо выстраивали в неровные шеренги на плацу. Полковник Хагерт, его заместитель, пытался на ходу поправить мундир, его лицо было землистым от усталости, но поза — выпрямленной. Молодой лейтенант, тот самый, что стонал ночью, держался за бок, но поднял подбородок, увидев своего генерала.

Элдар двинулся к строю. Шаги по чужой земле отдавались непривычной пустотой. Его место было перед строем. Или высоко в небе, над ним. Стоять в общей шеренге, чувствуя локти соседей, слышать их сдавленное дыхание было странно. Унизительно, по-новому, простодушно. Он встал в конец шеренги, рядом с тем самым раненым лейтенантом. Тот дрогнул, хотел что-то сказать, но Элдар едва заметно мотнул головой: «Молчи. Стой».

Солнце палило в затылок, слепило, заставляя щуриться. Пыль, поднятая сотнями ног, висела в воздухе золотистой дымкой. Из большого шатра с вышитым гербом-фениксом вышли двое. Не военные. Шли неспешно, о чем-то переговариваясь. Полненький, рыжеватый, в дорогом, но немарком камзоле, жестикулировал. Второй, высокий и сухой, с лицом аскета, лишь кивал, внимательно оглядывая строй пленных.

Это были министры. Те, кто решал судьбы, не пахнувшие потом и кровью.

Они остановились в нескольких шагах от шеренги. Рыжеватый чиновник обвел всех равнодушным, оценивающим взглядом скотовода.

— Ну что ж, — начал он громко, чтобы слышали все, и его голос был гладким, как отполированный стол. — Согласно законам войны и милости нашего королевского дома, вы — военнопленные. Содержание каждого из вас ложится на казну. А казна, — он развел руками, — не бездонна.