По праву Любви

Глава 1

Я стояла в комнате и смотрела в свое отражение. В большое, золоченое зеркало, которое мама привезла из Флоренции и которое я терпеть не могла. Оно было чересчур вычурным, кричащим — точь-в-точь как этот день.

В отражении на меня смотрела красивая, чужая девушка. Безупречный профессиональный макияж, скрывающий бледность и легкую тень под глазами. Прическа — сложная конструкция из локонов, к которой крепилась фата из какого-то невесомого итальянского кружева. Его мне с гордостью представляла Жанна Владимировна: «Смотри, Василиса, этот вид плетения сейчас невозможно достать, только по блату из маленькой мануфактуры под Миланом». Она говорила так, словно вручала мне ключи от рая, а не кусок ткани.

И, конечно, платье. Белое. Пышное. С вышивкой, что мерцала кристалликами Swarovski при каждом движении, и с длинным, неподъемным шлейфом, который сейчас лежал за мной, как пресмыкающийся призрак. Оно было чудовищно красивым и абсолютно чужим. Как парадный мундир. Оно кричало. Кричало о богатстве, помпезности, о том, что на этот брак не жалели никаких средств. «Чтобы все ахнули», — говорила мама, а свекровь согласно кивала, их союз в этом вопросе был железобетонным.

Я бы выбрала что-то совсем другое. Простое, лаконичное, из струящегося шелка, без этого душащего корсета, который впивался в ребра, напоминая, что свободы больше нет. Чтобы можно было дышать. Чтобы можно было убежать.

За дверью слышались приглушенные звуки оркестра, настраивающего инструменты, и взволнованные, деловые голоса. Голос моей матери, Елизаветы Петровны, звенел, как хрустальный колокольчик: «Цветы к арке! Да не те, другие! Вы что, с ума сошли, это же „Амадей“, а не „Весна“!» И низкий, уверенный тембр Жанны Владимировны, будто отдающей приказ войскам: «Пресса только с аккредитацией. Лишних — вон. И напомните фотографу про ракурс с колоннами».

Свадьба. День, который любая девушка, наверное, ждет с трепетом. Мечтает, примеряет в мыслях наряды, выбирает цветы и песню для первого танца. А самое главное — любит. Любит того, ради кого все это. Того, с кем связывает свою жизнь.

А я…

Я не то, что не любила Мирослава Михайловича Крутицкого. Я его даже толком не знала. Пять официальных свиданий под чутким присмотром родителей или репортеров из светской хроники. Он был красив, холоден и говорил правильные, выверенные фразы, словно читал их с суфлера. Его глаза скользили по мне, оценивая, как дорогой актив. Ни разу не спросил, чего хочу я. Ни разу не рассмеялся по-настоящему. Его рукопожатие было сухим и твердым.

И платье я не выбирала. Его выбрали они — мама и будущая свекровь. Я была живым манекеном, на котором можно было демонстрировать состоятельность двух семей. Их правило было простым и беспощадным: чем дороже, тем лучше. Чем заметнее, тем правильнее. Так было со всем: с украшениями в зале, с музыкантами — целый оркестр, конечно же, с фуршетом, где будут устрицы и черная икра тоннами.

«Ну конечно, — прошептала я своему отражению, и губы незнакомой девушки дрогнули в той же горькой усмешке. — Событие года. Прямо свадьба века. Сына губернатора Мирослава Михайловича Крутицкого и дочери владельца строительного холдинга Василисы Алексеевны Мироновой».

Мои пальцы сами нашли на туалетном столике маленькую золотую подвеску в виде Пегаса. Она была теплой, будто хранила в себе отблеск другого солнца. Мне её подарил Саша... незадолго до нашего... даже расставанием это назвать не получается. Меня просто поставили перед фактом, будто объявили приговор, и заперли дома. Саша тогда сказал, сжимая мою руку: «Помни, Васька. Пегас — всегда свободен».

Как я по нему скучаю...

Он, наверное, сейчас в своём центре, в стерильном свете операционных, помогает появляться на свет новым детям. Дарит чудо. А я стою здесь, в этой позолоченной ловушке, и готовлюсь отдать свою жизнь в руки человека, чье самое невинное прикосновение вызывало у меня тихий, леденящий душу ужас. Мирослав касался моей руки, и мне хотелось стереть с кожи это ощущение — холодное, безжизненное, как прикосновение рептилии.

Тихий, почти нерешительный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Отражение в зеркале напряглось, плечи непроизвольно сжались под тяжестью кристаллов и кружева.

— Василиса, детка, можно? — голос матери, сладкий и тревожный одновременно, прозвучал из-за дубовой преграды.

Я не успела ответить. Дверь приоткрылась, и в комнату впорхнула Елизавета Петровна, как экзотическая бабочка в платье нежно-сиреневого оттенка, которое стоило, наверное, как моя годовая стипендия в университете. Она сияла, излучая лихорадочную энергию праздника. Её глаза — опытные сканеры — быстро и профессионально оценили меня с ног до головы, и на лице расцвела довольная, торжествующая улыбка.

— О, Боже, ты просто божественна! Посмотри на себя! — Она подлетела, поправила невидимую соринку на фате. Её пальцы, холодные и цепкие, коснулись моего подбородка, безжалостно заставив поднять голову выше. — Осанка, Василиса, осанка! Ты же не служанка. Прямо королевская стать. Все ахнут.

Она пахла дорогим, удушающим парфюмом и тревогой большого события. Я видела её взгляд — он скользил не по мне, не по своей дочери, а по картинке, по идеальному, дорогостоящему образу, который вот-вот предстанет перед сотнями жаждущих глаз. И в этом взгляде не было ни капли места для моего страха.

— Мама… — голос сорвался на шепот, предательски дрогнув.

— Да, солнышко?

Я собрала все силы, глотнула воздух, который казался густым от лака для волос, цветочной пыльцы и лжи.

— Я не могу. Я не хочу за него.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и нелепые, как чугунные гири на тончайшем шёлке фаты. Мамина улыбка не исчезла. Она просто замерла, стала неподвижной и восковой, как у куклы. Её пальцы, все ещё державшие мой подбородок, слегка сжались — не больно, но ощутимо.

— Что ты говоришь, Василиса? Нервы, конечно. У всех невест бывает. — Она засмеялась, звук был сухим, отрепетированным, будто взятым из руководства «Как успокоить непокорную дочь перед выгодной сделкой». — Посмотри, какая ты красавица. Какой праздник. Ты станешь частью самой влиятельной семьи в городе. В регионе! Ты будешь счастлива. У тебя будет всё.