Побочные эффекты

Осколки

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Наблюдение за стрелкой часов на циферблате приносило какое-то странное спокойствие. Не могу сказать с точностью, когда именно в моей голове появилась эта новая функция, но последние полгода она идёт со мной рука об руку. Иногда мне кажется, что если я перестану слушать этот мерный звук — мир рухнет. Или я сама. Пока тикает — значит, всё ещё движется. Значит, ещё не конец. Сегодня у меня есть время просто побездельничать и отдохнуть. Экзамены позади, а куда поступать — я ещё не решила. Да и вполне возможно, что просто найду работу. Во-первых, деньги лишними никогда не будут. Во-вторых, определиться со специальностью у меня ещё будет время. Торопиться, как я считаю, мне некуда и незачем. А вот Морозова последние пару дней атакует меня. Каждое утро начинается с её голоса в трубке, и сегодня — не исключение.

— ...ну а в педагогический я вообще не хочу, ты представляешь? Сорок лет проверять тетради и мечтать о пенсии. Нет, спасибо. В медицинский — слишком много крови, я даже своё железо сдать нормально не могу, каждый раз в обморок падаю. В журфак... ну, журфак — это вариант, но мама говорит, что журналистика умерла вместе с газетами.

— А что говорит папа? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ наизусть.

— Папа говорит: «Дочка, иди в экономисты, там деньги». А я не хочу сидеть в офисе и считать чужие бабки, мне скучно будет. Я хочу, чтобы каждый день был разный, понимаешь? Чтобы приключения, чтобы...

— Приключения? — фыркаю, переворачиваясь на другой бок. Подушка горячая, волосы лезут в лицо. — В жизни их не хватает, и ты решила ещё подкинуть?

— Соколова... — выдыхает Анька в динамик. — Снова ты поёшь эту песню о главном? Хватит уже.

— Это не песня о главном, — бормочу я, переворачиваясь на спину и глядя в потолок. На нём всё та же трещина, что и год назад. Я знаю каждую её развилку, каждый изгиб. Можно не смотреть — и всё равно видеть. — Это чертова жизнь, от которой не сбежать. Хотя если подумать... может, всё-таки тебе не хватает этого?

— Лера-а-а... — тянет Анька. Голос у неё такой, будто она разговаривает с капризным ребёнком. — Давай так. Твой старческий маразм меня достал. Давай встретимся, а? Развеемся, погуляем. Позовём Кирилла и Макса.

Замираю. Волков сейчас не то что гулять — он из дома лица своего не показывает, за исключением тех дней, когда уходит на работу или по своим делам. Да и видеть он никого не желает. Сердце предательски стучит где-то в горле, и я на секунду закрываю глаза, чтобы не разреветься от этой глупой, ноющей боли.

Раньше ведь было так весело. Нам, впятером. Смех, дурацкие мультики, споры из-за одеяла, чай на кухне в три часа ночи. Мы были как стая, как маленький, неправильный, но наш собственный мир. Я помню, как Димка хохотал до икоты над Шреком. Как Кирилл подливал всем чай и называл нас «дамы и господа». Как Макс... как Макс смотрел на меня, когда думал, что я не вижу. Светло. Спокойно. Почти счастливо. А теперь...

Мотаю головой, стряхивая воспоминания. Нельзя. Не сейчас.

— Не думаю, что у него есть желание, — встаю с дивана и натягиваю джинсы. Ткань липнет к ногам — жара, блин. — Я не знаю, как его вытащить из этой депрессии.

Но я скучаю. Чёрт возьми, как же я скучаю по тому, как он улыбался краем губ, когда думал, что никто не видит. По тому, как он молча пододвигал ко мне кружку с чаем, даже когда сам не пил. По ночам под одним одеялом, когда границы стирались и оставались только мы.

— Может, попробуем? — Аня звучит осторожно, будто боится спугнуть. — Вместе. Ты, я, Кирилл... ну и он, если согласится. Просто посидим. Без лишних вопросов.

— Я подумаю, — говорю, хотя уже знаю, что скажу «да». Потому что если не попробовать сейчас — не попробуем никогда. А ждать больше нечего.

— Вот и отлично, — Аня выдыхает с облегчением, и я почти физически чувствую, как у неё внутри разжимается тугой узел. — Тогда как решишься, сообщи мне, хорошо?

— Обязательно, Морозова.

— И Лер... — она мнётся секунду. — Ты только... не дави на него, ладно? Он как зверь раненый. Если прижмёшь — укусит.

— Знаю, — говорю тихо. — Не в первый раз.

Мы прощаемся. Я сбрасываю вызов, смотрю на экран секунду, потом откладываю телефон на подоконник. Стягиваю через голову старую футболку — ту, в которой сплю уже третью ночь подряд, потому что лень стирать, — и бросаю её на спинку стула. Из шкафа достаю чистую. Светло-серую, с длинным рукавом, хотя на улице плюс тридцать. Не знаю, зачем. Просто хочется спрятаться. Укутаться. Стать меньше для этого мира. Всё равно никто не смотрит. Всё равно никому нет дела. В два часа мы договорились встретиться с Кириллом.

Он сильно соскучился по Максу. И, пусть хоть и через меня, но всё-таки хочет знать, как поживает его друг. Мы встречаемся раз в неделю, иногда чаще. Сидим в кафе, я пью лимонад, он — чёрный кофе, хотя от него у него потом изжога и бессонница. Но Кирилл пьёт, потому что говорит: «Надо же хоть что-то постоянное в этой жизни».

Макс, конечно, изменился кардинально. Он не впускает в свою жизнь никого, кроме меня. Если раньше я была той, вокруг кого он возводил огромные кирпичные стены, то теперь всё стало наоборот. Теперь я — единственная, кто может постучать в дверь, и он откроет. Не с распростёртыми объятиями, конечно. Не с улыбкой до ушей. Скорее с усталым взглядом и хриплым «чего пришла?». Но открывает. Это что-то значит.

Раньше нас было пятеро. Шумных, живых, дурашливых. А теперь... Теперь мы как осколки одной вазы. Каждый сам по себе. И только я пытаюсь склеить то, что осталось, хотя пальцы уже в кровь.

Кирилл изменился вместе с Максом. Не так сильно, но заметно. Ушла та искра из глаз, тот весельчак, который мог разрядить любую обстановку одной глупой шуткой, превратился, ровно как и я, в старого ворчливого деда. Иногда я ловлю себя на мысли, что мы все стали стариками. Слишком рано. Слишком быстро. Без права на детство, на юность, на глупые ошибки. У него в голове теперь лишь одно: поел ли Макс, как он живёт, как его дела, не нужно ли ему чего, позвонил ли он врачу, выпил ли таблетки. И я — единственный источник этой информации.