Под Небом Из Свинца.

Александр Ветров. Имя, которое звучало как музыка в ушах издателей, как шелест купюр в карманах агентов, и как обещание эксклюзивности в глянцевых журналах. Его романы, пропитанные язвительным остроумием и безжалостной правдой о человеческой природе, расходились миллионными тиражами, принося ему не только баснословное богатство, но и статус литературного гения. Однако за фасадом этого ослепительного успеха скрывался человек, чья душа была столь же пуста, сколь и его банковский счет был полон. Александр был убежденным нигилистом, для которого вся жизнь, со всеми ее страстями и стремлениями, была лишь грандиозной, но абсолютно бессмысленной комедией.

Его дни представляли собой тщательно отрепетированный спектакль "красивой жизни". Утро начиналось с пробуждения в пентхаусе с панорамным видом на город, где рассвет казался лишь очередным, предсказуемым явлением. Завтрак состоял из экзотических фруктов и редкого кофе, поданного безупречно вежливым персоналом, чьи лица были для него лишь частью интерьера. Затем следовали встречи, которые он сам называл "социальными ритуалами". Это могли быть деловые обеды в закрытых клубах, где обсуждались сделки, которые казались ему не более значимыми, чем игра в шахматы, или же приемы, где он был звездой вечера, окруженный толпой восхищенных поклонников.

Эти "знакомства" были мимолетны, как вспышки фейерверка. Люди тянулись к нему, как мотыльки к огню, привлеченные его славой, деньгами и, возможно, той аурой загадочности, которую он так искусно культивировал. Они смеялись над его шутками, ловили каждое его слово, но в их глазах он видел лишь отражение собственных амбиций или, что еще хуже, скуку. Он знал, что они здесь не ради него, а ради того, что он мог им дать: связи, возможности, или просто возможность прикоснуться к миру роскоши. И он позволял им это, потому что это было частью игры, которую он сам себе придумал.

"Друзья" – это слово было для Александра лишь архаизмом, пережившим себя понятием. Те, кого он допускал в свой ближний круг, были не более чем тенями, призраками, чье существование зависело от его благосклонности. Они появлялись, когда он предлагал им выгодные контракты, приглашал на эксклюзивные мероприятия, или просто нуждался в слушателях для своих циничных монологов. Они были готовы выслушать его рассуждения о тщетности всего сущего, пока это не затрагивало их собственные интересы. Как только блеск его богатства тускнел, или его внимание переключалось на что-то другое, они так же легко исчезали, как тени в сумерках. Александр не испытывал по этому поводу ни сожаления, ни удивления. Он давно смирился с тем, что истинная привязанность – это миф, созданный для утешения слабых.

Истинные эмоции были для него чем-то из области мифологии, чем-то, что он мог лишь наблюдать со стороны, как антрополог изучает чужой, непонятный ему обычай. Он мог писать о страстной любви, о глубокой скорби, о всепоглощающей ненависти, но сам не чувствовал ничего, кроме легкого раздражения или, в лучшем случае, интеллектуального любопытства. Он видел, как люди вокруг него плачут, смеются, любят, страдают, и воспринимал это как странные, нелогичные реакции. Для него человеческие связи были лишь сложным механизмом, инструментом для достижения целей. Он виртуозно владел искусством манипуляции, умело используя чужие слабости, страхи и желания. Он мог заставить человека сделать что угодно, просто сказав нужные слова, и наблюдал за этим процессом с отстраненным удовлетворением, как ученый, наблюдающий за реакцией в пробирке. В его мире не было места для искренности, для уязвимости, для того, что люди называли "душевной близостью". Все это было лишь шумом, отвлекающим от единственной, по его мнению, истины: все бессмысленно.

Иногда, в редкие моменты абсолютного одиночества, когда город за окном засыпал, а в пентхаусе царила полная тишина, Александр позволял себе короткие, почти незаметные вспышки чего-то, что могло бы быть названо тоской. Это было не чувство, а скорее фантомная боль, отголосок чего-то утраченного, чего он никогда по-настоящему не имел. Он мог часами смотреть на огни ночного города, пытаясь найти в них хоть какой-то смысл, хоть какую-то связь с чем-то большим, чем он сам. Но каждый раз его поиски заканчивались одним и тем же выводом: пустота. Эта пустота была его постоянным спутником, его единственным верным другом, и он давно научился жить с ней, даже находить в ней своеобразное утешение. Ведь если ничего не имеет значения, то и нет смысла беспокоиться.

Его творчество, его романы, были не попыткой поделиться чем-то сокровенным, а скорее способом сублимировать эту пустоту, облечь ее в красивые, отточенные фразы. Он писал о людях, которые искали смысл, которые страдали, любили и теряли, но сам оставался сторонним наблюдателем, демиургом, создающим миры, в которых он сам не мог существовать. Его персонажи были живыми, яркими, полными страстей, но для Александра они были лишь марионетками, танцующими под его диктовку. Он давал им жизнь, чтобы потом безжалостно отнять ее, доказывая тем самым свою главную идею: все конечно, все тщетно.

Иногда он задумывался о том, что было бы, если бы он вдруг почувствовал что-то настоящее. Что, если бы в его жизни появился человек, способный пробить эту броню цинизма, разрушить его золотую клетку? Он тут же отгонял эти мысли, как назойливых мух. Это было бы слишком опасно, слишком непредсказуемо. Это означало бы признать, что его философия, его тщательно выстроенный мир, может быть ошибочным. А это было немыслимо. Он был слишком глубоко погружен в свою нигилистическую бездну, чтобы позволить себе выбраться на поверхность. Он был Александром Ветровым, преуспевающим писателем, убежденным нигилистом, и он был обречен на вечное одиночество в своей золотой клетке, где единственным звуком был шелест купюр и эхо его собственных, бессмысленных мыслей...
**

Но однажды вечером, когда янтарный свет выдержанного виски играл в бокале, до Александра дошла странная история. Рассказывали о городе, затерянном на побережье, где, казалось, само солнце забыло свой путь. Вечные, плотные облака, словно тяжелое одеяло, нависали над ним, не пропуская ни единого луча. Лица жителей, говорили, были высечены из камня скорби – застывшие, безжизненные, отражающие лишь глубокую, неизбывную печаль. "Грустбург", так его называли, стал для Александра не просто мимолетным слухом, а настоящим вызовом, который отозвался в нем с неожиданной силой.