По правилам Босса

ГЛАВА 1. СУДЬБОНОСНОЕ СТОЛКНОВЕНИЕ

Я вечно куда-то лечу: с пары на подработку, с подработки домой — стирать, готовить, учиться, но сегодня эта вечная спешка поставила под удар все мое будущее. Как минимум — остатки нервной системы.

— Вот ужас! — Сумка соскользнула с плеча на асфальт, учебники и тетради рассыпались веером. Я нагнулась, ловя разлетающиеся листы, и в этот миг услышала звук, от которого кровь застыла в жилах.

Глухой, металлический удар.

Резко обернулась — и сердце ушло в пятки.

Передо мной, словно в кошмарной замедленной съемке, замерли ослепительные фары автомобиля. Не старенькой «Лады» и даже не скромной иномарки. Нет. Передо мной стоял черный Mercedes-Maybach, отполированный до зеркального блеска.

А на его капоте сияла вмятина. От моей дурацкой, перегруженной сумки.

— Нет-нет-нет… только не это… Что же я натворила… — прошептали сами собой губы, а ноги словно вросли в асфальт.

Дверь машины бесшумно отъехала в сторону.

Из салона вышел мужчина. Высокий, с идеальной осанкой, в безупречном темном костюме и со строгим видом. Его шаги были тяжелыми, размеренными, будто он выходил не к случайной студентке, а на трибуну для приговора.

Я сразу заметила глаза.

Холодные, серые, как промерзший асфальт. В них не было ни досады, ни гнева. Лишь усталая, отчужденная циничность.

— Ты, — его голос был низким, бархатно-хриплым. — В курсе, сколько стоит эта машина?

Я сглотнула. Горло пересохло, ладони стали мокрыми.

— Я… простите, я нечаянно… Сумка просто… — слова путались, спотыкаясь друг о друга.

Он медленно, оценивающе окинул меня взглядом: поношенная куртка, стоптанные китайские кеды, бесформенный рюкзак.

В его глазах я была пылью. Помехой. Досадной ошибкой. Такой… жалкой.

— Тебе даже на одно колесо не хватит, — произнес он спокойно, и от этой ледяной уверенности мне стало хуже, чем от крика.

— Я… я все исправлю, — голос дрогнул. — У меня есть подработка, я отдам…

Он усмехнулся. Без тепла.

— Отдашь? Сколько ты зарабатываешь?

Я замешкалась.

Что сказать? Что мои чаевые из «Кофехауза» едва покрывают аренду угла в общаге в Коньково и пачку «Роллтона»?

— Вот именно, — он сделал шаг вперед. Теперь я чувствовала его запах — дорогой парфюм, густой, властный, как и он сам. — Твои извинения ничего не стоят.

Я вскинула подбородок, пытаясь скрыть дрожь.

— Но я могу работать! Я честно отработаю долг!

На его губах дрогнула хищная полуулыбка.

— Работать? Что ж… Возможно, ты права. У меня как раз есть вакансия.

Я нахмурилась.

— Какая?

— Ассистент, — сказал он так, будто вопрос уже решен. — Твоя ошибка станет твоим трудовым договором.

ГЛАВА 2. ЦЕНА ОШИБКИ

Эту ночь я не спала.

Каждый раз, закрывая глаза, видела вмятину на сверкающем капоте и его стальные глаза. В голове крутились две мысли: сколько это стоит? И вторая, страшнее: как я это выплачу?

В семь двенадцать телефон взорвался вибрацией.

— Алло? — незнакомый мужской голос, без эмоций. — Подойдите к деловому центру «Северянин» к десяти. Пропуск на ресепшене. Паспорт с собой.

Гудки. Ни «доброго утра», ни «пожалуйста». Я еще минуту сидела на краю кровати, прислушиваясь к храпу соседки по блоку. Потом вскочила, умылась ледяной водой и вытащила из шкафа свою единственную белую блузку — почти не мятую, почти деловую, почти подходящую в мир, где люди ездят на Maybach.

«Северянин» оказался стеклянным исполином, впивающимся в московское небо. Внутри пахло дорогим кофе, кожей и властью.

— Фамилия? — женщина-администратор улыбнулась дежурной улыбкой.

— Ковалева. Алиса.

Она глянула в монитор и протянула пластиковый пропуск.

— Тридцатый этаж. Вас проводят.

Меня действительно проводил молодой охранник с бесстрастным лицом — молча сопроводил до лифта. На тридцатом этаже было тихо. Глухая, дорогая тишина, и стол из черного гранита, за которым сидел секретарь.

— Максим Леонидович вас ждет, — сказала она, не поднимая глаз, кивнув на дверь в конце коридора.

Северцев. Значит, у льда есть имя.

Я постучала. Внутри — два удара сердца — и его голос:

— Войдите.

Кабинет был огромным. Одна стена — панорамное окно на Москву. Другая — книги в темном дереве, черно-белые фото небоскребов. И он — за массивным столом, в безупречном костюме, с тем же взглядом, от которого хочется спрятаться и… выпрямить спину.

— Садитесь, — кивнул он на кресло.

Я села. Ладони моментально вспотели. На столе лежала папка. Белая, холодная.

Он открыл ее и развернул ко мне. Сверху — бланк официального дилера. Ниже — список: «капот — замена», «левая фара — замена», «парктроники — калибровка», «лакокрасочное покрытие — восстановление»… Итоговая строка жирным: 1 480 300 ₽.

В горле застрял ком.

— Это… все? — я сглотнула.

— Со скидкой, — спокойно ответил он. — У меня корпоративные условия.

Я нервно, глухо рассмеялась. Скидка на крах собственной жизни. Забавно.

— Я… не смогу заплатить столько. Никогда.

Максим Леонидович откинулся в кресле, переплел пальцы.

— Сколько вы зарабатываете, Алиса?

— Двадцать две с чаевыми… в удачный день. Я еще подрабатываю по выходным.

— Двадцать две в месяц? — уточнил он.

Я кивнула.

— Значит, — он мельком глянул на экран, — если отказаться от еды, жилья и учебы, выплачивать будете около шести лет. Без учета процентов по исполнительному листу.

Меня затошнило. Я вцепилась в подол юбки.

— Пожалуйста. У меня стипендия. Меня отчислят, если не оплачу семестр. Я готова на любую работу. Только не вгоняйте меня в долговую яму.

Он смотрел, как бухгалтер на баланс: не на меня — на цифры.

— Вчерашнее предложение — не благотворительность, — сказал он наконец. — Это решение. Вы — проблема, Алиса Ковалева. А я привык проблемы превращать в активы.

Он сдвинул ко мне вторую папку.

— Договор. Три месяца испытательного. Функции — ассистент руководителя. График — ненормированный. Доступность — круглосуточно. Зарплата — сорок пять тысяч на руки. Вся она идет в счет долга. После испытательного — пересмотр. Если будете полезны — часть денег останется вам.

Я моргнула. Сорок пять тысяч — и ни рубля? Три месяца без гроша? Но отказ — суд, долговая кабала, конец учебы…

— А если не справлюсь? — спросила я хрипло.

— Уволю, — просто сказал он. — И откроем исполнительное производство.

Секунда. Другая. Внутри все перевернулось. Я вспомнила маму, которая шлет мне теплые смс из провинции. Вспомнила подругу по общаге, с которой делим чай и мечты. Вспомнила свое же упрямое отражение в зеркале, которое всегда шепчет: «Выкрутимся».

— Условия еще, — добавил Северцев. — Никаких соцсетей с рабочего места. Никаких романов внутри компании. Соглашение о неразглашении — подпишете. Телефон — корпоративный. Одежда — строгий дресс-код. Лекции — в записи. На очные — только с моего разрешения.

— Вы… проверили мое расписание? — я подняла на него взгляд.

— Я проверяю все, что касается моих активов, — его тон не изменился.

«Активов». Слово кольнуло под ребра. Из «проблемы» в «актив». Хорошо бы еще в человека, — мелькнула глупая мысль.

Я пробежалась глазами по договору — строчки плясали. Хотелось совета, поддержки, мудрого слова, но мудрее этого кабинета вокруг ничего не было.

— А перерывы… будут? — беспомощно махнула я рукой.

— Чтобы жить? — он едва заметно усмехнулся. — Будут. Если ваша польза перевесит головную боль от вашего присутствия.

— Обнадеживает, — сорвалось у меня.

Наши взгляды на секунду скрестились: лед и… наверное, искра, которая всегда вспыхивает, когда меня загоняют в угол.

— Подпишете? — Его губы стали тонкой прямой линией. — Или вызываю юриста и идем по судебному пути?

Я взяла ручку. Выкрутимся. Не впервой.

— Хорошо. Подписываю.

Секретарь принесла еще один лист — соглашение о неразглашении на четыре страницы. Я подписала и его. Ручка шуршала громко, как приговор. Когда поставила последнюю точку, показалось, будто захлопнулась тяжелая дверь.

— Добро пожаловать в «Северный Вектор», — сказал он без улыбки, протягивая iPhone в защитном чехле. — Корпоративный. Пин — четыре восьмерки, смените. В календаре задачи на сегодня. Начинаем сейчас.

— Сейчас? — я едва не выронила телефон.

— Не люблю откладывать, — отрезал он. — Первое: через сорок минут встреча с партнерами из «Вертикали». Подготовьте переговорную: вода, кофе, материалы, рабочий проектор. Презентация на общем диске, папка «V-D», файл «Pitch_v3_final». Второе: согласуйте эвакуацию машины к дилеру. Номер в записной как «Mercedes сервис». Мое имя и код. Третье: смените одежду. Спуститесь на двадцать восьмой, вам выдадут базовый гардероб. Размер?

ГЛАВА 3. СДЕЛКА С ДЬЯВОЛОМ

Переговорная еще дышала жаром спора, когда дверь за партнерами из «Вертикали» закрылась, отрезав нас от мира. Я осталась на шаг сзади, сжимая телефон и чувствуя, как пульс отдается в висках.

Северцев выключил проектор, положил кликер на полированный стол и даже не взглянул на меня:

— Протокол встречи — к четырем. Тезисно: договоренности, зоны ответственности, дедлайны. Без воды. Рассылку — мне, юристам, финансовому директору и PR. Список скину. И… — его взгляд скользнул по моей новой блузке, — гардероб — приемлемо.

— Протокол к шестнадцати ноль-ноль, — повторила я, записывая. — Список жду.

— Уже в вашей почте, — сказал он, указывая на телефон. — Пойдем.

Мы вышли в беззвучный коридор. В темном стекле отражались двое: высокий, темный силуэт и мой — подобравшийся, все еще неуверенный в шаге. Тридцатый этаж дышал стерильным холодом. Даже ковролин, казалось, намеренно поглощал звуки.

— Сначала к кадрам, — бросил он на ходу. — Оформление, доступы, постоянный пропуск. Потом — ко мне. И не теряйте телефон. Это теперь ваш главный орган.

Отдел кадров оказался оазисом неестественного спокойствия. Женщина за столом — Яна Платова, начальник HR — улыбалась теплой, профессиональной улыбкой. Никаких лишних вопросов. Паспорт, щелчок камеры — на пропуске я получилась бледной и вымотанной (что было чистой правдой), — и стопка бумаг под мою подпись.

— Трудовой уже у нас, — пояснила Яна. — Это — должностная инструкция, политика конфиденциальности, регламент. Подпишите здесь, здесь и здесь. И вот ваши доступы в корпоративную сеть. Смените пароль в течение часа.

Я брала листы, будто они были заряжены током. Подписывала. С каждой подписью внутренняя паника отступала — ей нечего было противопоставить официальным печатям.

— Алиса, — Яна улыбнулась так, как улыбаются новичкам, прыгнувшим с обрыва, — если что-то будет непонятно — стучитесь. Наша дверь всегда открыта. И… не забывайте обедать. Здесь все этим грешат.

— Спасибо, — прошептала я.

— Ах да, — она достала из ящика изящный черный блокнот в кожаном переплете и какую-то дорогую ручку. — Это вам. У Максима Леонидовича слабость к людям, которые ведут записи от руки. И еще: кого указать контактным лицом на экстренный случай?

Горло сжало.

— Никого, — выдавила я. — Укажите, пожалуйста, мой номер и… номер отдела кадров.

Яна кивнула без лишней жалости, и за это я была ей безмерно благодарна.

В кабинете Северцева уже ждали двое: мужчина лет пятидесяти с лицом бухгалтерского калькулятора и элегантная женщина в бежевом костюме-двойке.

— Артем Леонидович, финансовый директор, — представил его Северцев, входя. — Дарина — пиар. Это Алиса, мой новый ассистент на испытательном. Привыкайте.

На меня упали два взвешивающих взгляда. Взгляд Артема Леонидовича — быстрый, сканирующий, как инфракрасный датчик: рентабельность/убыток. Взгляд Дарины — прицельно-дружелюбный, с легким налетом «разберемся, но без сантиментов».

— Добро пожаловать в ад, — сухо произнес Артем Леонидович. — Главное правило: время — это деньги. Ваше время — тоже, если оно экономит наше.

— Артем, — мягко, но без возражений, остановила его Дарина. — Правило номер один — никаких упоминаний о компании в соцсетях, даже в сторис неба. Мы сами решаем, что миру знать.

— Довольно, — перебил Северцев. — К делу. Дарина, релиз по «Вертикали» готовим к пятнице, но каждую запятую согласовываем с юристами. Артем, перекраиваем платежный календарь, чтобы не схлопнулся кассовый разрыв. Алиса, садитесь, записывайте.

Я села в кресло у стены, включила диктофон на телефоне и открыла блокнот. Мои записи превратились в четкий стендап: «Вертикаль — релиз пятница — юристы правят; платежи — реструктуризация к среде; письмо партнерам — правки от СЛ; встречи: 14:30 — Инвестком; 17:00 — Видеозвонок с Казанью».

Северцев говорил так, будто собирал многомерный пазл на лету. Его фразы были короткими, но каждая отдавала приказом. Он почти не повышал голос — и от этого его слушались беспрекословно. Власть через тишину — странная и пугающая сила.

Через двадцать минут он встал.

— Все. Разбежались. Алиса — остаешься.

Когда они вышли, он не сел, а оперся о край стола, глядя на меня сверху вниз.

— Теперь ваша очередь. Задачи до конца дня:

Первое — протокол утренней встречи. Полстраницы. Сухо, без соплей.

Второе — бронируете столик на восемь вечера в «Саве». Отдельный кабинет, на четверых, тихо, без папарацци и лишних глаз. Если откажут — пробуем «Мерси» или клуб «Москва», но сначала — «Сава». И объяснять, от чьего имени звоните, вам не придется, если сделаете это правильно.

Третье — переносите мою командировку в Сочи с пятницы на следующий вторник. Рейс SU-1110, люкс в отеле «Родина», машина с водителем от «Сигмы». Проверить условия возврата билетов у «Аэрофлота».

Четвертое — из сервиса пришлют смету. Сверите с дилерской. Любые расхождения — ко мне.

— Принято, — кивнула я и, к собственному удивлению, добавила: — Протокол — полстраницы, но в конце можно два предложения о рисках, которые прошли между строк?

Он медленно приподнял бровь.

— О каких рисках?

— «Вертикаль» давит на скорость, но на третьем слайде у них макет без визы глав госэкспертизы. Они это ловко обошли. Если мы сегодня дадим им зеленый свет, потом отыграть назад будет себе дороже.

Он замер. Его взгляд стал тяжелым, испытующим.

— Пишите, — разрешил он наконец. — Но только факты. Никаких «мне кажется». И приложите скрин слайда.

— Хорошо.

— И еще, — он выпрямился. — Вы будете ошибаться. Постоянно. Это нормально. Ненормально — наступать на те же грабли дважды. Предупреждаю один раз.

— Поняла.

— Отлично. Работайте. Обеденный перерыв — с двенадцати тридцати до часа. Если пропустите — напоминать не буду.

Я едва сдержала саркастическую улыбку.

Новая корпоративная почта встретила меня лавиной входящих: календари, приглашения, списки рассылок, «добро пожаловать», «смените пароль», «ваш пропуск активирован». Я включила двухфакторную аутентификацию, придумала сложный пароль, и мир стал еще на градус серьезнее.

ГЛАВА 4. ПЕРВЫЙ БОЙ: ИСКУССТВО НЕВИДИМОЙ ВОЙНЫ

Холодный мартовский вечер цеплялся за кожу колючей изморозью. Я стояла у служебного входа «Северянин», не столько от холода, сколько от нервной дрожи, что мелко вибрировала где-то глубоко в диафрагме. За спиной гудели башенные краны соседней стройки, их ажурные силуэты на фоне багрового неба напоминали скелеты доисторических птиц. «Сава». Не просто ресторан. Это был один из форпостов московской власти, где сделки заключались не в контрактах, а во взглядах над бокалом арманьяка.

Черный Mercedes-Maybach, но без вмятины подкатил беззвучно, как призрак. Словно из темной глотки салона материализовался он.

Максим Северцев. Безупречный. Костюм — темно-серый, сидел так, будто вырос на нем. Белая рубашка слепила в полумраке, но сегодня в его ауре чувствовалась не офисная стерильность, а сфокусированная энергия снайпера перед выстрелом. Он был не просто боссом, едущим на ужин. Он был полководцем, выезжающим на поле битвы.

— Хронометраж соблюден, — констатировал он, бросив на меня взгляд, быстрый как щелчок затвора фотоаппарата. — Садитесь. Есть три минуты на брифинг.

Внутри салона пахло дорогой кожей салона и его парфюмом. Этот аромат я уже научилась ассоциировать с состоянием повышенной боевой готовности.

— Сегодня вы — не человек, — начал он, не глядя на меня, уставившись в планшет. — Вы — диктофон с глазами, расширитель моей оперативной памяти. Ваша задача: фиксировать не только слова. Фиксируйте паузы между ними. Цвет лица Брагина, когда речь зайдет о пункте 4.2. Частоту, с которой Орлов поправляет очки. Ваш анализ мне понадобится после. Вопросы?

— Кто такие Брагин и Орлов помимо титулов? — рискнула я спросить, доставая свой блокнот.

— Мирон Брагин. Управляющий «Вертикали». Вырос из бандитов девяностых в респектабельного девелопера. Любит демонстрировать силу через унижение слабых. Считает женщин разменной монетой. Кирилл Орлов. Его правая рука и антипод. Архитектор, интеллектуал, циник. Опасен не грубостью, а точностью ударов. Считает Брагина неведомым злом. Возможно, готов к смене лояльности. Запомнили?
Я кивнула, впитывая информацию как губка. Это была уже не работа, а разведка.

«Сава» встретила нас не светом, а отсутствием шума. Звук здесь поглощался коврами в полстены и бархатными драпировками. Нас провели в кабинет «Петров», отделанный панелями из карельской березы. На столе — не просто вода, а лед в виде идеальных сфер в графине. Я мысленно сверила все с чек-листом: место у стены с розеткой — есть, дополнительный блок питания — есть, карандаши — есть.

Брагин вошел с размахом, словно входя в свой цех. Дорогой, но безвкусный костюм, тяжелая золотая печатка на пальце в духе прошлых десятилетий. Орлов — за ним, как тень, в темно-синем костюме от «Цветкова», с лицом усталого интеллигента, продавшего душу, но не ум.

— Максим, братан! — рявкнул Брагин, хватая руку Северцева в свою лапищу. — Не стареешь! А это кто? Новый «секретный инструмент»? — Его взгляд, масляный и ползучий, облизывал меня с ног до головы, задержавшись на линии декольте. Я почувствовала, как по спине пробегает волна гадливых мурашек.

— Алиса, моя ассистентка, — отчеканил Северцев, высвобождая руку. Его тон был вежливым, но в нем прозвучала сталь, отсекающая дальнейшие вопросы.

Ужин начался. Лангустины в шампанском, стейк из мраморной говядины. Разговор вертелся вокруг цифр, графиков, сроков сдачи «Северных высот», но под текстом плыл другой, темный подтекст. Брагин, разогретый коньяком «Курвуазье», начал расслабляться.

— Понимаешь, Максим, — говорил он, разминая в пальцах сигару, которую так и не зажег. — Проект твой — огонь, но народ наш… ему нужно не квадратные метры продавать. Ему нужно мечту. Сказку. Вот смотри. — Он указал сигарой на меня. — Девушка. Юная, так еще и красивая. Из самых низов, да? Из общаги, я вижу по осанке. И вот — бац! — ассистентка у самого Северцева. История успеха! «Из грязи в князи». Мы сделаем ее лицом рекламной кампании. Интервью, фотосессии… А потом, — он понизил голос, сделав его сладким и гнусным одновременно, — личное… сопровождение можно обсудить. У меня как раз пустует коттедж в «Барвихе Люкс». Со всем обслуживанием.

Воздух в комнате сгустился, стал вязким, как сироп. Орлов замер, наблюдая из-за стекол очков. Я ощутила себя не человеком, а лотом на аукционе: Молодая самка, амбициозна, податлива. Цена — коттедж и намек на карьеру.

Северцев отпил минеральной воды. Поставил бокал. Звук хрусталя о мрамор прозвучал необыкновенно громко, словно разбивая тишину.

— Мирон, — его голос был тихим, почти задушевным. — Твое внимание к моему персоналу трогательно, но давай вернемся к нашим баранам. А точнее — к акту проверки Ростехнадзора по твоему объекту на Рублевском шоссе. Тому, что должен был пройти вчера. Прошел?

Лицо Брагина стало землистым. «Ростехнадзор» прозвучал как пароль, открывающий дверь в его личный ад.

— Какая… какая проверка? — пробормотал он.

— Та, о которой тебе, видимо, еще не доложили, — продолжил Северцев, с ледяной вежливостью разливая воду по бокалам. — Вчера в шестнадцать ноль пять. Выявлены нарушения по пожарным расчетам несущих конструкций. Акт под номером 407-РТН. Это, знаешь ли, не «коттедж в Барвихе». Это остановка стройки, штрафы и, возможно, уголовная статья для генподрядчика. То есть для тебя.

Он повернулся ко мне, как будто Брагина уже не существовало.

— Алиса, покажи, пожалуйста, Мирону Борисовичу сканы этого акта. Я велел тебе их распечатать для него.

Я, действуя на автомате, нашла на планшете файл. Его не было в повестке дня. Северцев припасал этот документ как шахматную комбинацию на двадцать ходов вперед.

Я протянула планшет Брагину. Его пальцы дрожали, когда он листал страницы. Орлов, не меняясь в лице, достал телефон и что-то быстро набрал.

— Я… я разберусь, — хрипло произнес Брагин.

— Конечно, разберешься, — согласился Северцев. — У тебя есть сорок восемь часов. До послезавтра, восемнадцать ноль-ноль. Иначе наш разговор будет не о пиар-кампаниях, а о расторжении договора и иске о возмещении убытков по статье 15 ГК РФ. А теперь, если ты не против, мы закончим. Ужин внезапно потерял вкус.

ГЛАВА 5. УРОКИ ВЫЖИВАНИЯ: БЕТОН, ПОТ И УНИЖЕНИЕ

Стройплощадка ЖК «Северные высоты» в Коммунарке встретила нас не просто шумом, а физическим гулом, впивающимся в барабанные перепонки. В воздухе висела едкая взвесь цементной пыли и выхлопов от грузовиков «КАМАЗ». Я, в желтом сигнальном жилете поверх брючного костюма и в жесткой каске, чувствовала себя космонавтом на чужой, враждебной планете.

Северцев вышел из машины, не поправляя пиджак. Он здесь был своим.Уверенно двигался по размокшему от растаявшего снега грунту. Мы прошли мимо штабелей пеноблоков, мимо рабочих, с любопытством и насмешкой смотрящих на «белую ворону» в лице меня, и вошли в синий вагончик прорабов.

Внутри было душно от дыхания десяти человек и пахло потом, махоркой и дешевым кофе из пластикового стаканчика. Кроме наших инженеров и представителей субподрядчика по вентиляции, здесь сидели трое из районной администрации: Виктор Петрович, мужчина с лицом, на котором годы канцелярской службы выгравировали перманентную скуку; и две женщины — Людмила Семеновна и Наталья Ивановна, с сумками-тележками и блокнотами, готовыми фиксировать любое отклонение.

Северцев начал без преамбул. Он говорил на языке чертежей, ГОСТов и СНИПов, сыпал техническими терминами. Я фиксировала, успевая следить за реакцией комиссии. Виктор Петрович кивал, Людмила Семеновна что-то быстро писала. Все шло, как по нотам.

А потом он сказал:

— По вашему запросу, Виктор Петрович, предоставляем распечатанные расчеты акустического воздействия новых панелей с керамогранитом. Алиса, раздайте, пожалуйста, комиссии.

Я открыла свою увесистую папку-регистратор. И мир рухнул.

Среди кипы документов — смет, графиков работ, сертификатов — не было отдельных, сброшюрованных, красивых брошюр с теми самыми расчетами. Они были, но в виде последних пяти слайдов в общей презентации на моем планшете. Я, проверяя в сотый раз финансовый отчет, упустила эту конкретную, ритуальную формальность.

— Я… — голос застрял в пересохшем горле. — У меня здесь общая презентация, где эти расчеты есть на слайдах 45-49… Я могу показать…

Виктор Петрович медленно поднял на меня глаза. Не на Северцева. На меня. В его взгляде не было гнева. Было разочарование. Глубокое, профессиональное разочарование в некомпетентности молодого поколения.

— Девушка, — сказал он мягко, но так, что все в вагончике замерли. — Мы не дети, чтобы тыкать пальцем в экраны. Нам нужен бумажный носитель. Для архива. Для отчетности. Для бумаги, которая переживет все ваши планшеты. Вы что, с нашими внутренними регламентами не знакомы?

Тишина стала звенящей. Субподрядчик, мужик с бычачьей шеей, едва сдержал ухмылку. Наши инженеры смотрели в пол. Я почувствовала, как жар позора поднимается от шеи к лицу, заливая щеки малиновым пятном.

Северцев повернул ко мне голову. Его лицо было абсолютно спокойным. И от этого — смертельно опасным.

— Вы забыли, — констатировал он. Не спросил. Констатировал факт, как констатируют смерть.

— Я… я допечатаю! Сейчас же, в управляющей компании тут рядом…

— Сейчас уже поздно, — мягко, почти печально произнес он. Потом повернулся к Виктору Петровичу, и в его голосе, в его позе появилось что-то новое — не раболепство, а уважительное принятие правил игры старой школы. — Виктор Петрович, Людмила Семеновна, Наталья Ивановна — приношу свои глубочайшие извинения. Это целиком и полностью моя недоработка как руководителя. Не проконтролировал, не довел. Все расчеты, оформленные в соответствии со всеми вашими требованиями, со всеми печатями и подписями, будут на ваших столах сегодня, к семнадцати ноль-ноль. Лично моя ответственность.

Он взял вину на себя. Публично и полностью. И сделал это так весомо и искренне, что чиновник лишь кивнул, немного смягчившись. Встреча продолжилась, но я перестала существовать. Я была позорным пятном, которое он взял и спрятал в свой карман, чтобы не пачкать общий вид.

Обратная дорога в город была адом молчания. Оно заполняло салон, давило на виски, было гуще бетонной смеси и тяжелее железобетонной плиты. Я смотрела в окно на мелькающие грязные сугробы, чувствуя, как внутри все сжалось в маленький, темный, ненавидящий себя комок.

— Достаньте телефон, — наконец произнес он, уже на въезде в МКАД. Голос был ровным, без эмоций.

Я, как автомат, достала.

— Откройте приложение «Секундомер». Установите таймер на три минуты. Запустите.

Я сделала это, пальцы одеревенели.

— Теперь у вас есть три минуты. Скажите все, что думаете о сегодняшнем провале. Все свои оправдания, все «я не знала», все «мне не сказали», всю свою жалость к себе, всю злость на меня, на чиновников, на этот мир. Три минуты монолога. Начинайте. Таймер пошел.

Я обмерла. Мысли, кипевшие в голове, спутались в бессвязный клубок.

— Я… Я не хотела… Я все перепроверяла десять раз, но именно этот документ… он был в другом файле, я…

— Две с половиной минуты, — безжалостно отрезал он.

— Мне никто не объяснил, что им нужна именно бумага в таком виде! Я думала, что…

— «Думала». Это слово прозвучало снова. Две минуты.

Меня прорвало. Комок в горле взорвался.

— Да что вы хотите от меня, в конце концов?! — голос сорвался на крик, хриплый и не свой. — Я не робот! Я не спала нормально с тех пор, как все это началось! Я боюсь сделать лишний вдох, я каждую секунду в тонусе, я учусь на ходу! Я человек! Вы можете хоть раз сказать что-то человеческое, а не просто ломать меня об колено?! Я стараюсь!

— Тридцать секунд.

Я замолчала, задыхаясь, сжимая телефон так, что треснуло стекло на чехле. Слезы текли по щекам, но я даже не пыталась их вытереть.

Таймер прозвенел. Резкий, издевательский звук в тишине салона.

— Время вышло. — Он медленно повернулся ко мне. Его глаза в полумраке были как два куска антрацита, поглощающие весь свет. — Теперь моя очередь. Слушайте внимательно, я повторю это только один раз. Ваша усталость, ваши страхи, ваше происхождение из общаги, ваше «я человек» — никому не интересны. Ни мне, ни Виктору Петровичу, ни Брагину, ни акционерам. Вы взяли на себя обязательство работать в лиге, где цена ошибки измеряется не в рублях, а в репутации, во влиянии, в возможности делать дело дальше. Здесь есть только два сорта людей. Первые — те, кто делает. Они создают ценность, решают проблемы, они — двигатель. Вторые — те, кто «пытается», «надеется», «старается». Они — балласт. Эмоциональный, интеллектуальный, операционный балласт. Они тянут на дно. Они съедают ресурсы. Они проигрывают. Вы хотите быть балластом?

ГЛАВА 6. ТРЕЩИНА В БРОНЕ

Неделя, последовавшая за «уроком ярости», прошла в режиме высокоточного автомата. Я стала предсказуемой, безошибочной, почти неодушевленной. Мои отчеты были безупречны, мои прогнозы — точны, мое присутствие — ненавязчиво. Северцев реагировал на это минимально: кивком, кратким «принято», отсутствием дополнительных вопросов. Это был высший знак одобрения в его вселенной.

Но напряжение, необходимое для поддержания такого состояния, копилось, как статическое электричество. И в пятницу, после шестичасового марафона с инвесторами из Казани (видеосвязь ломалась, переводчик путался, цифры плыли), система дала сбой. Не у меня, а у переводчика.

Максим вышел из переговорной, бледный, с тонкой синей прожилкой на виске. Прошел мимо меня, не сказав ни слова, и скрылся в кабинете. Дверь не захлопнулась, а втянулась за ним, будто поглощенная вакуумом.

Час. Два. Он не выходил, не отвечал на звонки, не читал сообщений. На часах было двадцать ноль пять, а в его календаре горело красным: «20:30 — Телефонная конференция. Приморский край. Проект «Восток». Ключевые лица».

Я постучала. Дважды. Тишина в ответ. Вспомнив его же инструктаж («На третий раз — входите»), я постучала в третий раз и, набрав в грудь воздух, нажала на ручку.

Кабинет погрузился в глубокий синий полумрак. Заходящее зимнее солнце давно погасло, и только холодное свечение неоновых вывесок Москва-Сити рисовало призрачные узоры на потолке. Горела одна-единственная настольная лампа, отбрасывая желтый круг на пустой стол из черного дуба.

Максим сидел не за ним. Он сидел на широком подоконнике, встроенном в панорамное окно, поджав ноги, спиной к комнате. Спина, обычно прямая как струна, была ссутулена. Пиджак висел на спинке кресла, галстук — тот самый, шелковый — был скомкан и брошен на пол, как использованная салфетка. Ворот белоснежной рубашки расстегнут.

И в его правой руке, лежавшей на колене, он сжимал… брелок. Старый, потертый, некогда красно-белый, а теперь выцветший до грязно-розового, обшитый потрескавшейся кожей. Брелок в виде футбольного мяча. Детская вещь. Абсолютно чуждая, нелепая в этом храме взрослых расчетов.

Я хотела бесшумно отступить, но в этот момент услышала звук. Тихий, прерывистый, похожий на всхлип, но без слез. Просто короткий, глухой выдох, от которого содрогнулись его плечи. Потом еще один. Он… сдерживал рыдания. Не плакал, а именно сдерживал, будто внутри него разрывалась плотина, а он из последних сил затыкал трещины пальцами.

И сквозь стекло, в сторону далеких огней, прошептал:

— Миша… прости, малыш… Я не сберег… Я опоздал…

Миша. Такое простое мальчишеское имя. И этот брелок… детский брелок.

Лед в моей груди, который я так взращивала всю неделю, дал трещину. Я стояла, завороженная этой сценой частного, ничем не прикрытого горя. Оно было страшнее любой его ярости.

Я сделала неосторожный шаг назад, и старый паркет под ковром жалобно скрипнул.

Он обернулся молниеносно, как дикий зверь, почуявший опасность. Его лицо было мокрым от слез, которые он даже не пытался вытереть. В глазах, красных от напряжения, мелькнула дикая, первобытная ярость быть увиденным. Увиденным в слабости. В человечности. Почти сразу эту ярость сменила пустота — усталость от постоянного ношения маски. Он просто опустил взгляд.

— Сколько времени? — спросил он хрипло, вытирая лицо ладонью.

— Двадцать ноль пять. У вас конференция с Приморским краем.

— Отмените, — коротко бросил он. — Принесите извинения. Перенесите на понедельник. Любое время.

— …Принято.

Он медленно сполз с подоконника, поднял галстук, не глядя на него. Его движения были тяжелыми, лишенными привычной грации хищника.

— Вам чего-нибудь… нужно? — тихо спросила я, и мой голос прозвучал неуверенно в этой новой, хрупкой реальности. — Чай? Воду? Коньяк?

Он посмотрел на меня. Долгим, изучающим взглядом, будто видел впервые. Будто прозревал сквозь образ идеального инструмента, который я так старательно строила.

— Вы не убежали, — констатировал он. Голос был глухим, без интонаций.

— Куда?

— Отсюда. От… этого. — Он махнул рукой, указывая на свое лицо, на беспорядок, на брелок в его руке. — Большинство, увидев, что идол сделан из глины и соломы, а не из мрамора, либо пугаются и бегут, либо начинают нелепо лебезить, пытаясь «утешить». Вы просто… спросили, нужен ли чай.

— Вы не идол, — сказала я, и слова прозвучали так же просто, как если бы я говорила о погоде. — Вы человек. Уставший человек, у которого, судя по всему, был очень плохой день. И, наверное, не только день.

Он усмехнулся. Впервые — по-настоящему, с горькой, щемящей искоркой в уголках глаз. Усмешка была ему не к лицу. Она делала его моложе и беззащитнее.

— Человек… — он произнес это слово, как забытый, архаичный термин. — Знаете, Алиса, последние лет десять я сам в этом сильно сомневаюсь. — Он подошел к столу, взял в руки тот самый брелок, повертел его в пальцах. — Это… от него. От Миши. Мальчика из фонда «Маяк», что в Хамовниках.

И тогда он рассказал. Не романтическую историю о погибшей любви. Историю о мальчике. Десяти лет от роду. С лейкозом в терминальной стадии. Которому он, Максим Северцев, не «благотворитель», а просто «дядя Макс», помогал несколько лет. Не только деньгами на лечение в Израиле. Он переписывался с ним в мессенджерах, слушал его детские истории о школе, которой тот не видел годами, возил ему конструкторы «Лего» и книги про космос.

— Он болел за «Спартак», — глухо говорил Северцев, не глядя на меня. — Абсолютно иррационально. Последний раз, когда я был у него… он был уже совсем плох. Попросил: «Дядя Макс, привези мне мяч. С автографом. С чемпионата мира». Я пообещал. У меня были билеты на матч в Лужниках, договоренность с одним игроком… А потом накрыли эти чертовы переговоры с арабами. Сорвались… Я отложил на день. Приехал к нему утром с этим самым мячом, с кучей нашивок… — Он сжал брелок так, что кожа на костяшках побелела. — Его уже перевезли в хоспис. Он был под морфием. Не узнавал никого. Мяч ему был уже не нужен. А через шесть часов его не стало. Я опоздал на один день. На одни сутки.