По щучьему велению! Без моего хотения - 2

Глава 1.1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 1 - ЗДЕСЬ https://litnet.com/shrt/LWpp

26 и 27 ноября по промокоду ФЕСТ30 скидка на книгу "По щучьему велению! Без моего хотения - 1" - скидка 30%

Глава 1

Обратная дорога домой началась в тишине…

Закутанный в медвежью шубу Гордислав Радомыслович полулежал, откинувшись на бархатные подушки. Густой мех поднимался до самого его подбородка, делая его похожим на впавшего в зимнюю спячку огромного бурого медведя. Веки его были плотно сомкнуты, но по едва заметной складке между бровей и периодическому подрагиванию век я понимала – он не спит, а думает, снова и снова прокручивая в голове последние события. Время от времени, когда карета наезжала на особенно глубокую колдобину, он чуть заметно вздрагивал и, прижимая пальцы к вискам, массировал их круговыми движениями.

Ехавшие верхом гридники держались от кареты на почтительном расстоянии – не слишком далеко, чтобы в случае чего успеть защитить нас в случае нападения, но и не слишком близко, дабы лишний раз не мозолить глаза хозяину, перед которым им явно было неловко. Я несколько раз ловила Гаврилу на том, как он косится на карету с опасливым выражением лица.

Сидевшая рядом со мной Дарина всё ещё была очень бледной и явно напуганной – обведённые чернильными кругами глаза запали, пальцы её мелко дрожали, она часто моргала, будто всё время проверяя не спит ли она, в губах не кровинки. Время от времени она поглядывала на меня, словно бы собираясь что-то сказать, но, каждый раз, так ничего и не сказав, снова утыкалась взглядом в заиндевевшее окно кареты, за которым проплывал заснеженный лес.

Пусть и не до конца, но понимая, каково это, когда твоё собственное тело предаёт тебя, когда ты становишься пленником в собственном разуме, когда каждое воспоминание о пережитом заставляет кожу покрываться мурашками ужаса – я не лезла с расспросами. Некоторые раны слишком свежи, чтобы их ковырять, некоторые переживания слишком страшны, чтобы о них говорить по горячим следам. Ей нужно было время, чтобы снова почувствовать себя хозяйкой собственного разума, чтобы поверить в то, что она в безопасности.

Вот только, как? Как она могла в это поверить? Кто мог ей гарантировать, что с ней никогда больше не случится ничего подобного?

Карета мягко покачивалась, полозья шуршали по накатанной дороге. Где-то впереди позвякивали бубенцы на конской сбруе, изредка слышались приглушённые голоса гридников. Зимнее солнце пробивалось сквозь морозную дымку, заставляя снег искриться миллионами крошечных алмазов. И в этой тишине, в этом мерном, умиротворяюще-успокаивающем покачивании я вдруг осознала, что…

Никто. Абсолютно никто не мог ей этого гарантировать.

Потому что ничего ещё не закончилось.

Потому что это не было случайностью.

Иначе бы там не появился цесаревич. Кстати, а как так вышло, что он так вовремя там оказался? Откуда он узнал? Нет, хорошо, конечно, что оказался. Но всё же… Откуда?.. Надо бы его расспросить! Вот только, как?.. Учитывая, что ко двору я попаду только через два месяца…

Я покосилась на дремлющего Гордислава Радомысловича. Может, стоит с ним поговорить? Не сейчас, конечно, а когда приедем домой, и он отоспится, и перестанет мучиться головной болью.

Глава 1.2

«Чёрт! – Тут же мысленно выругалась я. – Клятва! – Я бессознательно коснулась ладони правой руки. Тупое, ноющее жжение от пореза чувствовалось даже сквозь толстую перчатку. – Н-да, это несколько усложняет задачу, – не готовая так легко сдаться, продолжила размышлять я, – но, возможно, Гордислав Радомыслович согласится передать ему благодарственное письмо за спасение моей жизни?..»

Почему не сразу, а именно сейчас, можно будет объяснить тем, что я не сразу в себя пришла, а потом как-то забылось, но чуть не лишившись жизни снова, всё вспомнилось и я поняла, как сильно я благодарна Его Высочеству! Бред, конечно. Но, как говорится: попытка – не пытка. А потому решено, согласую свой рассказ о событиях этой ночи с Гаврилой и его гридниками, и поговорю.

– Спасибо, доченька.

Вырвал меня из размышлений голос купца. Он открыл глаза и посмотрел на меня – с теплотой и нежностью.

Как и всегда, когда он или мать Емельяны на меня так смотрели, у меня защемило сердце.

– Дело не только в деньгах, – продолжил он тихо, – но и в самоуважении. В том, что я чувствую здесь, приложил он руку к груди. – Карету тряхнуло на очередном ухабе зимней дороги, и он поморщился. – Знать, что тебя облапошили, для купца это… – он сжал кулаки так, что побелели костяшки. – Унизительно до тошноты! Я почитай сорок лет в торговле. Сорок лет! Всякое видел и с разным отребьем дело имел – и с разбойниками, и мошенниками, и хитрецами всех мастей. Меня пытались обмануть и татарские купцы, и немецкие торговые дома, и даже византийские аристократы. И никому не удавалось! А тут... И я ведь не почувствовал ничего… Понимаешь, Емелюшка? Мне ж им и предъявить-то было б нечего! Вот, что обидно! Только мстить и оставалось бы…

Я непонимающе нахмурилась.

– Как это нечего? Мы же всё видели! И я, и Гаврила, и остальные…

Купец криво усмехнулся.

– Что ВСЁ вы видели? Меня пьяного? Или как мне в чарку зелье подмешивали? – Он потёр переносицу и снова поморщился. – Сглупил я, Емелюшка! – практически одними губами проговорил он. Он явно не хотел, чтобы это его признание услышала также и Дарина. – Чуял ведь подвох, а потому не нужно мне было с ними наедине оставаться, но… – он тяжело вздохнул, – обидеть побоялся… старый дурак! Коли б не ты… – он в очередной раз тяжко вздохнул.

Он снова вздохнул и покачал головой, глядя куда-то сквозь меня, словно заново переживая вчерашний позор.

Вспомнив о Емельяне, я смущенно улыбнулась.

– Ну не только я…

Гордислав Радомыслович поднял на меня озадаченный взгляд, брови его сошлись к переносице. Несколько секунд он недоумённо молчал, барабаня пальцами по колену, потом лицо его прояснилось.

– А-ааа ты о Гавриле и его гавриках! – спустя несколько секунд раздумий «догадался» он.

Я кивнула. Ну а что ещё оставалось делать? Кроме разве что того, чтобы добавить:

– Без них я вв… – я запнулась, поймав себя в которой уже раз на выкании, – тебя вряд ли отбила бы у Косопузовых.

Глава 1.3

Купец одновременно лукаво и понимающе усмехнулся, мол, угу… понял, понял, к чему ты клонишь. И неожиданно громко заявил:

– Да не сержусь я на них! – за что сам же и поплатился приступом атаковавшей его с новой силой головной боли, которая, впрочем, не помешала ему открыть окно и высунуться наружу. Морозный воздух ворвался в тёплое нутро кареты, заставив меня и Дарину поёжиться. – Слышишь, Гаврила?! – скорее не позвал, а простонал он.

Тем не менее, старший гридник услышал и обернулся в седле.

– НЕ СЕРЖУСЬ Я НА ВАС! – уведомил его хозяин уже чуть более окрепшим голосом. – Наоборот, молодцы, что Емелюшку послушали и сделали, как она велела! Но… – сглотнул он, явно борясь с подступающей тошнотой. Руки его метнулись к вискам. – Но… – повторил он уже гораздо более слабым голосом. – Коли узнаю, что кто из вас кому хоть слово... – тут голос его окончательно сорвался, он закашлялся, покрепче обхватив ладонями голову, – вот тогда… – сквозь стиснутые зубы упрямо продолжил он, – начувайтесь[1]...

Глаза его сузились до щёлочек, ноздри раздулись:

– ...шкуры спущу, – каждое слово давалось ему с трудом, вены на висках пульсировали в такт его словам, – на барабаны натяну и буду в них бить, – он зажмурился, очевидно, от особенно сильного спазма, но всё же договорил, – чтоб вся округа знала, как купец Тугоценко болтунов наказывает! И уже только потом погоню со двора... – он снова запнулся, на сей раз, судя по зажавшей рот ладони, пережидая очередной прилив тошноты, и через пару секунд добавил, – поганой метлой!

– Тю-уу! Ваше купеческое благородие, так знамо ж дело! – ничуть не испугался его грозной речи Гаврила. – Шо мы вчерашние? Мы ж с вами ужо не первый год! И в каких только передрягах не бывали, и ужель мы коли, хоть словом, хоть полсловом, Гордислав Радомыслович?! – с легкой укоризной в голосе вопросил он и тут же сам и ответил: – Вы ж нас знаете, мы – МОГИЛА!

– Так точно, Ваше купеческое благородие! МОГИЛА! – дружным, зычным хором рявкнули гридники.

Благородие снова застонало и зашипело:

– Чтоб вас, ироды! Смерти моей хотите?.. – вопрос явно был риторическим, но ему ответили.

Всё также дружно, но гораздо менее зычно, то есть шепотом:

– Никак нет, Ваше купеческое благородие!

Махнув рукой, мол, ладно, вопрос закрыт, позвольте мне теперь умереть спокойно, Гордислав Радомыслович уже с закрытыми глазами откинулся на подушки, тяжело дыша и массируя виски дрожащими пальцами.

[1] Начувайтесь – в переводе с украинского «берегитесь», «остерегайтесь», «ждите беды», «пеняйте на себя»

Глава 1.4

Я протянула ему заговоренную крынку с горячим настоем мяты, мелиссы, коры ивы, зверобоя, липы, ромашки, лимона и липового меда[1], о котором перед отъездом позаботился Гаврила.

Купец потянул носом, приоткрыл один глаз, сначала хотел было отказаться, но затем всё же протянул к крынке трясущиеся руки. Поднёс к губам, осторожно отхлебнул и замер, прислушиваясь к ощущениям. Лицо его слегка расслабилось.

– Благодарствую, – выдохнул он едва слышно и сделал ещё несколько мелких глотков.

Дарина тем временем достала из дорожной сумки небольшой свёрток, развернула его – внутри оказался кусок льняной ткани. Она сноровисто свернула его в полоску, смочила холодной водой из фляги и протянула мне. Я осторожно приложила прохладную ткань к вискам страдальца, который в ответ облегченно вздохнул.

– Спасибо, доченька... – пробормотал он, не открывая глаз. – Просто не знаю, чтоб я без тебя делал…

Я судорожно вздохнула. Доченька… И просто, чтобы не молчать, предложила:

– Вот так и скажем маменьке, – улыбнулась я, – чтобы смягчить её гнев.

– Ты что-о?! – Гордислав Радомыслович даже глаза открыл. – Матери ни слова! – погрозил он мне пальцем. – Она у нас… – он замялся, подбирая слова, при этом его бледное, изможденное лицо словно бы просветлело, – и красавица, и умница, и хозяюшка какую поискать... – он вздохнул и смущенно улыбнулся, – но беспокойная, больно уж беспокойная, и слишком уж переживательная… – он снова прикрыл глаза и отрицательно покачал головой: – Не, нельзя… Она ж нас сначала отругает – меня за то, что я старый дурак и себя подставил и тебя в опасность втянул, затем начнет представлять, что могло б случиться да причитать, что нас-де могли и вовсе жизни лишить, и что она чуть не овдовела и дочери не лишилась, потом за сердце схватится и начнет умирать, а затем… – он простонал при одной только мысли об этом, – изведет нас тотальной заботой, которая выльется в то, что ни я, ни ты без неё из дому шагу сделать не сможем! Не, – не открывая глаза, в очередной раз отрицательно покачал он головой, – всю правду матери знать нельзя. Скажем ей лишь то, что благодаря тому, что я взял тебя с собой, мне удалось сбить цену в четыре раза. И ни разу, – ухмыльнулся он в усы, – при этом не сбрешем! Чистую правду скажем!

[1] Кора ивы белой – источник природного салицина (аналог аспирина). Снижает воспаление и болевые ощущения, помогает при спазмах сосудов и тяжёлых головных болях. Мята – охлаждает, освежает, снимает тошноту и головокружение, улучшает кровообращение в сосудах головы. Даёт легкий анальгетический эффект. Мелисса – успокаивает нервы, устраняет раздражительность и тревогу, выравнивает давление. Зверобой – стимулирует печень и сосуды, улучшает обмен веществ и выведение продуктов алкоголя. Липа – мягкое потогонное средство, очищает через пот и дыхание, снимает жар и заложенность головы. Мёд липовый – восполняет энергию, ускоряет усвоение целебных веществ, смягчает действие ивы, придаёт настою сладковато‑травяной вкус. Лимон – освежает, улучшает обмен веществ, помогает печени переработать остатки алкоголя.

Глава 2.1

Глава 2

Последние версты пути прошли в напряжённом молчании, нарушаемом лишь скрипом колёс да фырканьем лошадей. Чем ближе мы подъезжали к имению семейства Тугоценко, тем более задумчивым становился мой спутник.

Я могла лишь предполагать, что нас ожидало, а вот он, проживший с Ладомирой Терентьевной бок о бок почти два десятка лет, знал наверняка и… если не боялся, то уж определенно и точно разумно опасался…

В его глазах и в том, как он то и дело поправлял ворот кафтана, словно тот душил его, читался опыт человека, пережившего не один супружеский шторм и не сомневавшегося, что по возвращении домой его ждет ещё один.

Иначе говоря, возвращаясь домой, и я, и он готовились к буре.

Поворачивая к воротам, карета замедлила ход – Гордислав Радомыслович посмотрел на меня и мы обменялись взглядами двух заговорщиков. Он ободряюще сжал мою руку. Я ответила лёгким пожатием.

Карета остановилась. Где-то наверху, в окнах второго этажа, мелькнула столь страшившая нас обоих фигура. Гордислав Радомыслович, словно перед прыжком в воду, шумно втянул в легкие воздух.

– Ну, с Богом, – выдохнул он и распахнул дверцу кареты.

Не знаю, как Ладомире Терентьевне удалось настолько быстро спуститься вниз, но когда я вышла из кареты, она уже, подбоченившись, стояла на крыльце. Её фигура в тёмном домашнем платье и накинутой поверх него черной собольей шубе возвышалась над нами как грозовая туча, готовая разразиться громом и молниями упреков.

– Явились, не запылились! – каждое её слово сочилось ядовитым сарказмом. Сам же голос звенел, как готовая в любой момент порваться натянутая до предела струна. – Ну и как? Надеюсь, деловая поездка была у-да-ч-ной? – почти пропела она елейным голоском. – Настолько удачной, что ради неё стоило, – тут её голос взлетел вверх, – похищать среди ночи единственную дочь, – она прижала руку к сердцу с подчёркнутым драматизмом, – из-под носа у матери?!

На последних словах она всплеснула руками, и кольца на её пальцах сверкнули в утреннем солнце словно разряды молний Перуна.

Гордислав Радомыслович виновато съёжился, плечи его опустились, а спина согнулась, мгновенно превращая солидного купца в провинившегося школяра. Он приложил ладонь к вискам и, явно давя на жалость супруги, принялся растирать их круговыми движениями.

Наивный! Ага, сейчас! Так она его сразу и пожалела! Женщина в гневе – подобна лавине – пока не выплеснет всё, что накипело, пока не выскажет все свои обиды, не остановится!

Понимая это, я решительно шагнула вперёд, дабы принять основной удар на себя – в отличие от купца, боготворившего супругу и потому трепетавшего перед ней, я виноватой себя почти не чувствовала. Так, совсем чуть-чуть. Скорее даже, мне было просто неловко перед ней, чем стыдно.

– Маменька, я…

– Молчать! – отрезала купчиха, взмахнув рукой с такой театральной широтой, что край её собольей шубы взметнулся, как знамя. И всё рано прозвучало это как-то... неубедительно. Как если бы она играла роль, причем играла, явно переигрывая. Уж кто-кто, а я в этом разбиралась.

Глава 2.2

Я прищурилась, внимательнее вглядываясь в её лицо. Угум, и глаза тоже...

Брови были грозно сдвинуты, губы поджаты в тонкую линию – всё как положено для праведного гнева. Но глаза…

Которые должны были метать молнии. В них плескался не гнев, не ярость, а скорее... досада?..

– Гордислав, как ты мог! – прижав руку к груди, трагически воскликнула меж тем Ладомира Терентьевна. – Я неделю не спала! Места себе не находила! Все ночи у окна просидела, все глаза высмотрела, все слезы выплакала! – она всхлипнула и промокнула уголок глаза платочком – аккуратно подкрашенного и совершенно сухого глаза! Не, ну оно и понятно – откуда ж взяться слезам, если она их все выплакала. – Совсем ты меня не жалеешь! У меня ж сердце! – теперь она прижала обе руки к груди и замерла в позе, явно подсмотренной в каком-то провинциальном театре. – Ах как оно болело! – на сей раз последовал томный вздох, который подозрительно напоминал зевоту – поспешно переквалифицированную в страдальческий выдох. – За лекарем трижды посылали – такие на меня дурноты накатывали!

При упоминании дурнот она покачнулась, а затем (кто бы сомневался! Только не я!) стала аккуратно-преаккуратно, медленно-премедленно, опираясь спиной на дверной косяк, сползать в обморок.

– Лада моя! Прости меня дурака старого! – Гордислав Радомыслович в два прыжка преодолел разделявшее их расстояние. – Ладушка! Свет мой! Солнышко моё ясное! – поймав жену в объятия, бережно прижал он её к груди. Ладомира Терентьевна немедленно обвила руками его шею и положила голову на его плечо. – Прости меня, голубушка моя! – бормотал он, целуя её в макушку. – Прости старого дурака! Не хотел я тебя расстраивать, душа моя! Ты же знаешь, как я тебя люблю! Обещаю! Я никогда! Больше никогда так с тобой не поступлю! Простишь? – с мольбой и надеждой заглянул он ей в глаза.

– Я подумаю… – лукаво прищурив глаза и слегка прикусив нижнюю губу, с томным придыханием пообещала она. – Но не сейчас, а потом, – добавила она, перебирая пальцами ворот кафтана мужа, и даже снизошла до того, чтобы объяснить. – Потому как сейчас мне некогда. Настолько некогда, что я даже уже забыла, когда последний раз ела или спала!

Она отстранилась от мужа, и глаза её заблестели фанатичным блеском.

– Ах, как же я устала! – воздела она к небу руки, очевидно призывая небеса в свидетели. – Вы просто не представляете, как же я устала от всех этих эскизов, выкроек, отрезов тканей и кружев! Они же просто везде! На каждом стуле, на каждом столике! У меня ушло три дня только на то, чтобы разложить их по цветам, фактурам и назначению! Они же все разные! У одного только китайского атласа[1] десять оттенков голубого! Десять, представляете?! – вопросительно воззрилась она сначала на мужа, а затем и на меня. Подыгрывая ей, мы дружно округлили глаза и открыли в удивлении рты, мол, неужели? А мы и не знали!

[1] Китай – родоначальник шелкового производства.