Побег из зоны в Навь

Глава первая. Прибытие в лагерь.

Воронок трясло немилосердно. Казалось, что вся дорога состоит из сплошных рытвин и ухабов. Тусклый свет освещал тесную утробу автозака, где сгрудились люди вперемежку с сумками и баулами. Рюха устроился у самого входа, привалившись плечом к решётчатой двери, и угрюмо выглядывал в чуть видимое отсюда боковое окошко проносящиеся пейзажи. Правда, рассматривать здесь особенно было нечего: мокрые стволы чёрных деревьев перемежались редкими телеграфными столбами, на которые нанизалось серое низкое небо.

Настроение было отвратным. И объяснений такому состоянию духа имелось предостаточно… Прежде всего, сам срок, что вёз Рюха, исчислялся девятью годами, во-вторых, развод с женой, который она поторопилась оформить, как только огласили приговор, ну, а в-третьих, конечно, сама “командировка”, куда он сейчас направлялся…

Лагерь этот, со слов арестантов, с которыми получилось пересечься в “транзите”, был режимным. То есть, ни о какой мобильной связи и прочих вольностях не приходилось и мечтать. Хозяин там, по слухам, был предельно суровым и ни на какие диалоги с подведомственным ему контингентом не вступал, признавая лишь карательные меры. Всё это, вкупе с разгулявшимся гастритом, мстительно реагирующим на каждый ухаб, и делало сидельца мрачным как никогда.

А тут ещё за спиной всё трещал и трещал один из зэков — вертлявый невысокого роста парень лет двадцати пяти. Казалось, что он рассказал окружающим всю свою блатную жизнь, в которой был самым смелым, удачливым и авторитетным.

Андрюха презрительно усмехнулся. Он хорошо знал эту породу беспонтовых болтунов, которым нельзя доверить ничего серьёзного. Сидевший в своём отсеке конвойный, уже долгое время не сводивший с него взгляда, видимо, принял его усмешку на свой счёт и громко спросил:

— Хули ты лыбишься, гавно?

— За словами следи, начальник, — тут же отреагировал Рюха, не желая спускать подобное и в то же время опасаясь выступать чрезмерно — конвой здесь был лютый. — Дом вспомнил.

— Твой дом — тюрьма! — заржал мент и прикладом автомата пристукнул по решётке:

— И не пялься, сука, в окошко, а то, может, ты побег готовишь и дорогу запоминаешь! — он снова загоготал, довольный своим остроумием.

— Да всё ништяк, начальник! — раздался голос за спиной отпрянувшего от двери Рюхи. — Нам и в тюряге хорошо! Какой побег?

— Пасть закрой, — лениво посоветовал конвойный и, наклонившись, рукой потрепал лежавшую у его ног овчарку, — а то Альма на приёмке тебе язык откусит. Да, Альма?

Собака, словно поняв, повернула башку к решётке и зарычала.

Как и предполагал Андрей, болтун промолчал. Устало откинув голову на холодный металл стенки, он закрыл глаза и постарался устроиться поудобнее, ожидая окончания этого утомительного пути.

*****

Спустя примерно пару часов конвоиры оживились, а воронок покатился немного ровнее. Рюха понял, что лагерь близко. Вновь выглянув через решётку, он увидел пробегавшие мимо невзрачные домишки, столь же серые, как и сама осенняя хмарь, окружавшая их. Кое-где из печных труб, стоически сопротивлявшихся напору хмурого неба, шли дымки. “Да-а, вот это завезли…” Тоска ткнулась острым носом в сердце, гастрит отозвался тянущей болью.

Воронок остановился. Хлопнула дверь кабины, открыли фургон и у входа выросла фигура начальника караула с грудой папок в руках, которые он передал конвойным в отсеке.

— Перекличку сделай, — хрипло проговорил он. — Только поживее, не хочу здесь торчать и лишнюю минуту.

— Ясно, старшой, — отозвался один из прапоров и подхватив папки, принялся выкрикивать фамилии.

Спустя пять минут после окончания переклички заскрипели открывающиеся ворота и воронок вкатился в так называемый “конверт” — квадратную площадку метров двадцати между первой и второй вахтами, где и происходила приёмка.

Один из конвойных открыл двери в отсек, а остальные вывалились наружу. По одному зэки спрыгивали с высокого порога, едва не подламывая ноги от долгого сидения и тяжести собственных сумок. На улице их тут же подхватывали крепкие руки прапоров, а их не менее крепкие ноги в берцах пинками придавали сидельцам скорость и направление, в котором им нужно было двигаться. Всё это происходило под привычную какофонию из криков, мата и собачьего лая.

Рюха стоял в удлиняющимся ряду сидельцев, оглядывая всё, до чего только мог дотянуться взглядом. Лагерные менты, конвой, собаки, маленький выносной столик, на котором лежали их дела, перед ним толстая баба из спецчасти с монументальной грудью и презрительным выражением лица, рядом с ней ещё какой-то заморыш с погонами майора.

“Неужто хозяин?” — с недоумением подумал Рюха. Уж очень не вязался образ, нарисованный им после общения с местными арестантами и вот этим шибздиком, на которого не обращала внимания даже толстуха.

Но вот все зэки выстроились у линии, прочерченной на потрескавшемся бетоне красной краской. Тётка взяла первое дело, оказавшееся его собственным и принялась вопрошать, даже не взглянув на него самого:

— Клеткин…

— Андрей Евгеньевич, восемьдесят пятого года рождения, статья сто одиннадцатая, четвёртая часть, девять лет строгого режима, — привычной скороговоркой отозвался Рюха.

Откуда-то сбоку донёсся чей-то ленивый бас:

— А почему они на ногах?

Олег повернул голову и увидел на небольшом лестничном приступке, ведущем со двора на вторую, внутреннюю вахту, высокого мужчину в идеально сидящей на нём форме с погонами подполковника. Подпол сверху обвёл спокойным взглядом всех стоящих внизу людей и спросил:

— Я должен повторять?

Конвойный и несколько лагерных попкарей как ужаленные кинулись к ряду зэков, где принялись орать:

— Сели на корточки! На корточки, суки!!