Побережье Ведьм Ⅲ. Тайное наследие

Пролог

Моей маленькой дорогой

и любимой сестрёнке

Светочке посвящается.

Я видел в мареве раскрытого портала

Страну Богов. Как наважденье, чудный сон,

Она в лучах полуденных блистала,

А из тумана прорывался стон:

Вернись ко мне, дитя! Утру я слёзы

С твоих поблекших, ледяных ланит

О чём прошу? – Вздыхала – Поздно! Поздно!

Дитя не слышит, непробудно спит…

Лиллот

Три девочки и мальчик расширенными от ужаса глазами глядели в ночь. Ледяной страх безжалостно сковал их тела, сейчас даже дыхание казалось им делом чрезвычайно опасным.

- Они там, я видела их! – Закричала малышка, тряхнув головой с двумя русыми косичками. Её трепещущий пальчик показывал в тёмную пустоту, голос дрожал, лицо горело, глаза блестели, отражая свет окон возвышающегося неподалёку сельского дома.

- А-а-а-а-а! – Завопила другая девочка, её вопль тут же был подхвачен мальчиком и третьей девочкой.

Внезапно вспыхнувший на ближайшем столбе тусклый фонарь осветил широкий двор, покрытый чахлой притоптанной травой. Дети находились в углу, у забора и были скрыты в тени ветвей старой шелковицы. Дверь дома шумно распахнулась, и во двор выбежало четверо встревоженных взрослых.

- Что случилось? – Женщина с чёрными длинными волосами, мать двух девочек, первая оказалась на месте. Схватив младшую дочь, она встряхнула её, надеясь, что это заставит малышку трезво мыслить, но та не унималась, продолжая истошно орать. – Светочка, я твоя мама, скажи мне, что ты видела?

Не удалось разговорить и Лилю, двоюродную сестру семилетней Светы.

Светловолосый четырёхлетний мальчик, которого дети называли Васькой, тоже ничего не сказал, но его тонкий пальчик указал на Машу, прислонившуюся к дереву и спокойно, словно на спектакле, наблюдающую за разворачивающимися событиями. На круглом лице девчушки читалось что-то зловещее. Однако, это могло показаться рассерженным родственникам фантазёрки и сорвиголовы с библейским именем Мария.

Взрослые одновременно переглянулись.

- Что будем делать? – Пытаясь заглушить визг детей, прокричал самый старший мужчина, ему перевалило за шестьдесят, и он пользовался неоспоримым правом принимать решения. Но сейчас дедушка крикунов не знал, как поступить. Ныне произошедшее случилось не впервые, и надо было срочно что-то предпринимать. – Чего вы молчите? Пора поставить точку! Иначе, все мои внуки превратятся в психопатов, принимающихся орать при первом дуновении ветра. – Он старался не смотреть на Машу, одну из внучек, зачинщицу инцидента.

Молодой красивый мужчина в очках с такими же русыми волосами, как у Маши, подошёл к девочке и взял её за плечи.

- Может, ты, Маша, скажешь, что нам делать? Как поступить? Всё это из-за тебя. – Мужчина старался говорить спокойно, но внутри у него поднимался вулкан горечи и тревоги. Его дочь неизлечимо больна, и болезнь эта медицине неизвестна. Во дворе воцарилась тишина, брат и сёстры Маши теперь молчали, лишь изредка всхлипывая.

- Но я видела своими глазами таких огромных страшных людей. Они появились из-за угла и шли за нами, они говорили на чужом языке, я почему-то понимала их. – Веснушчатая сероглазая Маша, которой через несколько дней, должно было исполниться десять лет, смотрела на отца невинными глазами.

- О чём они говорили? – Сквозь зубы прорычал мужчина, растрачивая последние крупицы терпения.

- Они что-то или кого-то искали. Я испугалась и не поняла что именно. – Девочка снова задрожала, но не оттого что где-то совсем близко могли находиться те страшные великаны. Она боялась отца, пальцы которого сильно вдавились ей в плечи, причиняя боль.

- Скажи, что ты наврала, что никого не было! Ведь это так? – Он приподнял её над землёй, и она пискнула.

- Они были! Были! Я никогда не обманываю! – Маша болтала ногами, пытаясь освободиться.

В это время снова заголосили две девочки, через секунду к ним подключился и мальчик.

Старая женщина, бабушка орущих малышей, сгребла в охапку трёх внуков и поволокла в дом.

- Вася, оставь её. Она такая! Ты ничего не изменишь запугиванием. – Взмолилась черноволосая женщина, её мягкие карие глаза наполнились слезами.

- Какая?! Какая она?! – Отец поставил дочь на землю и повернулся к жене. – Ты хочешь сказать, что мы растим ведьму? Да, я с этим полностью согласен!

- Ведьма или не ведьма, а надо что-то делать. – Вмешался дедушка. - Ты, Василий, иди в дом, сейчас Мария, так звали и бабушку, отпоит детей. Отведёшь Ваську и Лильку к их родителям, но ничего не рассказывай. Внуки забудут всё случившееся. Не надо, чтобы Ваня с Женей знали об…что твоя Маша…

- Кто? Ведьма? – С горечью осведомился отец и, не дожидаясь ответа, опустил голову и побежал в дом.

Черноволосая женщина села у ног своей вздрагивающей дочери и заплакала.

- Не плачь, Гала, мы всё исправим. Маша станет как все, она будет радовать тебя. Это пройдёт. – Свёкор говорил с такой нежностью, которую никогда не испытывал даже в отношении собственных детей. Эту чернявую, большеглазую смуглянку на треть гречанку он полюбил при первой встрече. Сейчас его тяжёлая натруженная рука касалась её распущенных волос, он пытался утешить невестку.

***

Ровно через неделю в родное село Машиного отца приехала старая женщина, вторая Машина бабушка — Веренея. Выйдя из пыльного автобуса на обочину шоссе, она заметила встречающих зятя и дочь и медленно побрела им навстречу.

- Мама! – Галя обняла мать и заплакала.

- Успокойся, ты знала, что это возможно, а, выходя замуж за Василия, догадывалась о том, что всё может ещё больше осложниться.

Свершилось то, чего Веренея так ждала и боялась. Одна из её внучек отмечена магической печатью. Древняя кровь проявилась и заговорила. Теперь необходимо приложить усилия, чтобы направить возрождающуюся энергию во благо.

Произошедшее ни в коем случае нельзя было считать катастрофой, скорее чудом. Маша первая, но не единственная. Будет кто-то ещё. Вдвоём они станут сильнее.

Три дня бабушки бродили по лесу, собирая нужные травы. На день четвёртый не хватало одной чёрной травы, которая растёт под дышащими валунами и должна быть сорвана только в пик полнолуния на закате.

Был как раз именно такой день, до нужного времени оставалось около пятнадцати минут, и бабушки уселись у камня.

- Как ты думаешь, Веренея, наши дети познакомились случайно или и здесь свою роль сыграло провидение? – Бабушка Мария нежно гладила чахлые травинки, главный ингредиент будущего отвара.

- Ничего случайного не бывает. Всё свершается по воле Божьей.

- Когда-то таких как мы сжигали на кострах. – Бабушка Мария посмотрела на солнце. – Удивительно, но они тоже считали это Божьей волей. Хорошо, что времена изменились.

- Да. Ты, Маша, не переживай за внучку. Я чувствую, что очень скоро у неё появится помощник. К тому времени Машенька окрепнет и станет его наставницей. – Веренея сорвала одуванчик и поднесла к носу.

- Они не пахнут. – Улыбнулась бабушка Мария. – Только нос запачкаешь.

- Я люблю одуванчики, есть в них что-то солнечное, невинное. Кстати, о солнце. Оно заходит.

- Тогда поторопимся.

Зелье не требовало много времени и особых усилий. Главное заключалось в словах. Машу раздели и усалили в лохань, наполненную ароматной водой. В кухне остались только бабушки и девочка.

Маша выглядела расстроенной, она надеялась, что это воскресенье, день её рождения, пройдёт совсем иначе. Конечно, многочисленные подарки любящих родных её очень порадовали, но хотелось чего-то большего.

Бабушки посмотрели друг на друга и запели древнюю песню на старославянском языке. Эта молитва, непонятная современникам, обладала необъяснимой силой, и должна была сделать Машу обычной девочкой. Не навсегда. Но полученной отсрочки хватит на то, чтобы малышка окрепла и в будущем не стала добычей тех, кто распространяет тьму, сеет боль, не знает милосердия и готов уничтожить всё живое во Вселенной.

Уже к обеду дверь кухни отворилась, и уставшая Веренея позвала дочь.

- Можешь её забрать.

Гала вбежала в душное помещение и остолбенела. Хрупкое тельце её десятилетней малышки безвольно лежало на трех табуретках. Несмотря на пар и жару, девочка выглядела очень бледной.

- Что с ней?

- Она спит. – Бабушка Мария укутала внучку в одеяло и, легко подняв, отдала матери.

На следующее утро семейство, состоящее из бабушки Веренеи, её дочери, зятя и двух внучек садилось в автобус. Папин отпуск заканчивался, и они спешили вернуться в город.

Попрощавшись с многочисленной роднёй, пришедшей проводить отъезжающих, Маша села у окна и печально посмотрела на высоченные холмы за окном и здоровенный мост, перекинутый через речку со странным названием Ларга. Девочке казалось, что она что-то забыла. Но что? Она не могла припомнить. Все её вещи и подарки были в сумке, она двадцать раз проверяла.

Что же осталось?

Бабушка Веренея устроилась возле Маши.

- Ты как? Соскучилась по дому?

- Нет. – Соврала Маша, почему-то девочка сердилась на бабушек, сотворивших с нею что-то непонятное, из-за чего она проспала больше суток и, можно сказать, не жила свой десятый день рождения.

- А ведь я тебе ничего не подарила. – Напомнила бабушка.

- Ну и что. – Скромно, но и с интересом ответила девочка, понимая, что бабушка сказала это не просто так.

- Не знаю, понравится ли тебе мой подарок… - Начала бабушка.

Маша промолчала.

— Вот возьми. – На коленях у девочки оказалась большая коричневая книга с каким-то странным человечком на обложке.

- «Хоббит, или туда и обратно». – Прочитала Маша. - Спасибо. – Пока она не понимала, понравился ли ей подарок.

Девочка отвернулась к окну и с любовью посмотрела на проплывающие мимо пейзажи. Природа её маленькой родины была лучшей в мире, всё вокруг говорило о трепетной любви человека к этой природе: и зеленые поселки, и сплошь ухоженные поля и леса с посадками, тополя, растущие вдоль дороги, сотни разноцветных колодцев и виноградники.

Маша вздохнула. Завтра первое сентября, это здорово и в то же время грустно. Она увидится с друзьями и одноклассниками, сядет за парту, откроет учебники и погрузится в загадочный мир знаний, такой манящий и такой пугающий. Но чем бы она не занималась, где бы не находилась, мысль о чём-то важном, забытом в живописном селе между холмами, будет всегда преследовать её.

Глава I Дура, или революционерка?

Маша с растущим чувством вины отвернулась к окну. «Я права, мне не надо ни перед кем извиняться?» — отправила девушка мысленный вопрос берёзам, растущим за фасадом школы. Ей казалось, что деревья не только слышат её, но и пытаются отвечать.

Она могла поклясться, что не раз замечала улыбки, проглядывающие сквозь пышные зеленые причёски, и, как ей чудилось, ловила в глубине сознания слова пятнистых подруг.

На этот раз школьница не нашла поддержки, такие знакомые, изученные до сучка, берёзы, укоризненно качали белыми в крапинку кронами, их печальные глаза, едва различимые под пышными лиственными шапками, смотрели с укором.

Девушка испуганно схватилась за голову, в которой впервые так отчётливо и резко прозвучала обидная фраза, брошенная деревом: «Ты, Маша, не права, беги, извинись, исправь ситуацию, пока не стало хуже».

«Я права! Права! Она сама виновата. Я три урока держалась. Моему терпению пришёл конец». – Успокаивала себя девушка, перенося восприимчивый к настроениям природы разум в класс, где, с ужасом и удивлением обнаружила нетипичную для возникшей ситуации тишину.

Несмотря на то, что подменная учительница Елена Григорьевна минут десять назад, обиженно поскуливая, вылетела в коридор, никто из одноклассников до сих пор не посмел и шевельнуться.

«Значит, они тоже осуждают меня? Но что я сказала? Хм...», - Девушка вспомнила инцидент, заставивший учительницу покинуть класс и не нашла в нём ничего криминального.

Ну, перебивала она скучную речь учителя громким скрипом ластика о страницы учебника (какой-то идиот из прежних хозяев книги пририсовал Гоголю рожки и бородку), спасая знаменитого классика от незаслуженного унижения. Пока Маша подчищала лица Гоголя, Достоевского и Чехова, Елена Григорьевна лишь недовольно поглядывала на ученицу. Но, когда очередь дошла до огромных очков, скрывающих сияющие божественным гением глаза Пушкина, те очки, что катались на носу литературоведа, подпрыгнули, и учительница завизжала:

- Да сколько можно? Ты скоро дыру в учебнике протрёшь! Ты, когда проводишь политинформацию у пионеров, тебе приятно перекрикивать шум, царящий в классе!? – Круглолицая и дряблощёкая учительница склонилась над самой Машиной партой и гневно воззрилась на ученицу своими мутно-серыми глазами.

Маша подняла лицо и, не отрывая нагловатого взгляда от ненавистного преподавателя, прошипела так, чтобы её слова долетели до слуха сидящих в самом дальнем углу класса:

- Если они шумят, значит, я неинтересно рассказываю. А раз так, я заслужила их невнимание и должна задуматься над тем, как привлечь их и заставить слушать. – Выговаривая каждое слово, Маша замечала, как щёки Елены Григорьевны из розовых превращаются в багровые.

А чего она ждала? Что её полюбят и зауважают после того, как она несколько раз за последние три урока успела намекнуть, что Галина Семёновна, постоянный преподаватель русского языка и литературы у десятого «А», позволяет им, десятому «А», излишества и вольности при написании сочинений. И за те работы, которые не достойны даже единицы, ставит пятёрки с плюсом.

У Елены Григорьевны Маша успела нахвататься плохих оценок, больше, чем та провела уроков. Девушка очень сомневалась, что успеет исправиться до конца четверти. Теперь об отличном результате за полугодие оставалось только мечтать.

Громкий всхлип Елены Григорьевны разнёсся по кабинету русского языка и литературы, как взрыв и, грузная женщина, килограмм под сто, выпорхнула из класса с лёгкостью колибри, оставив Машу и её одноклассников самих догадываться, с чего это Гоголь сжёг рукопись второго тома…, потому что считал её неудавшейся, а может, опасной. Маша не сомневалась в том, что с момента завершения любого литературного произведения, герои оного начинают существовать. Не здесь, конечно, но где-то далеко, в неведомых мирах они точно живут. Что же такого сочинил Гоголь…? Впрочем, это сейчас было не столь важно.

Маша, которая всю жизнь сидела за первой партой у окна, покосилась в класс, подозревая, что её нынешнее поведение приведёт к очередному бойкоту со стороны одноклассников. Ей, конечно, не привыкать, но всё-таки неприятно, когда все тебя игнорируют.

Как и ожидалось, Галя, Лариса, Алёна и Наташа, гордость класса, выглядели недовольными, видимо, история Гоголя успела оставить в их сердцах глубокий след, и они жаждали услышать её продолжение даже в занудном исполнении Елены Григорьевны. Маша вспомнила «Майскую ночь» и подумала, что девочек можно понять. Значит, бойкот неизбежен.

Девушка посмотрела в другую сторону, где сидели мальчишки…

Что ж, тут ситуация куда как отраднее: Вася склонился над тетрадью и с довольным видом, что-то в ней вырисовывал, вероятнее всего, батальные сцены Великой Отечественной, причём в его творениях, фашисты всегда одерживали верх.

Маша быстро перевела взгляд на Диму, тот одобрительно кивнул..., ага, есть союзники, бойкот будет, но не стопроцентный…, классно.

Саша, сидящий перед Димой, зыркнул на Машу таким восторженным взглядом, что она смущённо отвернулась, похоже, он впервые обнаружил, что учится с ней в одном классе. Этот симпатичный, невзирая на слоновью лопоухость, юноша, тоже принадлежал к касте отличников. Видимо, он не являлся фанатом Гоголя, отсюда и радость по поводу прерванного урока.

Серёжка, сосед Саши, с глупым выражением на вытянутом лице пялился в окно. Неужто с березами разговаривает? Маша осторожно глянула в сторону деревьев… Нет, просто смотрит на них, а так хотелось найти союзника, хоть кого-то, кто слышит шелестящие голоса школьной посадки. Жаль...

*

Уже после пятого урока на доске объявлений висело сообщение о том, что завтра в одиннадцать часов состоится сводный сбор пионеров и комсомольцев.

— Это по твою душу? – Обеспокоено удостоверилась Оксана, когда они вышли в коридор на перемену.

- Да. – Тихо ответила Маша, её сердце больно защемило. Такого позора ей не пережить.

- Что же делать. Может, подойдёшь к ней сейчас и извинишься? – Оксана безнадёжно посмотрела на подругу, понимая, что с глупым Машиным упрямством бороться никому не под силу. Как Оксана и ожидала, Маша отрицательно помотала головой.

- Что сделано, то сделано. – Девушка опустила глаза, в которых блестели слёзы.

- Но что потом? – Оксана лихорадочно соображала, как спасти подругу от немыслимого унижения.

- Не знаю, наверно, покончу жизнь самоубийством. – Серьёзно проговорила Маша, и Оксана не на шутку испугалась.

- Но так поступают только слабаки. Моя бабушка говорит, что самоубийц хоронят за оградой кладбища и не пускают в рай. – Оксана принялась опасливо озираться по сторонам, не подслушивают ли их.

- Ты что веришь в эту белиберду про рай? – Маша подумала, что не плохо было бы и ей поверить в сказки о Боге.

- Но ты сама рассказывала, что видела видения. Что, как всегда, врала?

- Нет, не врала. – Маша, повторяя за Оксаной, покрутила головой, никто из находящихся в фойе не интересовался их беседой. – Мама говорит, что это моё чересчур разыгравшееся воображение заставляет меня видеть разные фантазии. Она уверяет, что это семейное и мой случай не самый трагичный.

- А вдруг она ошибается и то, что ты видишь, существует на самом деле. Ты покончишь собой и окажешься у тех чудовищ, как их там?

- Не важно. Это всё бред… - Маша круто развернулась и побежала по широкому серому коридору в сторону буфета.

С чего это Оксана, которая никогда не относилась серьёзно к Машиным россказням о странных существах из других миров, вдруг поверила в них?

Оксана смотрела вслед удаляющейся подруге и всё больше мрачнела. Пришла пора что-то предпринять и на деле доказать, что их дружба — не пустые слова. Машка всё ещё оставалась ребёнком, не верящим в Бога, и в то же время, живущим в мире полном странных сказочных существ. Над этим её сдвигом многие смеялись, но именно за это многие Машу любили, казалось, что за спиной у слегка полноватой, неуравновешенной девушки, прячутся сонмы фантастических созданий, феи и гномы, волшебники в длинных белых мантиях, рачительные домовые и лешие с взъерошенными, спутанными веточками-волосами. Рядом с Машей рамки обыденности приподнимались, и на волю вырывалось что-то далёкое из раннего детства, заставляющее поверить в чудеса и посмотреть на жизнь сквозь радужные очки, ощутить то, чего так не хватает каждому взрослому.

- Я защищу тебя. – Прошептала Оксана и уверенными шагами заспешила к кабинету директора.

**

На следующий день Маша встала с чувством горечи от утраты, ей не хотелось просыпаться и покидать прекрасный мир, явившийся во сне. В нём она сидела на траве у огромного входа в пещеру и разговаривала с настоящей темнокожей волшебницей, такой красивой, что дух захватывало. Девушка с множеством косичек и большими тёмными глазами рассказывала Маше о своём женихе и плакала о том, что вот уже триста лет не видела его.

Сон прервался неожиданным маминым «Подъем!». Но трудно было прийти в себя после чудесных горных видений, заставивших забыть о вчерашних неприятностях, упреках родителей и предстоящем унижении.

Маша неохотно вылезла из-под одеяла и ощутила себя как-то по-новому. Девушка подошла к зеркалу и увидела знакомое осунувшееся после сна лицо, глубокие серые глаза, длинные русые волосы, как всегда растрёпанные, и кучу веснушек на носу, слегка намекающем на греческие корни девушки. Всё было как всегда, но что-то неосязаемое заставляло сердце беспокойно сжиматься…

- Маша, буди Свету, умывайтесь и за стол. – Прокричала мама из кухни.

Маша подошла к диванчику «Юность» у противоположной стены, где спала, улыбающаяся во сне сестра и, с мыслью: «Вот кому хорошо: спит и в ус не дует», прикоснулась к плечу девочки.

- Света, - негромко позвала Маша сестру.

Та перевернулась на другой бок и, сладко причмокнув, продолжила спать. Тёмно-каштановые волосы упали на смуглое лицо, накрыли нос удивительно правильной формы и длинные ресницы. Маша, не без радости, подумала, что её сестра настоящая красавица и поплелась в ванную.

- А где Света? – Спросила мама, когда Маша плюхнулась за стол напротив отца, изучающего прессу, и с отвращением воззрилась на кусок мяса в своей тарелке.

- Спит. Она похожа на эльфа. – Девушка взяла вилку и осторожно перекинула куриную ножку в папину тарелку, тот на минуту показался из-за утренней газеты и, тут же снова исчез.

- Что с тобой? – Мама приложила руку ко лбу дочери. – Ты какая-то не такая.

- Не знаю, но мне так хорошо на душе. – Она с довольным видом отправляла ложку с горячей кашей в рот, закусывала хлебом с маслом и краем глаза наблюдала, как мама в смежной с кухней детской пытается разбудить Светку.

- Ты готова к сегодняшнему испытанию? – Папа лицо снова появилось из-за газеты.

- Ты о чём? – Маша пила чай и продолжала глядеть в соседнюю комнату: Света всё так же спала, а мама, охваченная сиянием утреннего солнца, спешила к ней с кружкой холодной воды.

- Об извинении перед Еленой Григорьевной.

- А… Я не буду извиняться. – Девушка поставила на стол кружку и, пожелав отцу приятного аппетита, покинула кухню.

- Тебе придётся. – Прозвучало ей в спину.

- Не ты ли учил меня правдивости в любых обстоятельствах? – Маша круто развернулась и посмотрела на отца, как раз выронившего газету.

- Но я учил тебя и уважению к старшим. – Он потянулся за «Комсомольской правдой», задел чай, и тот полился на стол, на пол и на упавшую газету. Отец вскочил.

- Первое оказалось сильнее второго. – Маша подобрала дипломат и хлопнула дверью.

На улице необычное ощущение сказки покинуло её, и она серьёзно задумалась, как поведёт себя на глазах у всей школы. Да, упрямство когда-нибудь погубит её. Но только не сегодня.

****

Ещё на приличном расстоянии от школы Маша заметила необычайную суету возле главного входа. Под вопросительными взглядами школьников трудилось с десяток уборщиц, пытающихся очистить стены и дверь от начертанной чёрной краской свастики, воспроизведённой раз двадцать и, как видно, не отмываемой.

Маша сбавила шаг, чёрные зловещие символы прошлого на фасаде родного двухэтажного здания рождали в душе неприятные предчувствия чего-то нехорошего. Девушка не заметила, как поравнялась с остальными школьниками, некоторые были напуганы не меньше, чем она сама.

- Похоже, Лумина, сегодня твой день. Вряд ли вспомнят твою вину после случившегося. – Ивушкин с довольным видом следил, как тётя Люда, техничка с первого этажа, ковыряла ржавым ножом штукатурку, под которой находила всё ту же чёрную краску.

Маша бросила на Ивушкина обеспокоенный взгляд. Неужели он не понимает всю мерзость происходящего?

- Не боишься, что на тебя подумают? – Спросил Коля обыденно, без злобы. И Машу бросило в жар, что, если её и правда заподозрят? Кто-то очнь невовремя почувствовал в себе дарование художника.

- Я уверен, Маша тут не при чём. – Юноша и девушка испуганно оглянулись, над ними горой нависал Григорий Парфентьевич. – А то, что намечалось на одиннадцать, состоится.

Маша вздохнула и, минуя недобрую суету, стала медленно подниматься по ступенькам, голова её кружилась от страха. Как же избежать унизительного сбора школы? А может, переступить через себя и пойти извиниться?

- Сказать по правде, я тоже не люблю Елену Григорьевну, неужели никто не видит, какая она скучная. – Ивушкин шёл за Машей, а она не понимала, с чего это он стал такой добрый.

- Ты извини меня, Коля, я вчера вела себя неправильно…

- Ничего.

- И с Еленой Григорьевной тоже. Она всё-таки учитель.

- Что, решила сдаться? – Коля Ивушкин резко остановился и бросил на Машу разочарованный взгляд.

- Нет, конечно, гордыня — грех, но мне не одолеть её. Я не умею унижаться.

Впереди по коридору собралась толпа, и Маша с Колей ускорили шаг. Посредине коридора в неуклюжей позе сидела Елена Григорьевна, вокруг неё суетилось несколько учительниц и две ученицы-подлизы из 8-го «А».

Желая узнать, что случилось, Маша и Коля хотели подойти поближе к кучке знакомых ребят, перешептывающихся чуть поодаль и, едва не упали, зацепившись за тонкую, но прочную верёвку, перетянутую через коридор. Маша сразу поняла, в чём дело, и её сердце защемило. В то же время Елена Григорьевна истошно завопила:

— Это она, её надо исключить из школы!

— Это не я. Я только что пришла, и сама чуть не упала. – Глаза Маши наполнились слезами. Вряд ли после вчерашнего она сможет откреститься и от этого происшествия.

Но тут зазвенел звонок на урок, и коридор немедленно опустел. Маша поспешила убраться подальше от, всё ещё сидящей на полу и бросающей в её сторону гневные взгляды, Елены Григорьевны.

Когда Маша влетела в класс, урок уже начался, но Марья Ивановна, красноволосая учительница пения, и не думала приступать, собственно, к пению, она тыкала пальцем в стоящую перед ней Оксану и беззвучно открывала рот.

Маша тоже остолбенела, чёрные до плеч волосы Оксаны превратились в жёлтый ёжик, торчащий вверх ровными зубцами. В ушах девушки блестели здоровенные серёжки (по правилам школы запрещались любые украшения).

- Вон! Вон из класса! – Наконец обрела голос Марья Ивановна. – Придёшь, когда смоешь эту гадость!

Оксана с гордой походкой проплыла мимо Маши, так и не вошедшей в класс и не знающей, как отреагировать на подмигивания изгнанной подруги.

- А ты, Лумина, что стоишь, заходи. – Глаза Марьи Ивановны стали в два раза больше, но ушераздирающее сопрано восстановилось, а это означало, что придётся петь, когда душе совсем не до песен.

Маша неуверенными шагами посеменила к родной первой парте у окна, присела и задумалась. Сразу три происшествия и все ей на руку, если общешкольное собрание и состоится, то вряд ли кто-нибудь вспомнит о сорванном недавно уроке литературы. Свастика и верёвка в коридоре куда более серьёзные проступки.

Маша спиной чувствовала, что глаза одноклассников устремлены на неё. О чём они думают, винят во всех бедах, жалеют или оправдывают? Может снова бойкот объявят...? Маша улыбнулась. Сейчас она меньше всего боялась бойкота.

- Лумина, к директору. – В класс вошла тощая заместитель директора. Беглым взглядом пробежалась по рядам быстро вскочивших десятиклассников. – Кажется, тут больше нет пионервожатых? – Вопрос был адресован Марье Ивановне.

- Эм… – Учительница пения подозрительно всмотрелась в каждого ученика, вспоминая, нет ли тут еще каких-нибудь пионервожатых, кроме Луминой. - Нет.

- Я единственная. – Подтвердила Маша и, опередив школьного зама, скрылась за дверью.

*****

Вокруг потёртого директорского стола расселось семь вожатых, ждали только Машу.

- Так, все в сборе. Хорошо. – Пробасил директор. – Объясните мне, почему в школе, где учится около двухсот пятидесяти пионеров, я вижу всего лишь… - Он глазами посчитал присутствующих, - восемь пионерских галстуков.

Вожатые изумлённо переглянулись. Занятые размышлениями по поводу утренних происшествий, они не заметили, что у их подопечных отсутствуют признаки причастности к пионерской организации.

- Ага, так вы не в курсе? – Отчего-то довольным голосом прохрипел Григорий Парфентьевич. – Хорошие вы вожаки, если не удосужились навестить подшефных.

— Но сегодня столько всего случилось. – Попытался оправдаться Куликов, невысокий, круглолицый и со всех сторон правильный отличник из 10-го «Б».

- Потому-то вы и должны были первым делом проведать пионеров. – Григорий Парфентьевич вперился глазами в Машу. – А ты, Лумина, вообще опоздала на урок.

Маша покраснела и даже не подняла глаза, когда дверь в кабинет директора открылась, и кто-то бодро прошагал в свободное пространство между столом и стеной.

- Я хочу ходить так, как мне нравиться!

Услышав знакомый визг, Маша привстала. Посреди кабинета стояла Оксана и нагло демонстрировала испорченную голову. Её тёмно-карие, по-турецки раскосые глаза отчаянно блестели в полумраке тесной резиденции Григория Парфентьевича.

- Садись, Гончарова, не выпендривайся. – Директор не выказал никакого удивления по поводу явления нового персонажа в его спектакле.

Оксана, сразу присмирев, пристроилась возле Маши.

— Значит так, сейчас вы все идете в свои классы и, как ни в чём не бывало, садитесь за парты. – Григорий Парфентьевич пробежал внимательным взглядом по школьникам. – А через десять минут вам сообщат, что на сегодня уроки отменяются. Вы разойдётесь по домам, а завтра мы встретимся и начнём с чистого листа, как будто бы ничего не случилось.

- А как же свастика, а Елена Григорьевна…? – Возмутилась Сёмина из 9-го «А». – Неужели вы простите? – Девушка так посмотрела на Машу, как будто бы перечисленные преступления принадлежали исключительно её авторству.

Маша вжалась в стул, Оксана гневно показала кулак выскочке, а Григорий Парфентьевич невозмутимо улыбнулся Сёминой.

- Ничего не было. Идите в класс.

Вожатые и Оксана встали.

- Надеюсь, Маша, ты понимаешь, что от тебя требуется? – Теперь директорская улыбка была обращена к ней.

- Да. – Маша знала, что свершающееся в данный момент может принести директору гораздо большие неприятностей, чем те, что ещё утром нависали над её собственной головой. Слегка ущипнув Оксану за локоть, она шепнула: « Я сейчас приду», - и убежала.

******

Перескакивая через две ступеньки, Лумина взлетела на второй этаж и понеслась дальше, по коридору к кабинету русского языка и литературы. Достигнув желаемой двери, перевела дух и негромко постучала.

Ровно через секунду из-за двери высунулась растрёпанная голова ещё не пришедшей в себя после падения Елены Григорьевны.

- Чего тебе? – Голос учительницы пока что не обрёл привычную силу.

Не скрывая ненависти, она сверлила взглядом десятиклассницу.

Маша решила не поддаваться ни на какие провокации.

- Можно вас на минутку?

Елена Григорьевна закрыла дверь и предстала перед Машей. Губы её презрительно поджимались, а весь вид выражал высочайшее превосходство.

- Я хотела бы извиниться. – Маша не смотрела в глаза учительницы, боясь, уступить уже поднимающемуся гневу и наделать глупостей.

Но Елена Григорьевна больно вцепилась ей в подбородок и потянула вверх.

- В глаза смотри. – Прошипела женщина незнакомым голосом. И Маша подняла глаза.

- Я насылаю на тебя проклятье пусть в день, когда зазвонят колокола, и ты почувствуешь себя несказанно счастливой, разверзнутся врата ада и поглотят тебя. Мёртвые скрутят твои нежные руки и поволокут в бездну. Я призываю силы мрака принять мою жертву, помеченную магическим клеймом!

И без того тёмный коридор стал быстро погружаться во мрак. Тьма клубилась и шуршала сотнями зловещих перешёптываний. Лестница, окна, двери, всё в одно мгновение исчезло. По бокам сузившегося и вытянувшегося вверх чёрного коридора вспыхнули свечи, установленные в изогнутых канделябрах, напоминающих изувеченные человеческие руки. Елена Григорьевна, превратившаяся в страшную ведьму, бросила Машу на пол и что-то протяжно запела. Глаза учительницы вспыхнули красным огнём, волосы змеями трепыхались у неё на затылке, а Маша отползала спиной вперёд, туда, где недавно была лестница.

В руках Елены Григорьевны появилось нечто похожее на раскалённое железо, она надвигалась на испуганную девушку, прижавшуюся к стене и, только что обнаружившую, что лестницы больше не существует.

- Иди сюда, дитя, - с лживой лаской в голосе пропела преподавательница, - нет смысла сопротивляться.

Маша вжалась в стену и закрыла глаза от боли. Её левую ладонь невыносимо жгло, по щекам побежали слёзы, и девушка потеряла сознание…

*******

- Лумина, что с тобой?

Маша открыла глаза. Она лежала на самом краю лестницы, раскинув руки и ноги. Над ней маячила физиономия всё того же вездесущего Ивушкина.

- Ничего, поскользнулась. - Маша, покачиваясь, встала на ноги и принялась оттряхиваться. Ивушкин тем временем снял кусок старого пластыря, прилипший к её форме, и бросил в урну.

- А я тебя ищу.

- Зачем? – Девушка спиной почувствовала, как открылась дверь кабинета русского языка и литературы. - А что уроки закончились?

В её лопатки воткнулся взгляд ведьмы.

- Ты часом не вздремнула после падения? – Беспокойно поинтересовался Ивушкин.

- Может, и вздремнула. – Маша через плечо посмотрела назад. Там стояла Елена Григорьевна, совершенно обычная. Но Маша знала, что это обман зрения, теперь она вторым взором различала дьявольские черты лжеучителя.

- Уроки окончены, всех отпускают домой. – Назидательно обрадованным тоном сообщил Ивушкин. – Марья Ивановна просила передать тебе, что завтра начинаются занятия хора. В 10:00 всем хористам приказано оставить парты и явиться в актовый зал.

- Снова фестиваль? – Не удивилась Маша.

- Так ведь Пасха скоро. – Уведомил Коля. (Чтобы школьники не предавались церковным празднованиям, было решено на все большие религиозные праздники устраивать музыкальные фестивали районного уровня).

- Ах, да. – Маша продолжала поглядывать на Елену Григорьевну, которая сейчас нежно щебетала с пятиклассниками и при этом не выпускала Машу из виду.

- Машка, ты чо тут? – Оксана, успевшая оббежать школу по кругу, обрадовано запрыгнула на верхнюю ступеньку.

- Я ходила извиняться перед… - Маша сдавленно кивнула в сторону слащаво подлизывающейся к ученикам учительницы.

- Что? – Хором спросили Коля и Оксана.

- Ты, Ивушкин, можешь считать задание выполненным. Ровно в 10:00 я буду на хоре. – Она проводила взглядом разочарованного Ивушкина и когда повернулась к Оксане, её губы непослушно задрожали.

- Что случилось? – Оксана посмотрела в сторону, куда непрерывно озиралась Маша, и ей не понравилась улыбка, которой Елена Григорьевна только что одарила подругу. Было в этом оскале что-то смертельно-ужасающее. – Пойдём.

Она потянула Машу вниз, а та, послушно пошла за подругой.

Девочки вернулись в класс за дипломатами, Маша молчала, а Оксана бросала на неё с каждым разом всё более встревоженные взгляды.

- Идём ко мне, у меня в холодильнике палка докторской колбасы прохлаждается. Устроим пир. – Предложила Оксана.

Маша согласно кивнула, и Оксана повела её за руку, как умалишённую. Что-то случилось и, это что-то очень напугало Машку, идущую в сторону их пятиэтажки (девочки жили в одном доме, в разных подъездах) неровной, сгорбленной походкой.

Когда они вошли в, средних размеров, опрятную гостиную, оклеенную модными обоями в крупную полоску, Маша с трудом держалась на ногах.

- Садись. – Оксана уронила подругу на софу старинного образца и помчалась на кухню делать бутерброды.

Маша, сжавшись в уголке, водила глазами по знакомой комнате с фотографиями в рамках, персидским ковром матовых цветов и неизменной советской стенкой, заполненной дефицитными книгами и хрусталём.

В углу со слегка потёртой тумбочки смотрел в пространство тёмным экраном цветной телевизор «Рубин». Примерно так же была обставлена гостиная и в Машиной квартире, и в квартирах всех её знакомых.

Оксана прикатила с кухни столик, устеленный большой розовой салфеткой. В блюдцах красовались фарфоровые чашечки с перекормленными амурчиками на боках. На овальном блюде аппетитно смотрелись бутерброды с маслом и ровными кружками ароматной докторской колбасы, любимого лакомства Оксаны. Комната наполнилась пьянящим благоуханием мятного чая.

- Ну что, приступим? – Оксана в сладком предвкушении потёрла ладони, взяла с телевизора вазочку с тремя невысокими нарциссами и водрузила её в центр стола.

Маша не проявила никакого интереса к еде, продолжая сидеть, вдавливаясь в спинку софы, прижимая к груди левую руку.

- Что она с тобой сделала? – Оксана всё больше склонялась к мысли о том, что пора вызывать скорую.

Маша подняла на Оксану покрасневшие глаза и тихо, неуверенно пролепетала:

- Она меня прокляла.

- Что? Да меня соседка, тётя Наташа, уже раз сто прокляла и ничего, как видишь, я жива. – Оксана с аппетитом вгрызлась в бутерброд, но через секунду с ужасом уставилась на колбасу в своих руках и выплюнула в тарелку, всё, что только что разжевала.

Маша равнодушно взирала на то, как её подруга, страстная поклонница докторской колбасы, бежит в ванную мыть рот.

- Я не могу это есть! – Растерянно запищала Оксана, вернувшись в комнату с полотенцем в руках.

- Я тоже. – Бесцветно призналась Маша.

- Но прокляли тебя, а не меня. – Оксана задумалась. – А может, с сегодняшнего дня вступают в действия все ранее произнесённые проклятья?

- Не думаю. Я не ем мясного с утра, а прокляли меня ближе к обеду. Мне показалось, что с тарелки на меня смотрят глаза убитого животного. – Маша проговаривала слова без интонации, как автомат.