По гниющим тропам

Пролог

Рык пронёсся по деревне. Нечисть или зверь, подумали бы проезжие, но жители Косухи поняли сразу — Савич снова загулял.

И был повод — закончилась посевная! Вся Косуха выложилась за эти недели: пахали, копали, таскали тяжелые мешки с зерном, гнули спины от зари до зари. Последнее зёрнышко легло во влажную от весенних дождей землю. Поля вокруг деревни теперь пестрели аккуратными рядами будущей жизни.

А раз посеяли — надо гулять! Да так, чтобы сама Мать-Сыра-Земля услышала и порадовалась. Жители верили: чем веселее и хмельнее нынче посиделки — тем щедрее урожай осенью. Громкий смех прогоняет злых духов, способных наслать засуху или град, а щедрость стола задабривает духов земли.

Сперва гулянье разлилось по всей улице: молодежь кружила хороводы у пылающих костров, детишки носились меж скамеек с кожаными мячами, а взрослые толпились рядом с дубовыми бочками. Но по мере того, как ночь сгущалась, праздник начал сползать в места потеплее и уютнее. Одни семьи, уставшие и навеселе, потянулись к своим избёнкам. Другие же, у кого хмельной задор ещё плескался через край, потянулись общим гулким потоком к избе бабки Матрёны. Ее дом, всего на пару саженец просторнее соседских, мог вместить самых стойких гуляк.

Избушка пылала в ночи, будто жар-птица. Из каждого окошка, сквозь резные ставни, сочился живой, теплящийся свет. Уже с порога голова шла кругом: аромат ржаного хлеба смешивался с дымком запеченного в золе окорока, кислинка квашеной капусты боролась с поджаристым духом свинины. Лица гуляк лоснились от испарины, рубахи прилипали к спинам, а под потолком клубился настоящий туман из пыли, поднятой плясками.

Где-то в углу звонкий перебор гуслей прорывался сквозь общий гул. Старик порхал костлявыми пальцами над струнами, пока женщины напевали частушки. Мальчишки сидели у двери, отбивая бешеный ритм. Деревянные ложки стучали по стене, лавке, коленям, пока бубен звенел и хлопал. Брынь-брынь-брынь!

Под гул гуслей и пронзительный визг свистульки, танцующие, все красные от жары и хмеля, продолжали кружиться волчком. Тяжёлый топот сапог и лаптей напоминал раскаты грома. Когда силы совсем начинали сдавать, разгоряченные юноши с удовольствием усаживали на свои колени уставших барышень.

После очередной драки, устроенной Савичем, Матрёна огрела его сковородкой и выперла из дома. Махонькая бабушка накостыливала здорового мужика, больше похожего на медведя. И теперь, когда все наслаждались явствами, лишь одинокая фигура, шатаясь, брела по пустынной дороге:

— Ста-арые разочики, о-о гулявши вечеро-очики, — напевал мужик, поднося пузырь ко рту, но янтарная жидкость лишь смочила губы. Он удрученно вздохнул, стеклянный взгляд устремился на куст смородины.

— Эт … Суки! Савка им… дрова наруби, ведра дотащи — бубнил он, спотыкаясь, — а вы, ни стопки!

Луна, словно поддразнивая, высвечивала его избу в конце улицы — покосившуюся, с провалившейся крышей. Возле калитки соседа Савич замер, расстегивая штаны:

— На тебе, старый пень… полью тебе смородину…

Внезапно, поодаль, донеслось шуршание. Савич прищурился — в лунном свете шевелилось что-то, похожее на человека. Мужик разглядел существо, облепленное прелыми листьями. Кожа его иссохла и покрылась язвами. Его пальцы, длинные и кривые, скребли землю, словно искали что-то.

Как и всякая нечисть, гнильцы не были редкостью для Единого Княжества, ибо смерть всегда ходила по пятам. В глухих деревнях с покойниками справлялись огнём, предавая плачу каждого усопшего. Другое дело – большие города. Войны и мор косили людей сотнями, хоронить было попросту некогда. Мертвецы оставались в земле – и вскоре восставали, когда Мать-Сыра-Земля, сжалившись, вдыхала в них подобие жизни. Мало что оставалось от человека: плоть оставалась гнить, могла покрыться волдырями и язвами, вздувалась, если гнилец обитал во влажной местности, а вместо души, появлялось нечто тёмное, жадное до падали.

Гнильцы ковыляли по опушкам, волоча за собой клочья кожи. Глаза, если оставались, мутнели, а пальцы становились больше похожи на когти — ими удобно было рыться в гниющих листьях, выискивая дохлых мышей или птиц.

Некоторые люди оставляли гнильцов себе, как одомашненное животное, в память об умерших. Та же бабка Матрёна держала в сарае гнильца — ее покойного мужа. Старуха всё подбрасывала ему дохлых белок, да ворчала: «Что живой, что мёртвый — обуза». Непоседливые дети кидали в гнильцов камнями, проверяя, как далеко отлетят усохшие конечности. Женщины хватались за обереги, когда те брели мимо огородов, но не боялись — пока те питались падалью, их терпели.

— О-о, ещё одна тварь! — Савич фыркнул, пошатнувшись. — Чего, эт’ шатаешься? На пир не позвали? Иди сюда, я тебя…

Существо подняло голову, в мутных глазах давно не было жизни. Но появилось что-то ещё… Из горла вырвался звук, похожий на бульканье.

— Ну-ка, подставь рожу, красавец! — коренастый направился к гнильцу со съехавшими до колен штанами — Освежу тебя, как куст смородины…

Савич захохотал, но смех оборвался. Гнилец рванул вперёд. Кривые пальцы впились в крепкое плечо, разрывая рубаху. Тварь вырвала кусок мяса. Мужик взвыл, отшатнувшись, и упал на спину. Гнилец полетел за ним. Бутыль разбилась о камень, запах алкоголя смешался со смрадом гниющей плоти.

— Отцепись, тварь! — мужик ударил разлагавшееся тело осколками бутылки, острое стекло вошло в его бок. Гнилец даже не дрогнул.