Поцелуй для мохнатого солиста

Поцелуй для мохнатого солиста

Пролог, в котором звезда теряет всё, включая право на эпиляцию

Меня зовут Грей, и еще месяц назад я был богом. Ладно, технически — эстрадным божеством местного значения. Мои афиши украшали каждый столб столицы, билеты на концерты испарялись быстрее, чем заначка алкоголика, а поклонницы дарили мне не только букеты, но и ключи от квартир (иногда вместе с фамильными бриллиантами в конвертах).

Я пел. Пело мое сердце, пела печень, а главное — пел мой бархатный тенор, от которого у дам в первом ряду случались массовые обмороки. Критики захлебывались восторгом: «Грей — это голос, способный заставить горгулью расплакаться, а ледники — закипеть».

Вот только, была одна крошечная деталь, которую я скрывал тщательнее, чем налоги. Я — оборотень. Да-да, те самые «творческие отпуска» в полнолуние, когда я якобы уезжал в горы «искать вдохновение», на самом деле заканчивались забегами по лесу и попытками не сожрать егеря. Но продюсеры верили, а фанатки считали это «загадочной натурой гения».

Однако у любой сказки есть срок годности. Мой истек в тот вечер, когда в гримерку вплыло мое прошлое. Гневное, эффектное и с очень нехорошим предчувствием в воздухе.

Ее звали Моргана. Красивая, опасная и мстительная, как налоговая инспекция. Одним словом - ведьма. В прямом смысле. Мы расстались... ну, скажем так, нехорошо. Я забыл про третью годовщину нашего первого поцелуя, потому что у меня был сольник в Опере. Моргана такие вещи не прощает. Она возникла в моей гримерке сразу после финала, когда я еще не успел смыть тонну пудры и самодовольства.

— Грей, — прошипела она, и в воздухе отчетливо запахло озоном и подгоревшими нервами. — Ты променял меня на визг этих облезлых фанаток? Будь ты проклят.

— Дорогая, это искусство! — я попытался изобразить свою фирменную улыбку №4 «Неотразимый грешник», пятясь к огнетушителю. — Ты же знаешь, я люблю только тебя... ну и немножечко аншлаги!

— Ах, сцену любишь? — ее глаза вспыхнули фиолетовым, как неисправная неоновая вывеска. — Так получай ее! Навечно!

Взмах руки, хлопок, вонючий черный дым — и мир внезапно стал ниже. А еще он чертовски отчетливо запах собачьим шампунем.

Когда туман рассеялся, я взглянул в зеркало и едва не родил ежа от ужаса. На меня смотрела гора рыжеватой шерсти. Руки превратились в мощные лапы с когтями, из дорогих итальянских брюк (стоимостью в чью-то почку!) по-хозяйски торчал пушистый хвост. А на шее, запутавшись в остатках шелкового галстука, висел массивный костяной амулет на кожаном шнурке. Лицо... ну, скажем так, морда была такой, что даже родная мать предпочла бы признать сыном кактус.

— Моргана! — зарычал я, но вместо чарующего баритона из пасти вырвался вибрирующий бас, от которого со стола посыпались флаконы с парфюмом. — Что ты сделала с моим имиджем?!

— О, это инди-рок версия тебя, милый, — донесся ее смешок из коридора. — Теперь ты застрял между мирами. Ни человек, ни зверь. И голос твой подходит только для того, чтобы пугать детей в тумане. Пока какая-нибудь сумасшедшая не полюбит тебя в этом виде — проклятие не снимется. А кто полюбит такое чучело? Только блохи! Ха!

Она испарилась, оставив после себя запах серы и разбитую карьеру.

Я остался один. Без контрактов, без тенора и с непреодолимым желанием почесать за ухом задней лапой. Амулет на груди неприятно холодил кожу, напоминая, что это не сон. Куда мне теперь? В цирк? Нет уж, спасибо. В цирке я был один раз в детстве: клоун украл мою сахарную вату, и с тех пор я питаю к ним классовую ненависть. К тому же я слишком гордый, чтобы прыгать через обруч за кусок ливерной колбасы.

Оставалось одно — бежать. Туда, где про Грея слышали только из новостей пятилетней давности. Я забился в трюм сухогруза, пахнущего ржавчиной и дешевым кофе, и отправился на юг.

Так я оказался в «Райской бухте» — баре на сваях, где коктейли крепче мужской дружбы, а публика слишком пьяна, чтобы удивляться поющему волку в гавайских шортах.

Глава 1. Знакомьтесь, новый бармен-экзот

Бар принадлежал Розе — гномихе с внешностью уютной булочки и характером противотанкового ежа. У нее были вечно нахмуренные брови, золотое сердце и правый хук такой силы, что местные вышибалы вежливо здоровались с ней шепотом.

Увидев меня, вылезшего из трюма, Роза не завизжала. Она даже не перекрестилась. Лишь устало вздохнула и ткнула в мой меховой живот шваброй, проверяя на плотность.

— Это что еще за дизайнерское недоразумение? Рекламная акция зоопарка или новый вид туристов, которые слишком долго не брились?

— Я… эээ… — я попытался включить внутреннего Казанову и выдать бархатное «Добрый вечер», но после недели на диете из крыс и сырой воды из горла вырвалось лишь утробное: — У-у-р-р-х-х-ы…

— Понятно, — кивнула Роза, возвращаясь к протиранию стойки. — Контуженный. Или просто из тех, кто сначала делает, а потом думает. Ладно, лохматый, кадров не хватает. Лапы есть? Стаканы не разобьешь?