По щучьему велению! Без моего хотения - 2

Глава 1.1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 1 - ЗДЕСЬ https://litnet.com/shrt/LWpp

Глава 1

Обратная дорога домой началась в тишине…

Закутанный в медвежью шубу Гордислав Радомыслович полулежал, откинувшись на бархатные подушки. Густой мех поднимался до самого его подбородка, делая его похожим на впавшего в зимнюю спячку огромного бурого медведя. Веки его были плотно сомкнуты, но по едва заметной складке между бровей и периодическому подрагиванию век я понимала – он не спит, а думает, снова и снова прокручивая в голове последние события. Время от времени, когда карета наезжала на особенно глубокую колдобину, он чуть заметно вздрагивал и, прижимая пальцы к вискам, массировал их круговыми движениями.

Ехавшие верхом гридники держались от кареты на почтительном расстоянии – не слишком далеко, чтобы в случае чего успеть защитить нас в случае нападения, но и не слишком близко, дабы лишний раз не мозолить глаза хозяину, перед которым им явно было неловко. Я несколько раз ловила Гаврилу на том, как он косится на карету с опасливым выражением лица.

Сидевшая рядом со мной Дарина всё ещё была очень бледной и явно напуганной – обведённые чернильными кругами глаза запали, пальцы её мелко дрожали, она часто моргала, будто всё время проверяя не спит ли она, в губах не кровинки. Время от времени она поглядывала на меня, словно бы собираясь что-то сказать, но, каждый раз, так ничего и не сказав, снова утыкалась взглядом в заиндевевшее окно кареты, за которым проплывал заснеженный лес.

Пусть и не до конца, но понимая, каково это, когда твоё собственное тело предаёт тебя, когда ты становишься пленником в собственном разуме, когда каждое воспоминание о пережитом заставляет кожу покрываться мурашками ужаса – я не лезла с расспросами. Некоторые раны слишком свежи, чтобы их ковырять, некоторые переживания слишком страшны, чтобы о них говорить по горячим следам. Ей нужно было время, чтобы снова почувствовать себя хозяйкой собственного разума, чтобы поверить в то, что она в безопасности.

Вот только, как? Как она могла в это поверить? Кто мог ей гарантировать, что с ней никогда больше не случится ничего подобного?

Карета мягко покачивалась, полозья шуршали по накатанной дороге. Где-то впереди позвякивали бубенцы на конской сбруе, изредка слышались приглушённые голоса гридников. Зимнее солнце пробивалось сквозь морозную дымку, заставляя снег искриться миллионами крошечных алмазов. И в этой тишине, в этом мерном, умиротворяюще-успокаивающем покачивании я вдруг осознала, что…

Никто. Абсолютно никто не мог ей этого гарантировать.

Потому что ничего ещё не закончилось.

Потому что это не было случайностью.

Иначе бы там не появился цесаревич. Кстати, а как так вышло, что он так вовремя там оказался? Откуда он узнал? Нет, хорошо, конечно, что оказался. Но всё же… Откуда?.. Надо бы его расспросить! Вот только, как?.. Учитывая, что ко двору я попаду только через два месяца…

Я покосилась на дремлющего Гордислава Радомысловича. Может, стоит с ним поговорить? Не сейчас, конечно, а когда приедем домой, и он отоспится, и перестанет мучиться головной болью.

Глава 1.2

«Чёрт! – Тут же мысленно выругалась я. – Клятва! – Я бессознательно коснулась ладони правой руки. Тупое, ноющее жжение от пореза чувствовалось даже сквозь толстую перчатку. – Н-да, это несколько усложняет задачу, – не готовая так легко сдаться, продолжила размышлять я, – но, возможно, Гордислав Радомыслович согласится передать ему благодарственное письмо за спасение моей жизни?..»

Почему не сразу, а именно сейчас, можно будет объяснить тем, что я не сразу в себя пришла, а потом как-то забылось, но чуть не лишившись жизни снова, всё вспомнилось и я поняла, как сильно я благодарна Его Высочеству! Бред, конечно. Но, как говорится: попытка – не пытка. А потому решено, согласую свой рассказ о событиях этой ночи с Гаврилой и его гридниками, и поговорю.

– Спасибо, доченька.

Вырвал меня из размышлений голос купца. Он открыл глаза и посмотрел на меня – с теплотой и нежностью.

Как и всегда, когда он или мать Емельяны на меня так смотрели, у меня защемило сердце.

– Дело не только в деньгах, – продолжил он тихо, – но и в самоуважении. В том, что я чувствую здесь, приложил он руку к груди. – Карету тряхнуло на очередном ухабе зимней дороги, и он поморщился. – Знать, что тебя облапошили, для купца это… – он сжал кулаки так, что побелели костяшки. – Унизительно до тошноты! Я почитай сорок лет в торговле. Сорок лет! Всякое видел и с разным отребьем дело имел – и с разбойниками, и мошенниками, и хитрецами всех мастей. Меня пытались обмануть и татарские купцы, и немецкие торговые дома, и даже византийские аристократы. И никому не удавалось! А тут... И я ведь не почувствовал ничего… Понимаешь, Емелюшка? Мне ж им и предъявить-то было б нечего! Вот, что обидно! Только мстить и оставалось бы…

Я непонимающе нахмурилась.

– Как это нечего? Мы же всё видели! И я, и Гаврила, и остальные…

Купец криво усмехнулся.

– Что ВСЁ вы видели? Меня пьяного? Или как мне в чарку зелье подмешивали? – Он потёр переносицу и снова поморщился. – Сглупил я, Емелюшка! – практически одними губами проговорил он. Он явно не хотел, чтобы это его признание услышала также и Дарина. – Чуял ведь подвох, а потому не нужно мне было с ними наедине оставаться, но… – он тяжело вздохнул, – обидеть побоялся… старый дурак! Коли б не ты… – он в очередной раз тяжко вздохнул.

Он снова вздохнул и покачал головой, глядя куда-то сквозь меня, словно заново переживая вчерашний позор.

Вспомнив о Емельяне, я смущенно улыбнулась.

– Ну не только я…

Гордислав Радомыслович поднял на меня озадаченный взгляд, брови его сошлись к переносице. Несколько секунд он недоумённо молчал, барабаня пальцами по колену, потом лицо его прояснилось.

– А-ааа ты о Гавриле и его гавриках! – спустя несколько секунд раздумий «догадался» он.

Я кивнула. Ну а что ещё оставалось делать? Кроме разве что того, чтобы добавить:

– Без них я вв… – я запнулась, поймав себя в которой уже раз на выкании, – тебя вряд ли отбила бы у Косопузовых.

Глава 1.3

Купец одновременно лукаво и понимающе усмехнулся, мол, угу… понял, понял, к чему ты клонишь. И неожиданно громко заявил:

– Да не сержусь я на них! – за что сам же и поплатился приступом атаковавшей его с новой силой головной боли, которая, впрочем, не помешала ему открыть окно и высунуться наружу. Морозный воздух ворвался в тёплое нутро кареты, заставив меня и Дарину поёжиться. – Слышишь, Гаврила?! – скорее не позвал, а простонал он.

Тем не менее, старший гридник услышал и обернулся в седле.

– НЕ СЕРЖУСЬ Я НА ВАС! – уведомил его хозяин уже чуть более окрепшим голосом. – Наоборот, молодцы, что Емелюшку послушали и сделали, как она велела! Но… – сглотнул он, явно борясь с подступающей тошнотой. Руки его метнулись к вискам. – Но… – повторил он уже гораздо более слабым голосом. – Коли узнаю, что кто из вас кому хоть слово... – тут голос его окончательно сорвался, он закашлялся, покрепче обхватив ладонями голову, – вот тогда… – сквозь стиснутые зубы упрямо продолжил он, – начувайтесь[1]...

Глаза его сузились до щёлочек, ноздри раздулись:

– ...шкуры спущу, – каждое слово давалось ему с трудом, вены на висках пульсировали в такт его словам, – на барабаны натяну и буду в них бить, – он зажмурился, очевидно, от особенно сильного спазма, но всё же договорил, – чтоб вся округа знала, как купец Тугоценко болтунов наказывает! И уже только потом погоню со двора... – он снова запнулся, на сей раз, судя по зажавшей рот ладони, пережидая очередной прилив тошноты, и через пару секунд добавил, – поганой метлой!

– Тю-уу! Ваше купеческое благородие, так знамо ж дело! – ничуть не испугался его грозной речи Гаврила. – Шо мы вчерашние? Мы ж с вами ужо не первый год! И в каких только передрягах не бывали, и ужель мы коли, хоть словом, хоть полсловом, Гордислав Радомыслович?! – с легкой укоризной в голосе вопросил он и тут же сам и ответил: – Вы ж нас знаете, мы – МОГИЛА!

– Так точно, Ваше купеческое благородие! МОГИЛА! – дружным, зычным хором рявкнули гридники.

Благородие снова застонало и зашипело:

– Чтоб вас, ироды! Смерти моей хотите?.. – вопрос явно был риторическим, но ему ответили.

Всё также дружно, но гораздо менее зычно, то есть шепотом:

– Никак нет, Ваше купеческое благородие!

Махнув рукой, мол, ладно, вопрос закрыт, позвольте мне теперь умереть спокойно, Гордислав Радомыслович уже с закрытыми глазами откинулся на подушки, тяжело дыша и массируя виски дрожащими пальцами.

[1] Начувайтесь – в переводе с украинского «берегитесь», «остерегайтесь», «ждите беды», «пеняйте на себя»

Глава 1.4

Я протянула ему заговоренную крынку с горячим настоем мяты, мелиссы, коры ивы, зверобоя, липы, ромашки, лимона и липового меда[1], о котором перед отъездом позаботился Гаврила.

Купец потянул носом, приоткрыл один глаз, сначала хотел было отказаться, но затем всё же протянул к крынке трясущиеся руки. Поднёс к губам, осторожно отхлебнул и замер, прислушиваясь к ощущениям. Лицо его слегка расслабилось.

– Благодарствую, – выдохнул он едва слышно и сделал ещё несколько мелких глотков.

Дарина тем временем достала из дорожной сумки небольшой свёрток, развернула его – внутри оказался кусок льняной ткани. Она сноровисто свернула его в полоску, смочила холодной водой из фляги и протянула мне. Я осторожно приложила прохладную ткань к вискам страдальца, который в ответ облегченно вздохнул.

– Спасибо, доченька... – пробормотал он, не открывая глаз. – Просто не знаю, чтоб я без тебя делал…

Я судорожно вздохнула. Доченька… И просто, чтобы не молчать, предложила:

– Вот так и скажем маменьке, – улыбнулась я, – чтобы смягчить её гнев.

– Ты что-о?! – Гордислав Радомыслович даже глаза открыл. – Матери ни слова! – погрозил он мне пальцем. – Она у нас… – он замялся, подбирая слова, при этом его бледное, изможденное лицо словно бы просветлело, – и красавица, и умница, и хозяюшка какую поискать... – он вздохнул и смущенно улыбнулся, – но беспокойная, больно уж беспокойная, и слишком уж переживательная… – он снова прикрыл глаза и отрицательно покачал головой: – Не, нельзя… Она ж нас сначала отругает – меня за то, что я старый дурак и себя подставил и тебя в опасность втянул, затем начнет представлять, что могло б случиться да причитать, что нас-де могли и вовсе жизни лишить, и что она чуть не овдовела и дочери не лишилась, потом за сердце схватится и начнет умирать, а затем… – он простонал при одной только мысли об этом, – изведет нас тотальной заботой, которая выльется в то, что ни я, ни ты без неё из дому шагу сделать не сможем! Не, – не открывая глаза, в очередной раз отрицательно покачал он головой, – всю правду матери знать нельзя. Скажем ей лишь то, что благодаря тому, что я взял тебя с собой, мне удалось сбить цену в четыре раза. И ни разу, – ухмыльнулся он в усы, – при этом не сбрешем! Чистую правду скажем!

[1] Кора ивы белой – источник природного салицина (аналог аспирина). Снижает воспаление и болевые ощущения, помогает при спазмах сосудов и тяжёлых головных болях. Мята – охлаждает, освежает, снимает тошноту и головокружение, улучшает кровообращение в сосудах головы. Даёт легкий анальгетический эффект. Мелисса – успокаивает нервы, устраняет раздражительность и тревогу, выравнивает давление. Зверобой – стимулирует печень и сосуды, улучшает обмен веществ и выведение продуктов алкоголя. Липа – мягкое потогонное средство, очищает через пот и дыхание, снимает жар и заложенность головы. Мёд липовый – восполняет энергию, ускоряет усвоение целебных веществ, смягчает действие ивы, придаёт настою сладковато‑травяной вкус. Лимон – освежает, улучшает обмен веществ, помогает печени переработать остатки алкоголя.

Глава 2.1

Глава 2

Последние версты пути прошли в напряжённом молчании, нарушаемом лишь скрипом колёс да фырканьем лошадей. Чем ближе мы подъезжали к имению семейства Тугоценко, тем более задумчивым становился мой спутник.

Я могла лишь предполагать, что нас ожидало, а вот он, проживший с Ладомирой Терентьевной бок о бок почти два десятка лет, знал наверняка и… если не боялся, то уж определенно и точно разумно опасался…

В его глазах и в том, как он то и дело поправлял ворот кафтана, словно тот душил его, читался опыт человека, пережившего не один супружеский шторм и не сомневавшегося, что по возвращении домой его ждет ещё один.

Иначе говоря, возвращаясь домой, и я, и он готовились к буре.

Поворачивая к воротам, карета замедлила ход – Гордислав Радомыслович посмотрел на меня и мы обменялись взглядами двух заговорщиков. Он ободряюще сжал мою руку. Я ответила лёгким пожатием.

Карета остановилась. Где-то наверху, в окнах второго этажа, мелькнула столь страшившая нас обоих фигура. Гордислав Радомыслович, словно перед прыжком в воду, шумно втянул в легкие воздух.

– Ну, с Богом, – выдохнул он и распахнул дверцу кареты.

Не знаю, как Ладомире Терентьевне удалось настолько быстро спуститься вниз, но когда я вышла из кареты, она уже, подбоченившись, стояла на крыльце. Её фигура в тёмном домашнем платье и накинутой поверх него черной собольей шубе возвышалась над нами как грозовая туча, готовая разразиться громом и молниями упреков.

– Явились, не запылились! – каждое её слово сочилось ядовитым сарказмом. Сам же голос звенел, как готовая в любой момент порваться натянутая до предела струна. – Ну и как? Надеюсь, деловая поездка была у-да-ч-ной? – почти пропела она елейным голоском. – Настолько удачной, что ради неё стоило, – тут её голос взлетел вверх, – похищать среди ночи единственную дочь, – она прижала руку к сердцу с подчёркнутым драматизмом, – из-под носа у матери?!

На последних словах она всплеснула руками, и кольца на её пальцах сверкнули в утреннем солнце словно разряды молний Перуна.

Гордислав Радомыслович виновато съёжился, плечи его опустились, а спина согнулась, мгновенно превращая солидного купца в провинившегося школяра. Он приложил ладонь к вискам и, явно давя на жалость супруги, принялся растирать их круговыми движениями.

Наивный! Ага, сейчас! Так она его сразу и пожалела! Женщина в гневе – подобна лавине – пока не выплеснет всё, что накипело, пока не выскажет все свои обиды, не остановится!

Понимая это, я решительно шагнула вперёд, дабы принять основной удар на себя – в отличие от купца, боготворившего супругу и потому трепетавшего перед ней, я виноватой себя почти не чувствовала. Так, совсем чуть-чуть. Скорее даже, мне было просто неловко перед ней, чем стыдно.

– Маменька, я…

– Молчать! – отрезала купчиха, взмахнув рукой с такой театральной широтой, что край её собольей шубы взметнулся, как знамя. И всё рано прозвучало это как-то... неубедительно. Как если бы она играла роль, причем играла, явно переигрывая. Уж кто-кто, а я в этом разбиралась.

Глава 2.2

Я прищурилась, внимательнее вглядываясь в её лицо. Угум, и глаза тоже...

Брови были грозно сдвинуты, губы поджаты в тонкую линию – всё как положено для праведного гнева. Но глаза…

Которые должны были метать молнии. В них плескался не гнев, не ярость, а скорее... досада?..

– Гордислав, как ты мог! – прижав руку к груди, трагически воскликнула меж тем Ладомира Терентьевна. – Я неделю не спала! Места себе не находила! Все ночи у окна просидела, все глаза высмотрела, все слезы выплакала! – она всхлипнула и промокнула уголок глаза платочком – аккуратно подкрашенного и совершенно сухого глаза! Не, ну оно и понятно – откуда ж взяться слезам, если она их все выплакала. – Совсем ты меня не жалеешь! У меня ж сердце! – теперь она прижала обе руки к груди и замерла в позе, явно подсмотренной в каком-то провинциальном театре. – Ах как оно болело! – на сей раз последовал томный вздох, который подозрительно напоминал зевоту – поспешно переквалифицированную в страдальческий выдох. – За лекарем трижды посылали – такие на меня дурноты накатывали!

При упоминании дурнот она покачнулась, а затем (кто бы сомневался! Только не я!) стала аккуратно-преаккуратно, медленно-премедленно, опираясь спиной на дверной косяк, сползать в обморок.

– Лада моя! Прости меня дурака старого! – Гордислав Радомыслович в два прыжка преодолел разделявшее их расстояние. – Ладушка! Свет мой! Солнышко моё ясное! – поймав жену в объятия, бережно прижал он её к груди. Ладомира Терентьевна немедленно обвила руками его шею и положила голову на его плечо. – Прости меня, голубушка моя! – бормотал он, целуя её в макушку. – Прости старого дурака! Не хотел я тебя расстраивать, душа моя! Ты же знаешь, как я тебя люблю! Обещаю! Я никогда! Больше никогда так с тобой не поступлю! Простишь? – с мольбой и надеждой заглянул он ей в глаза.

– Я подумаю… – лукаво прищурив глаза и слегка прикусив нижнюю губу, с томным придыханием пообещала она. – Но не сейчас, а потом, – добавила она, перебирая пальцами ворот кафтана мужа, и даже снизошла до того, чтобы объяснить. – Потому как сейчас мне некогда. Настолько некогда, что я даже уже забыла, когда последний раз ела или спала!

Она отстранилась от мужа, и глаза её заблестели фанатичным блеском.

– Ах, как же я устала! – воздела она к небу руки, очевидно призывая небеса в свидетели. – Вы просто не представляете, как же я устала от всех этих эскизов, выкроек, отрезов тканей и кружев! Они же просто везде! На каждом стуле, на каждом столике! У меня ушло три дня только на то, чтобы разложить их по цветам, фактурам и назначению! Они же все разные! У одного только китайского атласа[1] десять оттенков голубого! Десять, представляете?! – вопросительно воззрилась она сначала на мужа, а затем и на меня. Подыгрывая ей, мы дружно округлили глаза и открыли в удивлении рты, мол, неужели? А мы и не знали!

[1] Китай – родоначальник шелкового производства.

Глава 2.3

– Да-да! – кивая головой с видом эксперта (и никакого там ни будь, а авторитетного!) заверила она нас «темных». И мне стало окончательно и бесповоротно ясно: никто нас в окна не высматривал, никто о нас не беспокоился, вполне возможно, о нас вообще не вспоминали! Ладомира Терентьевна была слишком занята! Она творила…

– От бледно-небесного, как утренняя дымка над рекой, до глубокого сапфирового, как озеро в полдень! – продолжала она исполненным блаженства голосом, подтверждая эту мою догадку. – Я их по очереди раскладывала при разном освещении – утром один оттенок играет, вечером совсем другой! А у меня ж ещё и лионский бархат[1], и венецианская парча[2], и костромской сукман[3], и тончайшее перуново полотно[4], ковшевская житница[5], и новгородский светляк[6] и чудская гобея[7], и бурцевская багряница[8]! А ещё ж и кружева! – глаза её заблестели ещё ярче и фанатичнее. – Из шантильи[9], алансонские[10], брюггские[11] – и их же ж тоже, чтобы подобрать, часы и часы нужны. Представляете, какая это работа?!

Кивая головами, мол, да представляем, и я, и Гордислав Радомыслович прекрасно понимали куда она клонит, но какой у нас был выбор? Правильно: кроме как со всем соглашаться и поддакивать, никакого. Разве что, надеясь на снисхождение, всем своим видом изображать при этом, что мы искренне и очень-преочень раскаиваемся.

Не помогло.

– А я одна! Совершенно одна! – голос взлетел до трагических высот, руки вновь возделись к небесам, в очередной раз призывая их в свидетели. – Всё на мне! –продолжила «брошенная нами на произвол судьбы» Ладомира Терентьевна. – Всё на моих хрупких плечах! – картинно приложила она руку ко лбу и тяжело вздохнула. – И фасон придумать, и за выкройкой проследить, и за качеством строчек и вообще за всем!!! Вчера, например, Матрёшка чуть жемчуг с золотой нитью не смешала, представляете, какое варварство! Я чуть в обморок не упала! И это после того, как я, показывая мастерицам, как именно должны переплетаться золотые лилии с серебряными листьями провела склонившись над вышивкой двенадцать часов! Представляете?! – всплеснула она руками. – Все руки исколола! А спина… она у меня до сих пор просто отваливается! А вчера вечером! Вы даже представить себе не можете, что учудила Марфа! Я три ночи рисовала! Каждую складочку продумывала, каждую ленточку! А она погладила как попало! А это ж бурцевская багряница! Её так просто не перегладишь! Пришлось сначала смачивать, затем снова гладить! Но в этот раз я уже ей не доверила! Лично следила! И опять всю ночь не спала!

Не знаю, что обо всех этих её страданиях и жалобах думал Гордислав Радомыслович, а я чем дольше её слушала, тем с большей очевидностью убеждалась, что она б их ни на что не променяла. Она наслаждалась каждой их секундой, упивалась каждым мгновением. И все же следующее заявление этой «великомученицы» застало врасплох даже меня.

– И видно из-за этого у меня сегодня утром никак не выходило закончить эскиз бального платья Емелюшки, – продолжила сетовать она на свою тяжкую судьбу. – И вот, когда я наконец добилась идеальной линии, когда у меня в голове сложился весь ансамбль, когда я почти достигла совершенства… являетесь вы! – она топнула ножкой. – И всё! Вы сбили мне весь настрой! Прервали полёт фантазии на самом её подъеме! Творчество – это ж тончайший процесс! Для которого нужно вдохновение! А для вдохновения нужны особые условия! Прежде всего вера и внутреннее ощущение гармонии! Полная, абсолютная вера! И полная, абсолютная гармония! А пока вы были дома, что было? Хаос! Емелька во время примерок всё время ёрзала, тяжко вздыхала и закатывала глаза, а ты, – ткнула она пальцем в мужа, – демонстрировал полное равнодушие и пренебрежение! А потом вы вообще сбежали!

[1] Лионский бархат – вплоть до XIX века Лион был одним из главных центров европейского шелкового ткачества.

[2] Венецианская парча – с XIII по XVIII веков Венеция считалась столицей шелкового и золототканого Европейского ремесла.

[3] Костромской сукман – плотная, тёплая, как зимний снег под утренним солнцем, шерсть (вымысел автора)

[4] Тончайшее перуново полотно – лен, сотканный будто бы из самих перуновых молний (вымысел автора)

[5] Ковшевская житница – лен и конопля, зреющая на солнце, впитывающая силу полей, придающая силы (частично вымысел автора – ткань, которая ткалась из льна и конопли, у некоторых славянских племен действительно называлась житницей)

[6] Новгородский светляк – отбеленная бязь, пьёт свет, защищает от порчи (частично – вымысел автора, отбеленная бязь действительно называлась светляк)

[7] Чудская гобея – тонкая, почти прозрачная бязь, в которой прячется узор-оберег, видимый лишь под огнём свечи (вымысел автора)

[8] Бурцевская багрянница – бархат с вплетёнными в него медными нитями, чтобы злой глаз по ткани скользил и не цеплялся (вымысел автора).

[9] Шантильи, алансонские и брюггские – реально существовавшие, знаменитые виды кружев, каждое из которых связано с конкретным европейским городом и уникальной техникой. Кружево Шантильи, Франция. Особенности: чрезвычайно тонкое и лёгкое; выполнялось на коклюшках; насыщено цветочными орнаментами — розы, гирлянды, венки; фон – тонкая шестиугольная сетка («фон тюль»). Эффект: тончайшая дымка с мерцающими тенями.

[10] Алансонское кружево (Нормандия, Франция) – «король кружев». Техника: игольное кружево – иголкой на пергаменте, стежок за стежком. Материал: тончайшая льняная или шёлковая нить. Особенности: невероятно тонкий рельеф – мотивы чуть приподняты над фоном; каждый элемент обводился особым «жилковым швом»; Усеточка фона» – микроскопическая, почти ювелирная. Стоило басноснословные деньги, использовалось для королевских туалетов и религиозных облачений.

[11] Бюргерское кружево – коклюшечное кружево – город Брюгге, один из центров фламандского кружевоплетения. Особенности: мягкие цветочные и завитковые орнаменты; характерная черта – кружевные «тесёмки» кордона, из которых выстраивается весь узор; фон плотнее, чем у французских кружев, тем не менее выглядело кружево барочно и нарядно.

Глава 2.4 - 3.1

Сказать, что я совершенно потерялась в выдвинутых нам обвинениях, значит, ничего не сказать. Получалось, что мы были виноваты и в том, что присутствовали, и в том, что отсутствовали, и в том, что сбежали, и в том, что вернулись. Не зная, как реагировать, я покосилась на того, у кого за плечами было уже не одно подобное сражение, и при этом он остался жив и, вроде как даже, невредим.

И что, как вы думаете, делал этот великий стратег?

Он стоял, опустив голову, с лицом, на котором застыла маска вселенского терпения и глубочайшего смирения, и согласно кивал!

– Да, Ладушка. Ты права, Ладушка. Как скажешь, Ладушка. Ты только скажи, Ладушка, что ты хочешь, чтобы мы сделали, и мы сделаем.

Великий, не великий стратег, а сработало – узрев полную капитуляцию противника, Ладомира Терентьевна сменила гнев на милость. Ну почти…

Поскольку и она тоже была бывалым бойцом, то без списка ультимативных требований не обошлось:

– Ты, – «выстрелила» она в меня указательным пальцем, – сегодня же примеришь всё, что я тебе скажу! И при этом будешь паинькой! А ты, – указала она на мужа, – будешь восхищаться! Искренне! И с чувством! И ни с каким-нибудь, а с таким чувством, чтобы у меня душа развернулась и ко мне вернулось вдохновение! А теперь, марш в дом! Руки мыть и в столовую! Кормить вас буду! А то смотреть на вас больно! Отощали будто бродяжки какие! Кожа да кости! Щёки впали, под глазами круги! Срамота! Что люди скажут? Что я мужа с дочерью голодом морю? Вообще, совести у вас нет! Только и знаете, что расстраиваете меня!

Глава 3

Мирослав с отвращением посмотрел на свое отражение в начищенном до блеска серебряном зеркале. Разорванное ухо саднило, предплечье ныло от ушиба, а на скуле наливался лиловым цветом уродливый синяк. Но хуже всего было то, что все было зря. Они упустили колдуна.

Холодный гнев, острый, как осколок льда, снова кольнул под ребрами. Мирослав сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его волчий вой был не просто звуком. Это была песнь силы, сотканная из ярости и воли древнего рода, способная рвать на части любой морок. Он чувствовал, как рассыпается черное колдовство, как содрогается и трескается броня воли колдуна. Ещё б чуть-чуть, и навье отродье было бы повержено…

Если бы он не отправился провожать купчиху… Если бы он сразу рванул за ним следом, настиг физическое тело колдуна и вцепился ему в глотку, он бы от него не ушел!

Чувствуя, как пульсирует боль в разорванном ухе, цесаревич вновь заскрипел зубами.

Его, наследника полянского престола, подстрелили, как бешеного пса!

Он едва сдержался, чтобы не зарычать. Пальцы сами собой сжались в кулаки.

Спас девиц из беды, называется! Герой, мать его через коромысло! Мало ему было одного раза! Зарекался ведь, что больше никогда!

Он криво усмехнулся своему отражению.

А вышло, что!

Во-первых, он недооценил врага. Что не стало бы проблемой, не прояви он благородство!

Нет-нет, я никогда не наступаю на те же грабли. Нет-нет, что вы, что вы!.. Я на них прыгаю. С разбега и от всей души...

Ладно бы он не видел, кого он спас, так видел же! И все равно пошел провожать! А надо было бежать! В ту же секунду, бежать! И желательно за колдуном! А она б дошла!

23 и 24 ноября по промокоду ФЕСТ30 скидка на книгу "По щучьему велению! Без моего хотения - 1" - скидка 30%

Глава 3.2

Прекрасно дошла б сама! Тем более, что она была не сама! Не говоря уже о примчавшихся спасать её от злого волка гридниках!

Вдвоем с дедом они не дали бы колдуну уйти. Он и его братья просто не позволили бы ему восстановить силы. Их вой просто-напросто не дал бы ему возможности сосредоточиться, что не позволило бы ему связаться со своими хозяевами.

Дед сказал, что следы черного колдуна путал сам Вехор, а Маржана ещё и замела их поземкой, что Жериволк придал ему сил, а Чернобог лично открыл для него проход в недоступные даже для него уровни Нави.

И это его вина. Мирослав снова сжал кулаки.

Когда он наконец смог отправиться в погоню, смрад распада и приторная сладость смерти уже смешались с чистым морозным воздухом, сделав исходивший от твари душок нави почти неуловимым. Мирослав припал к земле, втягивая ноздрями воздух, пытаясь отделить одну единственную нужную ему нить запаха от тысяч других, снова и снова теряя драгоценные минуты, которых он уже и так более чем достаточно потерял, пока корчился в снегу под пышным телом купчихи, пока его, как последнюю дворнягу, пытались добить её доблестные спасатели, пока локализировал репутационные риски.

След он всё же взял. Могильный душок вёл через заснеженную чащу, то растворяясь в морозном воздухе, то накатывая такой волной трупного смрада, что у него перехватывало дыхание, то петляя, словно колдун не бежал, а хороводы по лесу водил.

Не раз и не два, когда налетала вьюга, он думал, что и вовсе его потерял, но упрямства ему было не занимать.

Его не останавливал ни густой и плотный лапатый снег, липнущий к морде, ни колючая, как битое стекло, снежная крупа, что секла глаза и забивала ноздри, ни крепчавший с каждой минутой ветер – в мгновение ока переходящий из порывистого в сбивающий с ног сплошной ревущий вал.

Не остановило его и то, что в какой-то момент мир вокруг него превратился в совершенно непроглядный белый хаос, в котором деревья исчезли, а земля слилась с небом в единую взвихренную пелену.

Из которой полезли они…

Навьи мертвяки – полупрозрачные, с провалами вместо глаз, с чёрными ранами вместо ртов.

Сначала – это были просто тени, улавливаемые лишь его обостренным звериным чутьем – не более, чем смутное ощущение чужого взгляда… липкого, внимательного и голодного. Лёгкое искажение в снежной пелене, едва заметное движение там, где, по идее, нечему было двигаться – что-то неправильное в бешенной плеске снежинок, что-то чужеродное в завывании метели.

Затем он, опять же лишь краем обостренного звериными инстинктами сознания, уловил студёный вой…

Вой, от которого шерсть на его загривке стала дыбом, а в жилах стыла кровь.

Вой, следом за которым пришел шепот… сотканный из его же собственных страхов и сожалений и ими же озвученный.

«Зря спешишь, волк...» – отравлял его мысли вязкий и тошнотворно-сладкий, как подернутая зеленью гнойная рана, первый из шепотков.

«Ты уже проиграл...» – вторил ему другой, вкрадчивый и едкий, как вонь гниющей плоти в летний зной.

«Пока ты тут «геройствовал», кувыркаясь в снегу с пышнотелой купчихой, твой дед пал смертью храбрых» – насмехался над ним третий, хриплый и булькающий – как если бы исходил из разорванного горла, подумал Мирослав, и в ту же секунду перед его затуманенным снежными вихрями взором возник образ деда – со страшной рванной раной на горле, из которой фонтаном била кровь. Мертвые глаза деда смотрели на него с немым укором.

– Дед! Нет!

Это морок. Отгоняя видение, Мирослав тряхнул головой.

– А вот и да! – возразило ему соткавшееся на месте лица деда, лицо гомерически хохочущей пышнотелой купчихи. – Аха-ха-ха! Тоже мне герой! Пес ты блохастый, а не герой! Упустил колдуна! Аха-ха-ха! Упустил! – продолжила хохотать она.

Упустил! Упустил! Упустил! – не умолкал, но множился её хохот – дробился на сотни ледяных осколков, и каждый осколок, впиваясь в его сознание, кричал, выл, скрежетал на разные голоса: «Упустил! Упустил! Упустил!»

– И это на тебе! И моя смерть и Даринкина тоже на тебе!

За её спиной появились гридники, и тоже принялись хохотать, как безумные.

– Упустил! Упустил! Упустил! На тебе! На тебе! На тебе! И моя смерть! И моя! И моя! – разноголосо обвиняли они его, протягивая к нему длинные, как сучья, пальцы, от прикосновения которых на шкуре вскипали волдырями и лопались ледяные ожоги.

Мирослав понимал, что и это тоже морок. Но вот беда…

Просто само понимание этого не избавляла его от видений, не разрывало липкую паутину кошмара, что опутывала его разум, не делала образы менее реальными, не возвращала власть над собственным телом – боль от ледяных ожогов жгла по-настоящему, а голоса, шепотки и хохот проникали в сознание, прорастая чёрными мыслями сомнений.

Мирослав жмурился, пытаясь выбросить видения из головы. Вцеплялся когтями в землю, ища в ней опору, снова и снова твердил себе, что всё, что он видит – ложь и наваждение, но всё было бестолку, он все равно видел и слышал…

– И смерть тысяч и тысяч других! – громче всех визжала купчиха. – Ты упустил холуя падальщиков, пёс, и таперича, аки мор, пойдет он по землям Яви и выстелет стезю костьми! И возложит он требы кровавые на алтари забытые, и напоит их кровию невинных. И разверзнутся врата меж Явью и Навью. И падёт Перунов дуб, и погаснет Даждьбожий огонь, и настанет Кощная ночь без рассвета. И полезут из бездны те, что до Сварога еще были! Те, чьи имена давно забыли!

Глава 3.3

И в ту же секунду перед взором его встали оскверненные древние капища – черные от запекшейся крови. На жертвенных алтарях которых корчились в агонии изувеченные тела со вспоротыми животами, с расколотыми черепами, с переломанными и вывихнутыми под немыслимыми углами суставами, с раскрытыми в крике ртами.

– Это на тебе! На тебе! На тебе! На тебе! Ибо ты не остановил его, блохастый!

– Нет! – не обращая внимания на оскорбления, упрямо закричал Мирослав. – Он ещё не ушел! Я ослабил его! Он не уйдет от меня.

– Не уйдет? – переспросила купчиха и зашлась ещё более безумным и громким смехом, чем прежде. – Не уйдет? – продолжая хохотать, снова и снова ядовито-насмешливо переспрашивала она: – Не уйдет? Не уйдет? Не уйдет? Аха-ха-ха-ха… Не уйдет. Аха-ха-ха-ха… Не уйдет? Аха-ха-ха-ха… Не уйдет. ДА... аха-ха-ха-ха… ОН… аха-ха-ха-ха… УЖЕ УШЕЛ! Аха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-аха! – с трудом выдавила она из себя сквозь смех.

– Не ушел! – уверенно возразил её Мирослав. – И не уйдет! А теперь пошла прочь!

И завыл… резко, яростно, неистово. Это был вой-вызов, вой-угроза, вой-боевой клич берсерка, вой-заклинание, вой-изгнание, вой – не становись, у меня на пути, а то зашибу! Вой-решимость загнанного в угол, отчаявшегося, но не сдавшегося зверя. Вой того, кто готов вцепиться в глотку самой судьбе, если та встанет у него на пути.

Вот и ставший на его пути морок не выдержал, дрогнул, заколебался, как пламя свечи на сквозняке…

Видения заметались и поплыли, словно отражения в потревоженной воде. Лица потеряли четкость – на месте глаз образовались темные провалы в бездну, рты растянулись в бесформенные хохочущие пятна...

Сквозь ставшее прозрачным пышное тело купчихи проступили очертания заснеженных деревьев. Гридники осыпались клочьями тумана.

И только затем, оставив после себя лишь гулкую пустоту, исчез и хохот, а следом за ним – и злобные шепотки.

От чудовищного напряжения подгибались лапы. Каждый мускул в теле гудел, а в голове стоял звон. Вой изгнания опустошил его, забрав почти все силы. Боль от недавно полученных ран вернулась, острая и настоящая. Но разум его был чист. Холодный, ясный и злой.

Не теряя ни секунды, Мирослав потянулся мордой к снегу. Ноздри жадно втянули морозный воздух и… ничего. Ни намека на приторно-сладкий запах разложения и тлена.

– Проклятье! – зарычал он.

Ярость и отчаяние на мгновение полностью поглотили его, но он заставил себя успокоиться. Злость – хороший слуга, но плохой хозяин.

– Врешь, навья отрыжка, не уйдешь!

Он снова припал мордой к земле, методично обнюхивая каждую пядь снега. Ничего. Еще круг. Снова ничего. Третий круг, шире предыдущего. И вдруг – едва уловимый, почти призрачный след. Не запах разложения, нет. Что-то другое – горькая полынь и жженая кость. След черного заклятья! Мирослав оскалился в волчьей усмешке:

– Сказал же, что не уйдешь!

И тут, словно в ответ на его слова, из метели выступила очередная приветственная делегация…

В составе уже не навеянных мороком видений, а вполне себе реальных мертвяков.

С ссохшейся, натянувшейся на черепах желтой кожей, с обнаженными в оскале острыми, как кинжалы, зубами, с длинными изогнутыми, как серпы, когтями и зиявшими пустотой глазницами.

Окружая его со всех сторон, они шли неровной, дергающейся походкой марионеток, что, впрочем, не мешало им постепенно сужать кольцо.

Глава 3.4

– Да чтоб тебя! – мысленно выругался Мирослав.

Ждать, пока кольцо сомкнется, он не стал. Вступать в затяжной бой с дюжиной мертвецов, когда каждая секунда на вес золота – значит играть на руку колдуну. Твари медлительны, но их много, и задача у них одна – если не остановить, то хотя бы задержать: спутать, повиснуть на лапах, завалить телами, выиграть хозяину время.

«Ну уж нет, – зло подумал он. – Не на того напал. Все равно не уйдешь, сука!»

Серой молнией сорвавшись с места, он сделал то, чего от него не ожидали – предполагалось, что жертва будет метаться, ища брешь, – он же ломанулся напролом, прыгнув на самого тощего из мертвяков.

Удар мощной волчьей грудью сбил того с ног – послышался сухой, как треск веток, хруст ломающихся костей.

Не останавливаясь, Мирослав перепрыгнул через павшее препятствие, но не успел…

Как ни тупы и медлительны были мертвяки, они все же среагировали – ковылявший слева от тощего резко выбросил костлявую клешню и сумел-таки в последний момент задеть когтями заднюю лапу волка.

Мирослав инстинктивно дёрнулся в сторону и… напоролся на уже поджидавшую его когтистую лапу правого соседа «слабого звена».

Острые, как иглы, когти пробили густую шерсть и вонзились в бок, дергая его на себя.

Кувыркнувшись в воздухе, он неудачно приземлился на раненую лапу – хруст, ослепительная боль – и начал заваливаться на бок…

«Да твою ж Макошь и Рожаницу!» – мысленно зарычал он.

И надо же! Одна из них его таки услышала и пришла на помощь – инерция падения сыграла ему на руку: свалившись в снег, он увлек за собой и вцепившегося в него мертвяка. Тяжелый, как мешок с сырой землей, тот послужил ему довольно неплохим щитом от когтей остальной навалы.

Встать на лапы он даже не пытался. Пользуясь тем, что мертвяки вели себя, как жадные родственники при дележке наследства – каждый хотел урвать себе свой собственный кусок волка, – прижал уши, вытянулся, как стрела, и, активно работая здоровыми лапами, пополз сквозь снег…

Чувствуя себя жуком, выбирающимся из банки, которую хорошенько встряхнули.

Над его головой клацали зубы, хрустели суставы и царил полный хаос…

Стремясь добраться до него первыми, лишенные координации, пластичности и устойчивости мертвяки не просто мешали друг другу достичь цели, они друг друга намертво блокировали. Чья-то когтистая рука обхватила чью-то ногу, чья-то костлявая голень застряла в чужих рёбрах, зубастую пасть случайно заклинивало на соседском горле. Спотыкаясь и падая, они переплетались, как змеи в брачный период, – пытаясь подняться, они барахтались, дергались и… лишь сильнее сцеплялись между собой.

«Так и продолжайте, парни, – мысленно «поощрил» их Мирослав. – А я, пожалуй, пошел, не буду мешать вашей вечеринке!»

Впрочем, несколько раз зацепило и его самого: раза три или даже четыре – полоснули когтями, дважды – чья-то челюсть лязгнула над его здоровым ухом, промахнувшись буквально на дюйм, и один раз ему, в прямом смысле слова, пришлось выдирать свой хвост из чьей-то костяной хватки.

Но всё это были мелочи. Главное, что он уполз. Да, с дерганой грацией дождевого червя, спасающего свою жизнь от уже покромсавшей его лопаты, но уполз же!

Глава 4.1

Глава 4

Выбравшись из кучи-малы, Мирослав прополз на брюхе еще саженей десять, пока густой ельник не скрыл его от места потасовки. Позади слышался сухой треск костей, влажные шлепки отваливающейся кусками плоти, утробное рычание, грызня, хрипы и сопение – оглянувшись и просунув морду между ветвями, Мирослав убедился, что мертвяки всё ещё заняты исключительно друг другом, а именно: отгрызанием-отрыванием конечностей конкурентов за главный приз в его лице и выцарапыванием-выдиранием своих.

Это было бы смешно, если бы не выглядело столь омерзительно, что он едва сдержал рвотный позыв. Не говоря уже о том, что ему, в целом, было, мягко говоря, не до смеха.

Не в силах подняться, он, тяжело дыша, уткнулся горячим лбом в холодный сугроб. Снег под его мордой мгновенно окрасился в розовый – кровь сочилась из простреленного, а потом еще и разодранного уха и множества прочих царапин на морде. Ничуть не лучше чувствовали себя и остальные части его тела – горевший огнем разодранный бок, исполосованные когтями спина и живот, прокушенное плечо, раненая лапа – короче, полный набор для жалобного воя на луну. Спасибо хоть хвост остался цел, а то было б совсем обидно.

«Колдун! Колдун уйдет!» – напомнил он себе и осторожно поднялся, проверяя держит ли передняя лапа…

Острая боль, словно раскаленный гвоздь, пронзила бедро, заставив его глухо зарычать, но устоять всё же смог.

«Ничего, – зло подумал он, опираясь на три здоровые лапы. – На злости и упрямстве догоню. Догоню и заставлю тебя, мразь, за каждую мою царапину ответить! За каждую отнятую тобой жизнь! Выпущу кишки и намотаю их тебе на шею, па*ла! Для сугреву, так сказать, су*а!

Дабы избавиться от налипшего грязного снега, обломков костей и ошметков гнилой плоти, отряхнулся всем телом и, брезгливо поморщившись, фыркнул – от него разило мертвечиной за версту.

Твою ж Макошь и Рожаницу! Ну и как в таком амбре учуять колдуна? Как-как, а через не могу! Можно подумать у него есть выбор?

Как-то найду, – решил он и, щадя раненую лапу, заковылял вперёд, в очередной раз припав мордой к снегу.

Ветер начал стихать, что было хорошим знаком – знаком того, что экономя силы, колдун перестал его подпитывать. По крайней мере, Мирослав искренне на это надеялся.

Деревья вновь проступили из белой мглы – сначала размытыми тенями, потом чёткими силуэтами, и он наконец смог более или менее сориентироваться… не по звездам и не по мху на деревьях, а по многочисленным обломанным веткам и бороздам в снегу – первые говорили о том, что кто-то пер напролом, не разбирая дороги, а тяжелые и потому настолько глубокие, что даже сильная метель не смогла их до конца замести, следы могли принадлежать только с трудом волочащим ноги мертвякам.

Мирослав замер, принюхиваясь. Бесполезно – он настолько провонялся мертвечиной, что в данный момент не отличил бы даже розу от навозной кучи.

Следы и обломанные ветки вели на северо-восток.

И если предположить, что уносящему ноги колдуну было не до хитрых и заковыристых маневров – все же метель, морок, поднятие мертвецов – здорово жрут силы, – размышлял Мирослав, – то, вполне возможно, кукловод ушел туда, откуда пришли его куклы.

Конечно же, он мог ошибаться. Он понимал это. Но за неимением других зацепок… как говорится, на безрыбье и рак рыба.

Боль пульсировала в такт шагам, но кто её слушал? Уж точно не он. Более того, в щадящем режиме он сделал лишь несколько первых шагов, потом, стиснув челюсти так, что от боли заныли ещё и клыки, перешел на ковыляющую, неровную рысь. Злость и жажда достать колдуна гнали его вперед вернее любого кнута.

Как долго он скакал подстреленным зайцем – четверть часа, час, два? – он не знал. Боль и усталость превратили время в вязкую, тягучую массу. Он просто, не сходя с борозды, переставлял лапы, одну за другой, не позволяя себе снижать темп.

Потому он не сразу заметил, как изменился лес.

Деревья скрючились, превратившись в застывших в агонии стариков – ветви-руки тянулись вверх, словно моля о пощаде. Тени больше не лежали на снегу – они стелились чёрной дымкой, липли к лапам, норовили обвиться вокруг него и не пустить дальше.

Шерсть на загривке встала дыбом. Навь. Самая её граница. Воздух здесь гудел – низко, на самой грани слышимости – и от этого гула ломило зубы и кости.

И тут он снова почуял его.

Запах полыни и жженой кости. И что-то ещё, какой-то новый оттенок… горьковато-металлическим привкусом оседающий на языке.

Кровь. Запах свежей крови и запретная навья ворожба. Колдун был близко. И он совершал жертвоприношение.

«Дед!»

Мирослав забыл о боли. Забыл об усталости. Он сорвался с места и понесся ураганным ветром…

Буквально несколько мгновений – и впереди, за плотной стеной елей, забрезжил свет. Не лунный и не от костра, а мертвенно-бледный, с напомнившей ему гнилушки на болоте зеленцой.

Резко сбросив скорость, он припал к земле и бесшумно пополз к краю поляны…

Глава 4.2 - 5.1

Мирослав ожидал увидеть алтарь – залитый «старой» и свежей кровью грубо отесанный камень. Ожидал… Нет, скорее опасался увидеть занесенный над его дедом ритуальный клинок. Он готовился к схватке с человеком, пусть и наделенным недюжинной темной силой.

Но то, что предстало его взору, когда он раздвинул заснеженные еловые лапы, заставило его забыть, как дышать. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, грозя разорвать глотку…

Над устланной костьми поляной и черепами спиной к нему возвышалась обсидиановая гора мышц, с увенчанным скорпионьим жалом хвостом, с полураскрытыми нетопыриными крыльями и о трех гигантских головах на покрытых шипами длинных, гибких шеях.

Дед!

Мирослав узнал его не глазами, а почувствовал кровью.

Первой его реакцией был чистый восторг: так это правда?! Это не легенда?! Ух ты! Вот это да!

Но уже в следующее же мгновение его отрезвило понимание, точнее воспоминание о том, что…

Легендарный змей Горыныч пробуждается в крови Радогостовичей лишь тогда, когда грань между Явью и Навью источается настолько, что кроме как огнем Стража Границы её не залатать.

Захваченный сначала восторгом, а затем осененный потрясшей его догадкой, он пропустил момент, когда хребет под обсидиановой чешуей выгнулся, бугры мышц напряглись, когти громадных лап глубоко вонзились в промерзлую землю, громадные крылья раскрылись во всю свою исполинскую ширь, длинные шеи подались вперед…

Сказать, что одновременно разорвавший и оплавивший воздух чудовищный рёв пламени застал его врасплох – не сказать ничего.

Глаза ослепило.

Уши заложило.

Морду обожгло.

Инстинкты сработали быстрее, чем он успел подумать «твою ж…», не говоря уже о том, чтобы развернуться и дать деру.

Как он умудрился, пятясь, переставлять лапы со скоростью скачущей галопом лошади и ни разу при этом не споткнуться, он и сам не знал.

Но факт оставался фактом: за какие-то пару-тройку секунд расстояние между ним и всё ещё льющейся огненной рекой увеличилось от небезопасного до безопасного.

Глава 5

За несколько минут до событий, описанных в предыдущей главе.

Хозяин Земли Полянской, Живой Оберег Империи, Страж Заветов Предков и границ Яви и Нави[1], Повелитель Тайных Троп и Заповедных Урочищ, Око, зрящее сквозь Времена, Великий Старец и Держатель Равновесия Миров – Велемудр Светозарович. Он же дед. Он же ворон «проводил» колдуна до самого его логова.

Уверенный, что загнал его в ловушку, он ударился оземь и обернулся собой – могущественным волхвом.

Высоченный и крепкосбитый, точно выстоявший не одну сотню бурь тысячелетний дуб. Отливающая серебром голова увенчана простым железным обручем. На груди, на витом кожаном шнуре – оберег: солнечный крест в круге, древний, как сама земля Полянская. Борода до пояса. В глубоко посаженных глазах – цвета зимнего неба – вековая мудрость предков. Простая льняная рубаха до пят, подпоясанная самой обычной бечевкой, посох из морёного ясеня в узловатых пальцах – вот и всё убранство. Но тому, под чьими босыми ногами, признавая его хозяином, гудит сама земля-матушка, тому, чьи руки способны призвать или наоборот остановить грозу, тому, пред кем склоняются деревья и травы, и кого в своих песнях восхваляют птицы – тому без надобности что шитые златом да серебром одежды, что инкрустированные драгоценными каменьями регалии.

[1] В языческие времена лес воспринимался как вход в мир мертвых, мир духов. Уходивший в лес старец (обязательно почитаемый общиной) становился посредником – общине нужен был кто-то, кто мог «договориться» с лесом, зверями и предками. Многие исследователи фольклора (например, В.Я. Пропп) считают, что образы бабы-яги и лешего уходят корнями именно в этот обычай. Баба Яга изначально это была жрицей или старейшиной, ушедшей жить на границу миров (избушка на курьих ножках – метафора гроба или воздушного погребения, прохода в мир мертвых). Хозяином Леса (Лешим или Пастухом диких зверей становился ушедший в лес уважаемый общиной старик.

Глава 5.2

Колдун, маленький и жалкий на фоне его исполинской богатырской мощи, стоял в центре наполненной грязной, мутной водой большой лужи.

Великий старец занес было ногу, чтобы шагнуть в лужу и собственными руками задавить навье отродье, но…

Что-то было не так. И нет, дело было не только в том, что несмотря на мороз, вода в луже не была замерзшей.

Повинуясь внутреннему чутью Велемудр остановился и протянул руку…

Под водой что-то белело. На первый взгляд могло показаться, что на подстилке из прошлогодних палых листьев, лежат белые камни. Но волхв сразу понял, что это не камни. Это черепа. Десятки человеческих черепов.

И тут жалкий, ещё мгновение назад дрожавший от страха выкормыш проклятых богов сбросил с лица капюшон и Великому старцу открылось его лицо…

Тонкая бледная, гладкая и блестящая, словно лучший китайский атлас, кожа. Угольно-черные глаза – две пропасти, затягивающие в себя окружающий свет.

– Ну, ты догнал меня и что? – ухмыльнулся колдун. И гулкий голос его заполнил собой поляну; он звучал сразу отовсюду и ниоткуда. – Что дальше?! Что стал?! Иди, иди ко мне?! Мне как раз не хватает ещё одной жертвы!

В руке навьего отродья блеснул кривой ритуальный кинжал.

– Нет! – поняв, что сейчас произойдет вскричал Великий старец, но было уже поздно.

Колдун резанул кинжалом по своему горлу и последняя жертва была принесена. Добровольно отданная жизнь – и не кого-нибудь, а жреца того, кому она и предназначалась – высшая жертва…

Хлынувшая из раны кровь не растворилась в мутной воде, а, словно обрушившаяся на ледник раскаленная лава ртути вспыхнула на её поверхности серебром и растеклась от края до края лужи идеальной, зеркальной пленкой, превращая её в окно. Окно, в котором отразились не звезды и луна, а черное солнце Нави…

Не златокудрый Ярило, дарующий жизнь всему сущему, а пульсирующий сгусток мрака, рана, зияющая в теле мироздания. Чёрное око Чернобога, немигающее, всевидящее, бездонное. Мёртвое – и несущее смерть. Свет корчился на его границах, тлел, обращался в пепел, а из зрачка, из самого его чрева, выползала тьма. Смердящая тленом разложения и гниения. Бездна, высасывающая душу, поглощающая жизнь и источающая густой, пропитанный дыханием смерти мрак. Первородный. Вечный. Терпеливо ждущий, когда всё живое и светлое станет его добычей.

И наконец-то насытившийся вдосталь кровью невинно убиенных. Да ещё и получивший на десерт добровольно пожертвованную – он обрел достаточную силу, чтобы…

Чёрное солнце содрогнулось – раз, другой, третий – словно чрево роженицы в муках. Зеркальная гладь лужи вспучилась, пошла волдырями, и из зловонной бездны – сотнями полезли они.

Свету и жизни противная мерзость.

Нечто среднее между змеёнышами и грызунами – покрытые серой влажно-блестящей чешуёй длинные тельца о четырёх коротких лапках с вытянутыми вперед крысиными мордочками. Пасти тварей были полны острыми, как иглы, зубами. В выпученных залитых тьмой глазах не было ничего – ни мысли, ни страха, ни жалости. Только голод. Только жажда крови.

Столь же отвратительные, сколь и копошащиеся в гниющей плоти черви, твари ползли друг по другу, давили друг друга, рвались прочь из бездны…

Мгновенно поняв, что именно он видит и для чего колдун расплодил этих тварей, вздрогнув от омерзения, Хозяин Земли Полянской, Живой Оберег Империи, Страж Заветов Предков и границ Яви и Нави вскинул свой посох…

Он понимал, что не сумеет уничтожить всех кудов – слишком много их было, слишком быстро они выползали из чрева навьей бездны, слишком стремительно разбегались в разные стороны…

Но будь он проклят, если не поразит молниями Перуна большую их часть, прежде чем эта свора его атакует и одна из мерзостей заберется в его чрево и подчинит его разум воле проклятых богов.

Глава 5.3

Он уже занёс посох, собираясь призвать грозу, как вдруг краешком сознания споткнулся о странную мысль.

Каким образом так вышло, что он видит тварей не только тех, что копошились перед ним – но и тех, что юркнули влево, за поваленную берёзу. И тех, что нырнули вправо, под корни старого вяза. И тех, что шмыгнули ему за спину и с которыми теперь разбирается его хвост.

Его хвост?.. Что-что? У него есть хвост?! О боги! Его что, уже?.. Он уже того?.. Не успев даже… – додумать он не успел.

В солнечном сплетении, распирая грудную клетку, так что затрещали ребра, вспыхнула горечь осознания полного его ничтожества и покатилось вверх тяжёлым, жгучим валом рвущейся наружу тошноты.

– Позор! Какой позор! Мало того, что бесславно подохну, так ещё и в луже собственной блевоты, – промелькнуло в мыслях Великого старца прежде, чем он более не в силах сдерживать (как он думал) заполнившую его рот рвотную массу, расцепил зубы и исторг из себя… реку пламени.

«Точнее, три» – услужливо подсказали ему глаза.

Ага, те самые, которые одновременно смотрели в три разные стороны.

– ТРИ?! – ошалело переспросил сам себя Великий Старец. И тут же сам себе ехидно и ответил: – То есть, то, что тебя тошнит пламенем тебя не удивляет? – и всё бы ничего, но почему-то ответил он себе не своим, а чужим голосом. – Почему, не удивляет? Удивляет, –честно ответил он. На сей раз уже своим голосом. – И что же именно, позволь узнать, тебя удивляет? – вроде как бы снова, сам у себя поинтересовался он. Вот только снова почему-то не своим голосом, и не тем чужим, что в первый раз, а каким-то третьим.

Это высокоинтеллектуальное общение с самим собой разными голосами, впрочем, совершенно не мешало ему продолжать заливать пламенем разбегающихся во все стороны кудов.

– Три головы, три пасти, три реки огня – по-моему все логично, – деловито резюмировал меж тем второй чужой голос.

– А ещё у нас три пары глаз, – деловито сообщил ему первый чужой голос.

– И лапы и когти, – добавил второй, – которыми, кстати, очень удобно выковыривать забившихся в щель между корнями кудов. – Острые, как бритвы, размером и формой с басурманский меч[1] – удобные – слов нет! – даже не удовлетворенно, а прям-таки горделиво отметил он.

Представлявшая консервативное я Великого Старца, центральная голова на слово не поверила – посмотрела вниз.

– Едрена Матрена! И в самом деле, и лапы и кривые, как поганый басурманский меч, когти! – зажмурившись, с ужасом воскликнула она и тут же замотала головой: – Нет! Нет! Мне это кажется! Мне это только кажется! – что снова же ничуть не мешало «всего лишь кажущимся» лапам давить навьих тварей, наивно решивших, что они могут пересидеть опасность под чешуйчатым брюхом дракона, а когтям – протыкать их и крошить, превращая их в фарш. – Холера!!! Я всё ещё их вижу! У меня лапы и когти! – открыв глаза и убедившись, что последние никуда не исчезли, почти взвыла средняя голова.

– У нас! – многозначительным хором поправили её правая и левая головы, которым, собственно, и принадлежали первый и второй чужой голоса. – У нас и лапы, и когти, и хвост, и крылья!

– И крыша поехала! – ворчливо добавила центральная голова.

– Крыша на месте, просто чердак расширили, – флегматично возразила ей левая голова и, испепеляя притаившуюся под корягой очередную стайку кудов, объяснила: – Был однокомнатный, а теперь трёх!

[1] Басурманский меч – клинок однолезвийный, с изгибом. Длина клинка: примерно 80–90 см. Изгиб ближе к концу клинка, линия режущей кромки плавно уходит дугой. Басурманами звали всех степных кочевников: печенегов, половцев, татар, ногайцев; а также южных и восточных соседей: крымских татар, турок‑османов и прочих «агарян».

Глава 5.4

– Слуховые и визуальные галлюцинации, голоса в голове... – не слушая оппонента, пробормотала себе под нос центральная голова. – Токмо все симптомы налицо. Классический старческий маразм, как по свитку писано. Срамота! Сотни веков предки мои стерегли межу меж Явью и Навью! И все, как один, до последнего своего вздоха ясны умом были! А я что ж?.. Неужто прогневил Макошь матушку? Это ж какая теперь память про меня останется?.. Это что ж про меня потомки мои говорить станут?..

– Что Змием о трёх главах обернулся да испепелил навью погань! – брызгнув из ноздрей искрами, фыркнула правая голова. – Героем былинным наречут! Гусляры воспоют! Легенды-то наши вспомни, тупица! Вот же ж послали боги, тупее не бывает!

– И паникерша к тому же! – подхватила левая, презрительно скривив чешуйчатую морду. – Трясётся, аки лист осиновый, позорище на наши головы!

– Чур меня! Чур! – центральная аж зажмурилась, точно дитя малое, что от буки под лавкой хоронится. – Прочь пошли, наваждения бесовские! Не поддамся на морок навий! Слышите вы, отродья тьмы запечной?! – голос её взвился до визга, исполненного праведного, хоть и несколько истеричного негодования. – Я – волхв! Я – Страж Заветов Предков и рубежей Яви и Нави священных! Я – Повелитель Троп Потаённых и Урочищ Заповедных! Я – Око, сквозь Времена зрящее! Я – Держатель Равновесия Миров!

С каждым титулом центральная голова задирала подбородок всё выше и да, чувствовала себя всё увереннее и увереннее, пока ей снова не возразили…

– Халтурщица ты, а не Страж, – будничным тоном заметила левая, промеж делом поливая кудов пламенем, точно хозяйка добрая – грядки с репой водой. – Языком молоть – не мешки ворочать.

– Во-во! Истинно речёшь! – горячо поддержала её правая, ловко превратив в кучку пепла куда, что решил, наивный, за валуном схорониться. – Вместо того чтобы лясы точить, лучше б работу свою справно делала, Держатель Коромысла Мирового, леший тебя раздери! Покуда ты тут титулами сыпала, аки боярыня пьяная на пиру свадебном, четверо кудов в овражек шмыгнули! И кабы не я, так и утекли бы твари поганые!

– Четверо! – поправила левая, поджаривая пятого: – То есть, пятеро, ещё один под корягу нырнул, думал не замечу! Чтоб я и не заметила?! Ха! – хищно ухмыльнулась она, глядя на обугленные останки пятого и отмечая боковым зрением шевеление справа. – Оо! А ты куда, нацелился, шельма?

Лишнее и упоминать, что вопрос был риторическим и ответа от шельмы никто дожидаться не стал.

– И вообще… – грозно раздувая ноздри, вновь взяла слово правая, – Центральная, ты нам весь счет портишь! Я – ужо под девять десятков испепелила, левая – под восемь…

– Чего это – под восемь? – в ту же секунду оскорбленно отозвалась левая. – По моим подсчетам я одиннадцатый ужо разменяла!

– Ну шо ты мелочишься, а? – досадливо отмахнулась правая, намеренно задев центральную рогом. – И потому упускаешь главное! Проблему нашу упускаешь! Шо, под видом «бедная я омороченная страдалица с рас-троением личности» – от работы отлынивает! А работа у нас, сама знаешь, не абы ж какая – наиважнейшая! Не лапти, чай, плетем – Явь от заразы навьей стережем. Упустим мерзоту – беда будет! Слышишь, дурища ты стоеросовая, беда будет! И повинна в ней будешь ты!

Центральная голова дернулась, как от пощечины и, вскинув голову увидела… Увидела, как почти юркнувшая в овраг тварь осыпалась в него пеплом. А ведь ещё б немного и мерзость ушла б! Если бы струя огня, исторгнутая пастью правой головы, её не испепелила, точно ушла б!

И вдруг внутри её черепной коробки, словно задвижка заржавелая, веками не тронутая, слетела с петли.

«Морок ли не морок… – пронеслось в закостенелых, старческих мозгах, – но беда, есть беда! И у беды этой привкус тлена и крови. А посему неважно, чьими глазами он её видит – своими ли, глазами безумца ли, змия… Важно, что он видит её. Видит, как мерзкие твари, пользуясь его замешательством, пытаются расползтись по земле полянской. И, если он им позволит, то ведь расползутся же! А там – люди. Там – деревни. Там – дети малые, старики немощные, девки на выданье... Там его народ! Который он богами поставлен защищать! И он защитит! Ох и дурень же я! Не то я за морок принимал! Понял старик и…

Вскипела внутри ярость и центральная голова, судорожно втянув в себя воздух, извергла из себя не реку, а прям-таки речищу пламени.

– Ишь ты, – удивлённо протянула левая. – Никак, дошло!

– И не просто дошло, а, глянь, как пошло! – восхитилась правая.

– А ну цыц, отростки побочные! – рыкнула на них центральная голова, глаза её метали молнии решимости, молодецкой удали и охотничьего азарта. – Работу делаем, а не лясы точим! Ща посмотрим, кто кому счет портит! – шея центральной выгнулась дугой, напряглась, и очередной мощный поток огня смел всё на своём пути. – Спятил я или нет – разберусь опосля! – громыхнул Старец, прежде чем выдохнуть третью речищу пламени. – А пока, считайте, убогие! И догоняйте, коли угонитесь. Хотя, это вряд ли!

Глава 6.1

Глава 6

Упоение боем. Хмельное. Густое. Застилающее разум багряной пеленой – той самой, что и богам застила очи в дни их божественных войн. Древнее чувство. Голодное. Ненасытное. Оно и обычного-то воина – смертного, хрупкого, век которого что песчинка в пустыне – способно превратить в берсерка, в того, кто пляшет по колена в крови и хохочет, хохочет, хохочет. И хочет ещё… и ещё…

А что уж говорить о Змее о трёх головах? О твари, в чьих жилах вместо крови клокочет расплавленная магма – та самая, что рождается в сердце умирающих гор? О чудовище, чей каждый выдох обращает врагов не в мертвецов даже – в пепел, в прах, в воспоминание о воспоминании? Три головы – три безумия. Три глотки – три жажды.

Которые при этом ещё и преисполнены соперничества…

Чей огонь жарче, чей рык громче, чья добыча крупнее?

Кто первой настигнет очередную стайку кудов, кто первой испепелит, кто соберёт больше праха у своих когтей?

Три головы – три гордыни. И каждая уверена, что она, именно она самая-самая!

Захмелевшие от охоты и азарта пуще, чем от бочки хмельного мёда, они напрочь забыли о том, с чего, собственно, всё началось…

О колдуне, чья кровь напитала зеркальную гладь портала. О теле, что должно было лежать там – в самом центре лужи, среди черепов невинных жертв.

Ибо в угаре боя ни для кого нет ни «до», ни «после» – есть только «сейчас». Есть только жажда победы. Всепоглощающая. Бесконечная, как само время. Раскалённая, рвущаяся из груди: ещё один враг. Ещё один удар. Ещё одна победа. И ещё. И ещё. И ещё…

Три громадные огнедышащие пасти работали слаженно, как единый смертоносный механизм – и при этом… соревновались между собой с азартом базарных торговок, выясняющих, чья сметана жирнее да гуще.

– Двадцать пять! – ревела правая, выпуская струю пламени, в которой мгновенно исчезла стайка тварей, имевших глупость метнуться в её сторону. – Двадцать пять, слышите, вы, курицы общипанные?!

– Тридцать! – перерыкивала её левая, и в голосе её гремело нескрываемое торжество. Она специально била не широко, а точечно – выцеливала, выжидала, экономила жар, чтобы потом, в решающий момент, ударить наверняка. Тактика. Расчёт. И возможность ткнуть этим в морды сотоваркам.

– А ну, не отставать! – с интонацией уставшей мамаши, которой вечно приходится делать всю работу за непутёвых детей, подгоняла центральная. Она даже не целилась – просто набирала побольше воздуха и заливала огнём сразу сотни тварей, не утруждая себя подсчётом. Зачем считать, когда ты – центральная? Когда твой огонь – жарче, твоя шея – выше, и обзор – лучше? Пусть жалкие боковые отростки меряются цифрами. Она – меряется пепелищами. – Сто три! – наугад объявила она, уверенная, что если и ошиблась, то в меньшую сторону.

– Враньё! – немедленно взвилась правая. – Враньё и подлог! Какие сто три?! Там никак не набралось бы и полусотни!

– И откудава те эт знать? – центральная даже пламя выпускать не перестала, продолжая методично выжигать очередной овраг. – Хошь сказать, что замест того, шоб врага изничтожать да землю полянскую защищать, ты мои МОИ победы считаешь?!

– Да я...

– Ага, та ты… Лучше б работу делала лучше, курица общипанная! – припомнила она сотоварке её же «эпитет». – Вон, полюбуйся… – центральная мотнула мордой влево. – Целый выводок, пока ты лясы точишь, в расщелину утёк!

Вот так и вышло, что…

Пока они гонялись за разбегающейся мелочью – считали, спорили, рычали друг на друга и мерились пепелищами…

Глава 6.2

В ставшей зеркалом Нави луже между тем происходило то, что осталось ими незамеченным.

Бездыханное тело принесшего себя в жертву колдуна исчезло не потому, что растворилось в зеркальной глади…

Смерть не стала для него концом, а лишь порогом. Вратами. Ценой, уплаченной сполна.

Черное солнце Нави приняло жертву и, пожевав, выплюнуло обратно, даровав ей новую форму.

В напоенной кровью сотен жертв мутной жиже из хрупкой и слабой человеческой плоти родилось нечто, что до сих пор приходило в явь лишь в кошмарах. Сотканное из тьмы и предсмертной агонии. Чёрное, как провал между звёздами. Чуждое, как голос из-под могильной плиты. Созданное – нести смерть.

Но пока ещё не всесильное…

Внешне оно напоминало мелочь, которую сейчас с таким усердием жег трехглавый Змей, только было куда крупнее – раз в надцать. В остальном же, всё та же вытянутая крысиная морда, всё те же залитые тьмой глаза, всё та же отливающая антрацитом, влажно поблёскивающая чешуя – вот только у этой твари под чешуёй стальными узлами бугрились мышцы, а в глазах горел разум – холодный, расчетливый, острый. Разум старого, опытного охотника, который всю свою жизнь провёл в засадах и знает: спешка губит, неправильно принятые решения – убивают.

Другими словами, эта тварь походила на кудов, как взрослый матёрый волк походит на слепого щенка-сосунка.

И она знала, что слаба. Пока слаба. А ещё она знала – кто она, кем была, зачем умерла. И ради чего возродилась.

Уж точно не для того, чтоб стать кучкой пепла, сгорев в огне Стража.

Поэтому переродившись, колдун-зверозмей не всплыл на поверхность, не принял бой –хотя каждая частица его нового естества выла от жажды мести, от желания вцепиться клыками в огнедышащие глотки, которые сейчас превращали в пепел то, что он годами – терпеливо, кропотливо, жертва за жертвой – взращивал.

Нет, он не сделал этого. Сдержался.

Потом. Он отомстит потом, а пока…

Чёрное тело его пошло рябью, задрожало, как отражение в потревоженной воде – и превратилось не то в дым, не то во мрак, что не рассеялся в мутной воде, а стек вниз, просочившись сквозь землю, как вода сквозь песок. Глубоко-глубоко. Туда, до куда не достают корни деревьев и не добрался ни один крот. Туда, где явь истончается до толщины паутинки – и сквозь неё, как сквозь ветхий холст, проступает Навь.

Там, в самом чреве земли, он нашёл то, что искал.

Тайные тропы.

Что пронизывали Навь, как кровеносные сосуды пронизывают плоть – невидимые, неощутимые для тех, кто живёт наверху, под солнцем. Но для него, рождённого заново из крови и мрака, они были ясны, как столбовая дорога. И он потёк по ним – бесшумно, бесплотно, неуловимо. Тенью среди теней. Мраком внутри мрака.

Наверху бушевал огонь. Даже здесь, в глубине, он чувствовал его жар – далёкий, приглушённый, как отголосок чужой лихорадки. Слышал, как ревут три лужёные глотки, как сотрясается земля под тяжёлыми лапами. Он знал, где Страж сейчас. Чувствовал каждый его шаг, каждый взмах его крыла, каждый выдох пламени из каждой пасти. А он – не знал. Не чувствовал. Топтался наверху, самодовольный, уверенный в своей непобедимости да непогрешимости…

Ничего. Пусть. Он подождёт. Он умеет ждать – научился за эти годы, пока готовился, пока умирал и рождался заново.

Радуйся, старпер! – зло думал он, скрежеща зубами от ненависти. – Жги! Рви! Упивайся! Ибо это последняя твоя радость – запомни её хорошенько! Скоро ты узнаешь, каково это – быть добычей. Каково это – чувствовать беспомощность. Ту самая, которую сейчас, сгорая заживо, испытывают его деточки.

Я подожду. Подожду ещё немного. А потом возьму своё. С процентами. С каждой головы – отдельно!

Он вынырнул из Нави лишь раз – на краткий миг, на долю вздоха, лишь кончиком морды и одной лапой, словно щука, хватающая зазевавшуюся лягушку – челюсти бесшумно сомкнулись на загривке первого попавшегося под лапу куденка, который забился было, но когти зверозмея держали крепко. Свой. Живой. Хоть один.

Резкий рывок назад, во тьму портала – и на месте монстрика осталась лишь пустота. Ни всплеска, ни крика. Змеиные головы продолжали жечь, реветь, упражняться в остротах, даже не заметив, что у них из-под носа утащили добычу…

А колдун уже скользил во тьме, почти с нежностью прижимая к себе дрожащее тельце. Есть. Получилось. Хоть одного, но он всё же спас.

Дорогие читатели, 17 и 18 декабря на все книги автора по промокоду ФЕСТ30 скидка 30%

Глава 7.1

Глава 7

Навь колыхалась вокруг него – тяжёлая, густая, обволакивающая, как околоплодные воды, в которых рождается всё живое. Или, в его случае, – всё мёртвое. Здесь было безопасно. Здесь трёхглавый ублюдок не мог его достать – слишком глубоко, слишком далеко, слишком... не его территория. Здесь, в благословенной тьме Нави, можно было затаиться, как личинка в коконе, как змея в своей норе.

Не можно, НУЖНО!

Он был слишком слаб пока и ему нужны были силы.

Чёрное солнце нави не обжигало – оно лечило. Оно баюкало. Оно вливало в него силу – нужно лишь время, лишь терпение, лишь…

переждать, дать новому телу окрепнуть, налиться силой, привыкнуть к себе самому.

Разумный выбор. Правильный выбор.

Колдун понимал это каждой чешуйкой своего нового тела, каждым изгибом хребта, каждой каплей того, что теперь текло в нём вместо крови, но…

Новорождённому куденку нужна была кровь. Не та чёрная жижа, что сочилась из ран его мёртвых собратьев. Не та застывшая муть, что хлюпала под лапами в глубинах этого царства. Нет. Ему нужна была кровь живая – свежая, горячая, пульсирующая жизнью, которую можно вырвать, выпить, присвоить. Кровь, которая бежит только по жилам существ из яви – тёплых, смертных, таких хрупких… и таких недосягаемых здесь…

Маленькое тельце в его лапах судорожно дёрнулось. Раз. Другой. И затихло. Не издохло – нет, пока ещё нет, – но замерло на той тонкой грани, за которой начинается необратимое.

Необратимое, которое колдун никак не мог допустить.

Иначе всё было зря…

Нет, время было роскошью, которую сейчас он не мог себе позволить. Ему нужно наверх. Туда, где небезопасно, туда, где три изрыгающие пламя змеиные головы всё ещё рыскали в поисках добычи – и он, ослабленный станет для них даже не добычей, а так закуской.

Но выбора у него не было.

Куденок слабел с каждым мгновением, и вместе с ним таяла последняя надежда – на месть, на будущее, на всё, ради чего он прошёл через смерть и вернулся. Не для того он принес себя в жертву и выгрыз себе путь из небытия, чтобы теперь отсиживаться в тенях, пока единственная его надежда гаснет у него на лапах.

Зверозмей стиснул челюсти так, что клыки заскрежетали друг о друга.

Будь что будет.

Он двинулся вверх – туда, где тьма становилась всё реже, всё прозрачнее, туда, где уже начинало сочиться сквозь прорехи мироздания чужое, враждебное сияние – бледное, розовеющее, как свежая рана на теле ночи. Явь готовилась встретить рассвет, и первые его отблески уже пробивались в Навь, обжигая даже на расстоянии. Каждый шаг давался тяжело – не потому что тело отказывало, а потому что разум кричал, вопил, умолял повернуть назад. Но он не слушал.

Навь отпускала его с явной с неохотой – цеплялась, тянула обратно в благословенную глубину, но он рвался вверх, и она сдалась…

Он всплыл на поверхность, как утопленник из омута – медленно, тяжело, дрожащий всем телом, ободранный переходом, задыхающийся, с умирающим куденком в лапах и с единственной мыслью, пульсирующей в черепе:

Кровь. Найти кровь. Любой ценой и как можно скорей.

Мирослав лежал в овраге, укрытый лапником, и зализывал обожжённый бок.

Язык двигался сам, без участия мысли – мерно, методично, как делал сотни раз до этого, после сотен схваток, когда раны были неизбежной платой за победу. Ну или просто за полученную от врага трепку.

Боль не знала жалости – глубокая, выворачивающая наизнанку, пульсирующая с каждым ударом сердца, – но он уже смирился с ней, отодвинул на край сознания.

Терпимо. Заживёт.

Милостью богов на нём всегда заживало быстро – не за дни, как на людях, а за часы. Несколько часов покоя, а ещё лучше сна – и от ожогов останутся лишь розовые проплешины на шкуре, которые тоже ещё через несколько часов покроются новенькой, блестящей шерстью.

Он уже почти задремал, когда его ноздри уловили…

Он даже не сразу понял, что именно изменилось. Просто ноздри вдруг сами собой дрогнули, втягивая воздух глубже, жаднее, чем мгновение назад.

Ветер.

Ветер переменился.

Ещё недавно он нёс только гарь – тяжёлый, удушливый дух палёной шерсти и горелого дерева, которым теперь, казалось, пропитался весь лес до последней хвоинки. А теперь к нему примешалось иное.

Смрад?..

Ноздри раздулись, вбирая запах, разбирая его на составные, как охотник разбирает след.

Тухлая вода?.. Стоячая, мёртвая, из тех омутов, в которые даже скотина не суётся на водопой.

Сырая земля?.. Нет, не просто сырая, могильная. И снова нет, точнее, не совсем… смердело чем-то более глубинным, тем, что лежит ещё ниже – под могилами, под корнями. И снова нет, не прахом, не тленом – смерть пахнет иначе, честнее, что ли?.. А это… это было то, что приходит после смерти и отказывается уходить, то от чего шерсть на его загривке встала дыбом сама собой…

Глава 7.2 - 8.1

Волколак поднялся – рывком, забыв об обожжённом боку, который тут же отозвался злым, разъедающим плоть огнём.

Неважно.

Потом.

Всё потом.

Долг превыше всего.

Он почувствовал это раньше, чем осознал – почувствовал так, как способен чувствовать только зверь, живущий на границе миров.

Где-то там, в полусотне шагов к северу, ткань мироздания истончилась, разошлась гнилыми швами, выпуская наружу то, чему здесь не место.

Рык родился где-то в глубине груди – низкий, утробный, грозный. Не угроза даже – обещание. Предупреждение заразе, что посмела переступить запретную для неё черту.

Не разбирая дороги, Мирослав рванул вперёд…

Кустарники хлестали по морде – наотмашь, безжалостно, как плети. Ветки трещали под грудью, впиваясь в обожжённую шкуру, и каждый шаг отзывался болью – в боку, в хребте, в лапах, везде. Тело было сплошной раной, и рана эта горела, пульсировала, выла на каждом вдохе. Раненая нога подламывалась, не желая держать вес, но Мирослав гнал себя вперёд – сквозь боль, сквозь взрывающийся фонтанами из-под лап снег, с которым смешивались его кровь и сукровица, сквозь собственное надрывное, хрипящее дыхание…

Туда, куда вел его смрад, туда, где среди сугробов чернела проталина, воздух над которой плыл маревом, дрожал, как над костром. Но именно, что «как», ибо тянуло от проталины не жаром, а вымораживающей душу лютой стужей.

И успел как раз вовремя.

Да, в этот раз ему повезло. Или нет?..

Едва взгляд Мирослава выхватил среди сугробов черное, сочащееся первородной тьмой пятно, оно вспучилась и пошло пузырями…

Вслед за чем из этой булькающей мерзости, подобно гною из вскрытого нарыва, полезло нечто – похожее на огромного черного слизня оно вытекало из образовавшейся в ткани мира раны толчками – мучительно и тяжело, пока наконец не освободилось целиком и с глухим, влажным, чавкающим звуком не вывалилась наружу мокрым, скользким комком.

Оценивая врага Мирослав инстинктивно припал к земле…

Покрытое аспидной чешуёй массивное тело о четырех лапах переходило в длинный, судорожно хлещущий по снегу мощный змеиный хвост.

Тварь была явно крупнее его, но не настолько, чтобы у него, прям совсем не было никаких шансов против неё.

Навья отрыжка меж тем, словно бы почувствовав, что за ней наблюдают (хотя почему словно?), резко развернулась в его сторону и, ощерившись, распахнула невероятно широкую для довольно узкой, похожей на крысиную, морды пасть, обнажив при этом частокол острых, как иглы, зубов в три ряда.

Замерла на мгновение. Из глотки её вырвался воинственный рык. А затем…

Столь же резко развернулась на сто восемьдесят градусов и со всех лап рванула прочь…

Глава 8

Сказать, что Мирослав был удивлен, значит ничего не сказать.

Он ожидал атаки. Он уже сгруппировался, приготовившись встретить удар клыков, ощутить смрадное дыхание, сплестись в смертельном клубке…

А вместо этого увидел хвост убегающего врага.

Не веря своим глазам, он несколько раз моргнул. Наверное просто примерещилось… Не наверное, а точно! Бедный его разум просто не выдержал боли, вот и поплыл… и теперь выдает желаемое за действительное!

Чтобы тварь из Нави и бросилась бежать?!

От живой, тёплой, пульсирующей крови?! Да они же звереют от одного её запаха! Слепнут, глохнут, теряют остатки разума – если он вообще у них есть. Даже, если жертва не ранена, а он, в прямом смысле слова, истекает кровью. Не просто кровью. Кровью Радогостовичей!

Конечно же, он бредит!

Другого объяснения просто нет.

Кровь живых существ для навий – это не просто потребность или нужда, это зов, которому невозможно противиться. Биологический императив. Безусловный рефлекс. Первородный инстинкт, вшитый в самую их мертвую суть. Единственное, что имеет для них значение, единственное, ради чего они вообще лезут из своих смрадных глубин. Нечто, мгновенно выжигающее остатки разума и осторожности.

Почуяв кровь – тем более кровь сильную, благословенную светлыми богами – тварь должна была мгновенно забыть обо всем. Она должна была не раздумывая броситься на него, захлебываясь слюной, изнывая от жажды крови, обезумев от голода. Одурманенная, она должна была напасть на него, даже если бы его защищали сотни мечей, даже если бы он стоял объятый пламенем Перуна. Ничто. Ровным счетом ничто не смогло бы, не должно было её остановить.

Глава 8.2

А эта… даже не остановилась, она просто развернулась и посеменила прочь. Прочь от него одного. Одного единственного. Раненного и обессиленного. Истекающего не просто кровью, а благословенной кровью!

Но даже самый невероятный, чудовищный и фантастический бред подчиняется логике спящего разума.

Мирослав бредил и раньше – от ран, от яда, от потери крови. И бред всегда по-своему, абсурдно, безумно, но все же был логичен. Этот же бред не укладывался ни в какую логику… он нарушал все до единой основы картины его мира – ни одна тварь Нави по самой своей сути не могла, не была способна устоять перед соблазном полакомиться благословенной кровью, ЕГО кровью.

Это было всё равно что представить огонь, бегущий от дров. Или воду, отказывающуюся течь вниз. Или решивший воспарить к небесам камень.

Увиденное им в этом бреду противоречило самой природе навий.

Это было слишком неправильно. Даже для бреда. А значит, это была не навья тварь. А лишь нечто родственное ей, но при этом не менее, если не более, опасное.

«Если?.. – иронично фыркнув, сам себя переспросил он. – Тварь подавила жажду крови. Именно, подавила. Здесь без вариантов: он видел, какой была её первая реакция. Она почувствовала его мгновенно, и столь же мгновенно готова была броситься на него. Но не бросилась.

Почему?

Потому что ею двигало нечто более могущественное, чем инстинкт? Разум?.. Который не позволил ей задержаться, поскольку у неё были более срочные и неотложные дела?..

Мысль эта ударила током, прочищая мозги покруче ледяной воды в проруби, в тот момент, когда он осознал, что даже не минуты, а секунды его жизни сочтены.

Оцепенение спало, сменившись холодной решимостью.

Он не может позволить этой твари уйти. Она слишком опасна. Не говоря уже о неотложных и срочных делах, которые у неё на уме.

Тело сработало быстрее мысли. Боль отступила перед древним инстинктом охотника. Взрывая снег мощными задними лапами, Мирослав оттолкнулся от земли.

Зверозмей был быстрым, хвост помогал ему балансировать на поворотах, но анатомия играла против него. Его гибкое и мощное тело было создано для ползания по норам и резких рывков из засады, а не для марафонских забегов по глубоким сугробам. Короткие конечности вязли в снегу, заставляя его тратить драгоценные секунды на то, чтобы выдергивать их из наста.

А вот волк – наоборот, тварь, самой природой созданная для бега. Волк – дитя погони, зверь, которому сам Стрибог вплел стремительность и легкость в кровь и кости.

Длинные, мощные лапы работали неустанно, размеренно, складно и сноровисто – каждый толчок пожирал пространство, каждый прыжок сокращал расстояние до жертвы.

Мирослав не бежал – он стелился над землёй, едва касаясь её, обращая собственную тяжесть в оружие, а инерцию – в союзника. Ветер бил в морду, выл в ушах, выдувая из мыслей остатки боли и слабости.

Он настигал.

Неотвратимо. Как настигает лавина. Как настигает ночь. Как настигает смерть.

Серая спина твари приближалась, становясь всё детальнее – он уже мог разглядеть каждую щербинку, каждую бороздку, каждый шрам на серой чешуе.

Еще пара ударов сердца, еще один вдох – и он догонит её…

Удар сердца. Раз.

Удар сердца. Два.

Вдох.

Прыжок и…

Угольно-черная туша, резко мотнув головой, столь же резко вильнула в сторону буквально в последнее мгновение.

Волчьи челюсти сомкнулись на пустоте. Верхние зубы бряцнули о нижние с такой силой, что лязг отдался болью в черепе. Лапы заскользили по обледенелому насту, поднимая фонтан снега. В брызгах которого Мирослав даже не заметил, а отметил краем сознания как нечто отделилось от морды твари и, мелькнув в воздухе – слишком быстро, слишком смазано, чтобы понять, что именно – улетело в кусты орешника.

«Стошнило от страха?.. Или, возможно, она ранена и схаркнула кровь?.. Или что там течет у навей в жилах?» – мимолетно озадачился он и тут же забыл об этом, ибо стало не до того.

Зверозмей уже развернулся к нему – и ощерившаяся пасть в три ряда игольчатых зубов обдала его своим смрадным дыханием.

Смрадным не то слово – от ударившего в ноздри залпа вони у Мирослава заслезились глаза и взбунтовался желудок.
Мир всего на какое-то мгновение подернулся пеленой. И всего долю секунды, не больше, он потратил на то, чтобы сглотнуть.

Но твари больше и не надо было. Прыгнув на него всей своей тушей, она придавила его к земле и…

Острые, как ножи когти вспороли шкуру, оставляя кровавые борозды, а увенчанные зубами-иглами челюсти потянулись к его горлу.

Мирослава спас инстинкт. Тело само выгнулось, извернулось, вывинтилось и зубы твари встретились не с горлом, а с предплечьем.

28-31 декабря СКИДКА 30%

на все книги Натальи Шевцовой

по промокоду

ФЕСТ30

Глава 8.3 - 9.1

Клыки пробили мышцы, скрежетнули по кости, ослепительная вспышка боли прошила его от холки до кончиков когтей, но не заставила его отступить. Напротив, боль стала тем самым кресалом, что высекло искру безумной, берсеркерской ярости.

Взревев, Мирослав рванул голову вправо, не пытаясь вырвать лапу из капканной хватки, а наоборот – увлекая врага за собой, лишая его равновесия. Снег вздыбился белым облаком, когда два тела – аспидное, чешуйчатое, и серое, мохнатое – сплелись в единый рычащий, кусающийся, раздирающий плоть друг друга клубок.

* * *

Зверозмей был сильнее. Его мышцы под скользкой чешуей перекатывались стальными тросами, а когти драли волчью шкуру с методичностью мясника.

Он мог бы легко убить этого волка. Разорвать его в клочья, упиться его горячей, благословенной кровью – о, как же сладко она пахла!

Но все его мысли были заняты умирающим в кустах орешника кудёнком.

Единственным выжившим из всего помёта. Маленьким, ещё слепым и совершенно беспомощным комочком чешуи, чьи шансы на выживание уменьшались с каждой проведенной им в этом бою секундой.

Даже находясь вдали от него колдун чувствовал, как слабеет биение маленького сердца. Как холодеет и без того прохладная кровь. Как уходит из него жизнь.

И поэтому он торопился.

И поэтому он сражался не расчетливо и хладнокровно, как сражался бы в любом другом бою, а рвано, суетливо, раз за разом допуская ошибки, которые действующий наверняка враг ему не прощал.

Слабый, раненный, он сражался с отчаянием смертника – и с его же безрассудством. Не чувствуя боли, не считая ран, не думая о том, что силы на исходе. И это злило. Как же это злило зверозмея. Как же ему хотелось уже за одно это разодрать вставшего на его пути цесаревича в клочья, но на это нужно было время.

Время, которого у кудёнка не было…

Глава 9

Это была не дуэль и не благородный поединок. Это была грязная свалка в сугробе. Клыки против когтей, ярость против инстинкта самосохранения.

Зверозмей извивался под Мирославом, как угорь на сковородке. Его тело было текучим, неудобным для захвата – чешуя скользила под лапами, не давая прижать врага к земле. Тварь шипела, плевалась вязкой слюной, норовя попасть в глаза, и с остервенением работала задними лапами, распарывая живот волка.

Мирослав чувствовал, как горячая кровь заливает шкуру, как силы вытекают из него вместе с ней, но упрямство Радогостовичей держало его в сознании. Он должен. Он обязан. Он не может. Не может позволить твари уйти.

Игнорируя льющуюся из разодранного плеча кровь, Мирослав извернулся и клацнул челюстями, метя в незащищенное брюхо врага. Зубы скользнули по чешуе, высекая искры, но все же нашли стык пластин. Хрустнуло.

Тварь зашипела – звук этот был похож на выход пара из пробитого котла – и, наконец разжав челюсти, выпустила его лапу. Но лишь для того, чтобы тут же ударить всеми четырьмя конечностями, отбрасывая волка прочь.

Пропахав окровавленным боком сугроб, Мирослав тут же, пружиной, вскочил на лапы и снова бросился на СНОВА попытавшегося сбежать от него зверозмея.

«Да, что с этой тварью не так?.. Что за дела у неё такие, что важнее моей крови?»

Прыгнув, он вцепился клыками в то, что сумел достать – в хвост. Не идеально, но, кто знает, возможно, оставшись без «руля» враг потеряет маневренность?..

Маневренность, возможно, и уменьшилась, но обездвижить этим тварь, естественно, не удалось – оттолкнувшись сильными задними лапами, она прыгнула вперед и Мирослава, несмотря на то, что он всеми своими силами упирался, протащило по снегу.

Глава 9.2 - Глава 10.1

Поняв, что сбежать не выйдет, зверозмей резко сдал назад, навстречу натяжению, сбивая врага, крепко вцепившегося челюстями в его хвост, с толку и, заодно, с ног…

Да, всего, всего лишь на одно мгновение.

Но зверозмею этого хватило.

Используя инерцию собственного длинного тела как рычаг, он резко и мощно крутанулся на месте вокруг своей оси, превратив тем самым хвост, который Мирослав по-прежнему сжимал в челюстях, в плеть.

Замах которой впечатал являющиеся её продолжением тело волка в ствол сосны.

Чудовищная мощь удара, точнее, испытанный им болевой шок, заставил Мирослава разжать пасть, дав тем самым врагу возможность сбежать…

Но он не сбежал.

Точнее, не сию же минуту.

Он продолжил вращение…

Получивший свободу хвост зверозмея описал в воздухе широкую дугу и увенчанный костяным наростом нанес сильный удар по голове волка.

Мирослав видел замах хвоста и даже попытался уйти в сторону и вниз, но глубокий сугроб, в который его угораздило угодить при падении, предал его, сковав движения.

Удар пришелся в висок. Ну или совсем-совсем рядом.

Мир взорвался ослепительной белой вспышкой. Земля и небо поменялись местами, а затем и вовсе исчезли.

Последним, что зафиксировало его угасающее сознание, был вид исчезающего в зарослях орешника угольно-черного хвоста.

Глава 10

Мирослав снова посмотрел в зеркало.

Разиня. Неудачник. Слабак. Болван. Кретин. Идиот.

Губы кривились, беззвучно выплёвывая сквозь зубы слово за словом. Челюсти сводило от напряжения.

Сплюнув последнее слово, он, не в силах сдержать клокочущую внутри него ярость на самого себя, врезал кулаком в своё отражение. Зеркало лопнуло с жалобным хрустом, осыпая пол серебристыми осколками. Костяшки обожгло болью, по пальцам потекла кровь – густая, темная…

– Благословенная, чтоб её! – выругался он.

За его спиной скрипнула дверь, но он не обернулся. Он и так знал, кто пришел. Ему сообщил горьковатый привкус озона на языке и вставшие дыбом волоски на теле.

– Продолжаешь себя винить? – скорее ворчливо, чем участливо поинтересовались у него.

– А кого ещё?! Я! Я упустил его!

– Не ты, а мы, – поправили его.

Мирослав отвел глаза от кровоточащих костяшек и, подняв их, встретился в зеркале с бесконечно спокойным, мудрым и ясным взглядом. Настолько бесконечно, что он готов был поклясться: заглянув в глаза деда, он увидел в них небо и звёзды.

– Нет, – отрицательно покачал головой Мирослав. – Ты сделал всё от себя зависящее, а я…

– Позаботился о том, что мы не потеряли важного свидетеля, – не дав ему договорить, закончили за него.

– Но ей ничего не угрожало! – вырвалось у Мирослава. Громче, чем он хотел. И истеричнее. Кулаки сжались сами собой – и разбитая рука тут же отозвалась саднящей болью.

– Но ты этого не знал, – спокойно констатировал дед. – И не мог знать. Будущее – не наша вотчина. Оно принадлежит Макоши и её веретену. Всё, что нам дано – действовать здесь и сейчас, с тем, что нам позволили узнать.

– Ты не понимаешь, дед, – снова сокрушенно покачал головой Мирослав. – Дело не только в купчихе, но и в том, что я оказался слаб! Слишком слаб, чтобы противостоять ему! Настолько слаб, что он даже не стал меня добивать!

– Что?.. – брови старика сошлись на переносице, взгляд стал острым, цепким. – Ты уверен?

– Уверен, – глухо отозвался Мирослав, глядя на то, как капли его крови падают на осколки зеркала. – Я был в его власти, дед. Я лежал в сугробе, оглушенный, беспомощный, как новорожденный щенок. Он мог перегрызть мне горло одним движением. Мог выпить меня досуха. Но вместо этого он просто… ушел.

– Не просто, – отрицательно покачал головой старик. – Он ушел потому, что почувствовал моё приближение, но… – он нахмурился ещё больше. – Но даже этого не должно было его остановить. Ты истекал кровью. Он просто не смог бы уйти. Запах твоей крови должен был настолько его одурманить, что до его созна… – он запнулся на полуслове, помрачнел ещё больше. – Тварь способная думать?.. – он замолчал, и тишина в комнате стала тяжелой, вязкой, словно перед грозой.

Волхв развернулся и направился к окну – посох при каждом его шаге глухо ударял о пол, и казалось, что удары эти вторят ритму его размеренно, но тревожно бьющегося сердца.

Подойдя к окну, старик долгое время просто стоял, глядя на заснеженный двор, и молчал. Его узловатые и крепкие, как корни старого дуба, пальцы побелели на набалдашнике посоха.

– Тварь, способная взвешивать риски и подавлять жажду крови?.. – задумчиво пробормотал он, наконец, и снова… замолчал.

– Дед? – не выдержал Мирослав.

Глава 10.2

Тот не оборачиваясь поднял вверх руку, мол, не мешай, я думаю.

Решив, что это надолго, Мирослав развернулся было, чтобы покинуть комнату и оставить деда одного, но последний вдруг резко обернулся. Подошел к нему, взял его за поврежденную руку и, пробормотав короткое заживляющее заклинание, провел ладонью над сбитыми костяшками.

Боль утихла, раны затянулись, оставив лишь розовые шрамы, но мрачное выражение с лица старца не исчезло.

– Расскажи мне всё, – потребовал он у внука. – С самого начала. Подробно. И постарайся ничего не упустить. Особенно меня интересует то, что показалось тебе странным в его поведении.

И Мирослав рассказал. Про первую встречу – когда тварь почуяла его кровь и замерла, готовая броситься на него, но не бросилась, а, наоборот, ломанулась в противоположную от него сторону. Про погоню. Про бой в сугробе. Про то, как зверозмей сражался – рассеяно, нетерпеливо, словно куда-то опаздывал.

– Ты сказал, он вильнул в сторону перед твоим прыжком, – медленно проговорил старец, буравя его взглядом. В голосе его звучало напряжение, словно он подбирался к чему-то важному, к разгадке, ускользающей от понимания. – И сплюнул в кусты?.. Вспоминай! Ты уверен, что это была именно сгусток крови или слизи?!

Мирослав прикрыл глаза, пытаясь восстановить картину боя, смазанную адреналином и болью. Воспоминания всплывали рваными клочьями, перемешанными с эхом собственного рычания и медным привкусом крови на языке.

Снежная пыль, взвившаяся облаком от резкого разворота твари… Вонь гнили, тлена и серы… Вой метели в ушах…

Чёрная туша зверозмея – массивная, скользкая, отливающая антрацитом в зыбком мареве предрассветных лучей – резко мотнула головой, уходя от его прыжка. Движение было молниеносным и его, Мирослава, челюсти клацнули в пустоте. Лязг зубов отозвался болезненной вибрацией в черепе… И что-то мелькнувшее на периферии его зрения, описав короткую дугу в воздухе, беззвучно кануло в заснеженные заросли орешника.

Стоп! Нет! Тварь не просто резко мотнула головой, а судорожно и с замахом!

Тогда он не придал этому значения – в нём бушевали ярость и азарт охотника, все мысли были заняты только одним: догнать, повалить, вцепиться в глотку, убить. Но сейчас, в тишине комнаты, это мимолётное воспоминание обрело чёткость, и вместе с ней и нестыковку…

Если бы тварь просто сплюнула или бы её стошнило, ей не нужно было бы замахиваться и заботиться о том, чтобы плевок улетел в другую сторону, он харкнул бы ему в лицо!

– Он не просто сплюнул, он ЧТО-ТО выплюнул! – уверенно произнёс Мирослав, открывая глаза. – Особо озаботившись тем, чтобы это что-то улетело как можно дальше от места нашего боя!

Старик тяжело вздохнул.

– Что-то?.. – горько усмехнувшись, хмыкнул он.

Звёзды в его глазах, обычно мерцающие ровным, спокойным светом, сейчас будто бы пульсировали – тревожно, неровно.

– Дед?

– Что, дед?! – снова тяжело вздохнул старец. – Ты ведь тоже уже понял, что за «что-то» это было.

– Подсадка… – выдохнул цесаревич и схватился за голову.

Всё сходилось. От начала и до конца. И разумность твари. И её способность взвешивать риски и подавлять жажду крови. И то, почему колдун рискнул выбраться на поверхность, хотя мог уйти, и сейчас они с дедом считали бы его мертвым. И почему он не сражался с ним, а отбивался от него. И куда он так спешил.

– Прекрати! – голос старца прозвучал, как удар хлыста.

Шагнув к вздрогнувшему от его резкого окрика внуку, он – молниеносным, совсем не стариковским движением коснулся его изуродованного, все ещё кровоточащего уха.

Пальцы его были сухими и горячими, словно нагретая солнцем кора.

Боль, к которой Мирослав уже почти привык, мгновенно утихла, сменившись мягким, обволакивающим теплом, растёкшимся по всей половине лица.

– Не вини себя! – в глазах деда полыхнуло что-то яростное, почти неистовое. – Ты ничего не мог сделать! Если уж кому и винить себя, то это мне! – убрав руку, он отвернулся, плечи его ссутулились, словно на них разом навалилась тяжесть всех прожитых лет. – То, что колдун ушёл от меня живым – это на мне. А потому и подсадка, которую он сумел уберечь, тоже на мне.

– Дед, спасибо, но…

– Никаких «но», Мирослав! – сверкнув глазами из-под кустистых бровей, резко возразил волхв.

Посох гулко ударил о пол – так судья бьёт молотком, вынося окончательный приговор.

Узловатый палец ткнул внука в грудь.

– Ты был ранен, ты истекал кровью и всё равно пытался его остановить, а я... – голос старца дрогнул, на скулах заходили желваки. Он с силой провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него… чувство стыда. – Я же просто о нём забыл. Забыл! Опьянев от своего могущества, гонял мелочь по оврагам, упивался каждым залпом, каждой струей пламени, каждой новой кучкой пепла… А настоящий враг, главный враг тем временем ушел. Прямо из-под моего носа. Никогда себе этого… – он оборвал себя, стиснув челюсти так, что на висках вздулись вены. – Короче, Мир, колдун на мне, а не на тебе. И подсадка тоже. Я облажался, а не ты. Ты понял это?!

– Но дед, я то… – попытался было возразить Мирослав.

Глава 10.3

– Я сказал, прекрати! Хватит, Мир! – отрезал уже не усталый, мучимый чувством вины старец, а могущественный волхв, и в голосе его зазвенел металл.

Посох с ещё большим грохотом встретился с половицами, заставив подпрыгнуть и задребезжать разбросанные по ним осколки.

– Не о том думаешь, внук!

Он резко развернулся, полы его одеяний взметнулись, и на миг показалось, что это не старик стоит посреди комнаты, а грозовая туча, готовая разразиться громом и молниями.

– Колдун жив, – каждое слово падало тяжело, словно камень в колодец. – Жив! И ему удалось сберечь одного из духов-подсадок.

Волхв шагнул к внуку, и звёзды в его глазах полыхнули холодным, свирепым огнём.

– И один раз мы его уже недооценили!

Узловатые пальцы впились внуку в плечо – отнюдь не стариковской хваткой.

– Вот о чем нужно думать, Мир. О том, что теперь он ещё более могущественен, – с каждым словом голос его звучал всё глуше, и от того, всё более зловеще, – а значит, и ещё более неуловим, чем был прежде.

Старец разжал пальцы и отступил на шаг. Плечи его поникли, лицо осунулось – словно эти несколько мгновений ярости вытянули из него остатки сил.

– Но, что ещё поганее. Мы понятия не имеем, кто он. Мы не знаем ни его лица, ни его имени, ни, тем более, какого он рода. Мы не знаем о нём ни-че-го! Вот о чем нужно думать, – снова повторил он. – О том, что мы даже приблизительно не можем предположить, в чью душу он подсадит своего единственного уцелевшего куда. Вот о чем нужно думать, – в очередной раз повторил он.

Он замолчал. И в горнице на несколько секунд повисла тишина – густая, вязкая, давящая на плечи.

Решив, что дед закончил, Мирослав открыл было рот, чтобы напомнить старику, что это только благодаря ему они имеют дело только с одним духом-подсадкой. Он даже зажмурился от ужаса при мысли о том, что было бы, если бы они не помешали колдуну…

Он, точнее, его хозяева, обрели бы несколько сотен послушных их воле марионеток.

Несколько сотен. Несколько сотен послушных их воле бояр, воевод, княжьих тиунов, старейшин родов. Людей, чьё слово – закон для тысяч. Чей кивок решает судьбы городов и весей.

Мирослав представил, как куды, точно черви в яблоке, расползаются по телу Полянской империи. Как один за другим гаснут глаза тех, кто ещё вчера был верен престолу, и загораются вновь – но уже чужим, холодным огнём. Как смолкают голоса несогласных – не от страха, нет. От того, что некому больше возражать. Все свои. Все – их, проклятых, давно забытых богов.

Сначала они подчинят себе Макошьград – не огнем и кровью, а тихо и незаметно, как гаснет солнечный свет на закате.

Великий город, мать городов славянских, проснётся однажды утром уже не собой. Купцы на торжище будут торговать, как торговали вчера. Девки будут носить воду из Днепра. Петухи будут голосить на заре. И сразу никто и не заметит, что жизнь стала другой.

Затем придёт черёд древлян. Верных союзников, братьев по крови, тех, с кем поляне столетиями стояли плечом к плечу против общих врагов. Но много ли нужно, чтобы превратить брата в раба? Несколько кудов в сердца старейшин – и вот уже не союз равных, а рабская покорность. Тихая, мёртвая, страшная. И снова никто не поймет, что уже не принадлежит себе.

Радимичи. Вятичи. Северяне. Дреговичи. Один за другим, племя за племенем, род за родом – как бусины, нанизанные на нить чужой воли.

Ильменские словене склонят головы, сами не ведая почему. Новгород – гордый, буйный, вечно оспаривающий первенство всех и вся – притихнет. Вече замолчит. Не о чем больше спорить, когда все согласны. Когда все – одно.

А после придет черед хазар, булгар, ромеев в Царьграде, стены, которого не пробить ни мечом, ни тараном. Вот только кудам не нужны ни мечи, ни тараны. Им нужна лишь кровь. Капля крови, шепоток на забытом языке – и вот уже каган, бек, сам базилевс в пурпуре – всего лишь руки. Пальцы. Тени того, кто дёргает за нити.

И что самое поганое – начавшись, не будет сему ни конца, ни краю.

Куд – не живой, он – дух, и посему – носитель умирает, а он нет…

Изгнал колдовским шепотком из мертвой груди, чуть подпитал проклятой кровью – и он снова готов. Князь сгинул в походе? Не беда. Его воевода примет и власть, и незримого гостя. Боярин умер от старости? Сын унаследует и терем, и тварь из груди отца.

Вечное царствование. Нерушимое. Бессмертное.

Тех, чьи имена давно стёрлись из памяти людской, чьи капища сровняли с землёй ещё деды дедов нынешних стариков. Забытые боги. Проклятые. Голодные. Веками ждавшие своего часа.

И не было бы силы, способной их остановить. Ни Перун с его молниями, ни Велес со своей мудростью, ни все боги Прави и Нави, вместе взятые. Потому что эти – древнее. Потому что эти – из времён, когда не было ещё ни Прави, ни Нави. Когда был только голод. Только тьма. Только они.

Скверна пустила бы корни в каждое княжество, в каждый город, в каждый род от Варяжского моря до степей угорских. И выкорчевать её уже не смог бы никто и никогда.

Мирослав открыл глаза и понял, что руки его дрожат.

Они были на волосок… И, если бы не дед…

– Что?.. – переспросил он, не расслышав последних слов.

– Я сказал: «Надеюсь, что единственного!», – вопросительно-многозначительно посмотрел на него дед.

Мирослав нахмурился, силясь вспомнить – потёр переносицу, закрыл глаза и перед внутренним взором снова мелькнула чёрная туша, судорожный замах головы, короткая дуга в морозном воздухе...

– Он выплюнул что-то одно, – медленно, но уверенно проговорил он, не открывая глаз. – Я видел одну дугу, один тёмный комок, упавший в заросли. Возможно, они просто очень кучно летели, но я точно помню лишь одну точку.

Старец кивнул. Не выдохнул с облегчением – просто кивнул, давая понять, что услышал и принял к сведению. Потом снова тяжело вздохнул и замолчал, глядя куда-то в одному ему известную даль. Взгляд его потяжелел, затуманился. Что за ним скрывалось – душевные терзания совести или острая работа ума – точно нельзя было сказать.

Глава 11.1

Глава 11

Весь боевой запал Мирослава, с которым он только что готов был грудью встать на защиту чести деда, улетучился в одно мгновение.

Словно кто-то задул свечу.

Желание продолжать разговор пропало напрочь. Более того, возникло непреодолимое, почти физическое желание отпетлять от этой темы, сменить её, провалиться сквозь пол, даже согласиться с дедом, что, да, он во всем виноват – что угодно, лишь бы не рассказывать ему подробно обо всех касающихся этих девиц событиях.

Он переступил с ноги на ногу, отвел взгляд в сторону.

– Так я же тебе уже всё рассказал… – буркнул он, внезапно заинтересовавшись осколками зеркала на полу. Носок сапога сам собой принялся сгребать их в кучку. – Ну, спас. Ну, проводил. Что там ещё рассказывать?

– Да неужели? – в голосе деда прозвучали ехидные нотки. – О колдуне ты мне, помнится, тоже «всё рассказал». А затем выяснилось, что не всё, причем далеко не всё… Самое главное, ты как раз-то и упустил.

Мирослав поморщился. Крыть было нечем.

Старец медленно обошел его по кругу, постукивая посохом.

– Ты упомянул, что одна из девиц, та, что служанка, была явно не в себе, – к его огромному облегчению, начал дед с совершенно безопасной для его самолюбия темы. – А вторая – не только была в сознании, но и пыталась остановить первую?

– Ну… да. Пыталась, – Мирослав пожал плечами, старательно придавая голосу безразличие. – Я говорил тебе уже. На неё морок не подействовал.

– И тебя это не удивило? – старик склонил голову набок, прищурившись.

Вопрос прозвучал тихо, почти задумчиво – но от этой задумчивости у Мирослава свело лопатки. Он открыл было рот, чтобы огрызнуться, мол, не до того было, но слова застряли в горле. А ведь и правда… Он замер. Очередной провтык. Да, что ж он за олух такой!

– Тогда нет, – честно признался он и все же, не сдержался, попытался оправдываться: – Не до то…

– А тогда и не должно было, – неторопливо поглаживая набалдашник посоха, перебил его дед. – Мы с тобой только что признали, что недооценили колдуна… – старец грузно, словно на него вдруг разом свалились все прожитые годы и ноги резко перестали держать, упал на лавку у окна, посох со стуком лёг поперёк колен. – И все равно кое о чем забыли, – он тяжело вздохнул. – О том, что дело не только в его силе, верно?..

Он поднял на внука взгляд, в котором звёзды мерцали тусклым, мрачным светом.

Мирослав не совсем понимал, к чему дед клонит, но на всякий случай кивнул.

Старец понимающе усмехнулся и объяснил.

– Дело в количестве духов-подсадок, – голос его вдруг стал хриплым и надсадным, как если бы он сдерживал рвущийся наружу кашель или… дрожь. – Это годы и годы жертвоприношений, десятки, если не сотни загубленных невинных жизней, Мир.

Мирослав судорожно втянул носом воздух. Не то, чтобы слова деда, стали для него откровением, просто, увлекшись самобичеванием, он до того, чтобы взглянуть на ситуацию ещё и с этой стороны – в своих рассуждениях пока не дошел.

Старец меж тем развернулся к окну.

– Девять лет, чтобы быть точным. Насколько я знаю, именно столько нужно Нави, чтобы выносить полноценных кудов, – проговорил он, глядя на заснеженный двор, но вряд ли видя его. – Девять лет из своих домов ночью исчезали невинные девицы и никто, ничего не заметил. Никто не забил тревогу. Не связал исчезновения в единую цепь… Или возможно, я просто не в курсе? – резко вновь развернувшись к внуку, вопросительно уставился он на него.

Мирослав наморщил лоб, перебирая в памяти доклады, которые ему приходилось слышать на княжеских советах, и слухи, ходившие по столице. И чем дольше перебирал, тем больше хмурился. Наконец, машинально потерев подбородок пальцами правой руки, отрицательно покачал головой.

– Нет, – медленно проговорил он. – Не ошибаешься. Если бы или Тайный Приказ или Дозорный имел в разработке серию пропавших без вести, тем более, девиц, не говоря уже о десятках и сотнях – я бы знал. Да и не только я, все бы знали! Вся империя бы на ушах стояла!

– Вот и я об этом, – кивнул дед. – Только ли девицы пропадали и всегда ли это происходило ночью – ещё, конечно, установить нужно.

Цесаревич кивнул.

– Установим. Сегодня же вызову старейшин Тайного и Дозорного Приказа и дам задание отправить сыскных на место жертвоприношения. Но думаю ты прав, сам ведь знаешь, что…

– Н-да, знаю, – оборвав внука, нахмурился старец. – С другой стороны, если выяснится, что исчезали люди разных возрастов и при разных обстоятельствах – это одно, а если исчезали именно девицы и при одних и тех же обстоятельствах, то это совсем другое! Понимаешь, о чём я?

Глава 11.2

Мирослав кивнул. Он понимал. Ещё как понимал.

– У девиц родители, женихи, подруги… – проговорил он задумчиво, массируя пульсирующие тупой болью виски. – Их должны были искать, – посмотрев куда-то в одну известную только ему даль, заметил он. – Да, кто-то мог поверить, что дочь, сестра, подруга просто сбежала из дому – от родительского ли гнева, от нежеланного жениха ли, просто потому что захотела другой жизни, да мало ли причин… – Он прошёлся по комнате, заложив руки за спину. – Но не все же! Кто-то должен был заподозрить неладное, кто-то должен был поднять шум, побежать к старосте, обратиться за помощью или советом к тиуну или с просьбой к тем же волхвам, просто чтобы хоть что-нибудь узнать о судьбе сбежавшей или пропавшей сестры, дочери, любимой… – Он остановился, обернувшись к деду. – Слухи, в конце концов… Слухи просто не могли не пойти!

– Именно, – многозначительно посмотрел на внука Верховный волхв империи. – Хоть кто-то, но должен был поднять шум. Но ни я, ни ты ни о чем подобном не слышали. Стало быть, что?..

Мирослава передёрнуло. Он слышал о таком – чёрные заговоры на забвение, стирающие память об ушедшем так чисто, словно того никогда и не существовало.

– О них просто забыли?.. Все, кто их знал?.. – цесаревич неверяще уставился на деда.

Тот тяжело вздохнул и развел руками.

– На данный момент другого объяснения я не вижу. Если вдруг у тебя появится, – криво усмехнулся он, – дай знать. – А пока… – он снова развел руками. – Пока, подытожим, что мы знаем и, собственно, подытожил: – Девять лет кровавой жатвы. Минимум девять лет, – уточнил он. – И ни одного прокола. Ни одной ошибки. Ни единого следа. Полная тишина. И вдруг… – старец крутанул в руках посох. – Заметь, – вновь положив посох на колени, поднял он вверх указательный палец, – имея многолетний опыт, находясь в полной силе, уже практически достигнув своей цели – у него, у до сих пор безупречно-неуловимого, и вдруг вышла осечка?.. – выражая крайнюю степень скептицизма, седая бровь изогнулась почти под прямым углом. Или… – он сделал долгую, тягучую паузу, – или дело всё же в самой девице?

Вызвав в памяти ночные события, Мирослав, как только образ пышнотелой купчихи встал перед его мысленным взором, неосознанно поморщился, словно съел что-то кислое или несвежее.

Не самые теплые чувства, которые он питал к этой особе, впрочем, не помешали ему взглянуть на ситуацию объективно.

Он вспомнил её взгляд – не затуманенный мороком, не подёрнутый пеленой чужой воли и то, как отчаянно, до последнего, она цеплялась за свою служанку.

Страх в ней был, безусловно. Животный, настоящий страх. Она дрожала, заикалась, паниковала. Но при этом рассудок её оставался кристально чистым. Никакой вялости, никакой покорности судьбе.

Затем он вспомнил, как она орала на гридников, защищая его от пуль. Как, в конце концов, чуть не раздавила его своей... кхм... заботой – и снова неосознанно скривился.

Наблюдавший за ним дед вопросительно изогнул бровь и нетерпеливо поинтересовался.

– Что, что ещё ты вспомнил?

– Да нет, ничего, – отмахнулся он, – просто вспомнил, как она, удерживая служанку, распласталась в снегу и представил, как это… – криво усмехнулся он и для пущей убедительности поёжился. Вслед за чем кивнул: – Да. Она определенно и точно понимала, что происходит, и видела и колдуна, и карету.

Получив подтверждение своему предположению, старец удовлетворенно кивнул и задумчиво погладило бороду.

– Хммм… Такая невосприимчивость к магии Нави – это не просто редкость, – пробормотал он. – Это дар. Дар богов. И этот дар, – он ткнул пальцем в грудь внука, – стал единственной причиной, по которой колдун сегодня ночью дал маху. Девица оказалась ему не по зубам и ему пришлось давить – крепко, грубо, как он никогда себе не позволял – там, где раньше хватало шёпота. Работать не резцом, а топором. Вот почему все ночи до этого я его не чувствовал, а в эту – учуял. Вот почему заволновалась Навь. Потому что он был вынужден зачерпнуть из неё намного больше, чем обычно и сделал это в спешке, а, возможно, и в раздражении. Все же за столько лет он привык, что у него все идет по плану. И тут какая-то девица… Любой бы на его месте попытался просто чуть сильнее надавить, а потом ещё сильнее и ещё… – старик усмехнулся. – Запомни внук, гордыня – плохой советчик! Не взыграй в нем гордыня и не заставь она его, во что бы то ни стало, подчинить себя девчонку, у него бы всё получилось, даже несмотря на то, что после того как ты и твоя дружина были атакованы навьями, мы были настороже. – Тяжело вздохнув, старец сокрушенно покачал головой. – Ты ведь понял уже, о чем я, Мир, и каков твой следующий шаг?

Цесаревич неохотно кивнул.

– Она стала той самой песчинкой, что сломала жернова мельницы и, если даже колдун этого пока не понял, то обязательно скоро поймет.

– И-ии?.. – усмехнулся старый и мудрый волхв. Хотя… будь он даже молодым и глупым, от него и в этом случае бы не ускользнуло, как скрежещет внук зубами, при одном только упоминании о девице Тугоценко.

– И-ии в её же интересах ей нужно срочно заткнуть рот, – пнув носком сапога ни в чем не повинный ближайший осколок зеркала, процедил сквозь зубы Мирослав. Желваки на его скулах ходили так, словно он пережёвывал камни. – И сделать это я должен ЛИЧНО.

– Мир, фи, как грубо! – закатив глаза к потолку, старец картинно поморщился. – Никакого воспитания. Мы же всё-таки о девушке говорим.

Цесаревич нервно дёрнул плечом и раздраженно пробурчал себе под нос.

– Знал бы ты, где у меня сидит эта девушка!

– Да уж знаю, – усмехнувшись в бороду и озорно блеснув при этом глазами, кивнул старец и… с самым невинным тоном поинтересовался: – Это ведь та самая Тугоценко, которая спасла тебя, когда ты в прорубь сиганул?

Мирослав замер. Медленно поднял голову. В глазах его полыхнуло такое возмущение, что хватило бы растопить все реки и озера Империи.

– Да ЭТО я за ней в прорубь сиганул! – рёв цесаревича раскатился по комнате, заставив пламя свечей испуганно шарахнуться. – Я! Я! – яростно ткнул он себя пальцем в грудь. – Я её спас! А не она меня.