Под небом красного флага

Часть I "До бури". Глава 1. Начало краха

Эпиграф:

"История — это не что иное, как борьба памяти с забвением."

МиланКундера

Я посвящаю этот роман моей бабушке Елизавете, дедушке Ивану, прабабушке Наталье, прадедушкам Фёдору, Михаилу.

А также всем доблестным героям Великой Отечественной войны.

Спасибо за победу! Спасибо за жизнь!

Суважением,

ЕвгенияЛюбимова

Введение

г. Москва, 1910-е

Москва в те годы находилась на переломе эпох.

На улицах всё ещё скрипели конки, ездили первые электрические трамваи и стучали по брусчатке копыта извозчика. В воздухе витали запахи угля, лошадей, пыли и ароматной сдобы. Купеческие особняки соседствовали с доходными домами, над которыми возвышались кресты церквей и купола монастырей.

Город будто бы замер между стариной и грядущей бурей. Женщины в турнюрах, мужчины в котелках и сюртуках, дети с чёлками под горшок. Таковым был культурный облик старой Москвы.. На Пречистенке прогуливались гувернантки с детьми, в лавках торговали сбитнем и пряниками, в трактирах подавались щи, кулебяки и чай с вареньем в самоварах.

На Арбате и Тверской можно было встретить студента в пенсне, обсуждающего с товарищем Блока и Мережковского. В воздухе ощущалась едва уловимая идея перемен: газетчики кричали заголовки, в кофейнях спорили о социализме, модерн тонко пробирался в архитектуру, а молодёжь жадно ловила дыхание Европы.

И всё же Москва оставалась глубоко православной. По утрам был слышен колокольный звон, шли службы, люди крестились, проходя мимо храмов. В храмах — свечи, ладан, старушки в тёмных платках, шепчущие акафисты, и тишина перед бурей, которую ещё никто не мог предугадать.

Глава 2. Семья Лазаревых

Москва, 1910-е

Виктор Лазарев шёл по Арбату, прижимая к боку папку с рукописями. Он не спешил — знал, что опоздает, как всегда, но не хотел торопиться: мартовское солнце пробивалось сквозь пыльные облака, и редкие снежинки кружились в воздухе, словно задерживая весну. На нём было длинное серое пальто, слегка потёртое у воротника, и мягкая шляпа, сдвинутая чуть набок. Густые тёмные волосы выбивались из-под полей, а в глазах — карих, внимательных — проскальзывал задумчивый блеск, свойственный поэтам и прозаикам.

Он был человеком ума, погруженности в себя, и строк, мелькающих то и дело в его голове. Воспитанный в интеллигентной семье коренных москвичей, Виктор с детства привык к книгам, беседам и звуку старого рояля в соседней комнате. Его отец, Константин Дмитриевич, был строг, молчалив и весьма уважаем — известный юрист, предпочитавший факты страстям. Матушка Вера Михайловна была словно его тенью — всегда одета в тёмное, с молитвенником в руках и печальным взглядом. Она любила вслух размышлять о Боге, о жертве Христа, словно прививала в Викторе склонность к меланхолик. Он всегда молча слушал, не перебивая, показывая свое почитание родителей, как было сказано в заповедях Божьих Заповедях. Но он всегда был открыт в своих познаниях, искал какую-то игру, сюжет, постановку, самовыражение.

Он родился и вырос на Арбате — в той самой Москве, где купцы ходили в церковь с кружевными платками на тростях, а студенты мечтали о поэмах и революции одновременно. Его старший брат Алексей был именно таким — порывистым, огненным, уехавшим в Европу. Он будто навсегда остался в телеграммах, обрывках писем и взгляде отца, что мрачнел всякий раз, когда кто-то произноси имя его старшего сына.

Виктор выбрал путь слова. Он учился в Университете — сперва из уважения к отцу, потом — из-за влюблённости в Чехова, Гумилёва, Блока. Он бродил по Мясницкой, слушал лекции в душных аудиториях, а по вечерам писал в тетрадях, которые никто пока не читал, кроме него. Ему нравилось наблюдать, как меняется Москва — как на булыжниках появляются первые следы от шин резиновых покрышек, как на смену извозчикам приходят автомобили, как исчезают старые вывески, уступая место новым — кричащим, уверенным, почти дерзким.

Он чувствовал, что всё вокруг готовится к глобальным переменам, но сам жил между строк, будто не желая выбирать какую-то одну сторону происходящего.

Виктор шёл медленно, будто боялся спугнуть утро. Арбат ещё дремал под пыльной серой дымкой, но из лавок уже доносились ароматы свежего хлеба и копчёной рыбы, а на углу семинарист спорил с офицером о статье в «Русской мысли». Виктор проходя мимо, ловил каждое слово, словно всё происходящее — часть незавершённого романа.

Виктор не считал себя революционером, но и равнодушным оставаться не мог. Он чувствовал, что слово — это оружие. Не сабля, не прокламация, а строка, от которой щемит сердце.

В груди у него жило ощущение перехода из одного мира в другой, как будто он шёл по мосту, за которым не видно берега.

Иногда он вспоминал брата. Алексей был на пять лет старше и всегда смотрел в сторону горизонта.

— Ты не боишься уехать один? — когда-то спросил его Виктор.

— Боюсь остаться, братец — ответил Алексей, — здесь всё как будто застыло.

Он уезжал в Литву. Сначала — по делам, потом — по убеждениям. С тех пор — только письма, пахнущие чужой бумагой и свободой, которую Виктор не понимал.

Иногда он завидовал брату.

Иногда — жалел его.

Но никогда — не осуждал.

Дом, в котором вырос Виктор Лазарев, стоял на тихой арбатской улице — жёлтое фасадное здание с кованым балконом, под которым всегда цвели сирень и герань в глиняных ящиках. Их квартира занимала второй этаж, и каждый уголок дышал историей и умиротворением.

В гостиной стены были заставлены шкафами с книгами, на полках рядом стояли толстые тома юриспруденции и поэтические сборники, а над фортепиано висел портрет Ломоносова, выцветший от солнца. Отец, Константин Дмитриевич Лазарев, любил порядок, говорил негромко, но весомо — его речи слушали даже соседи, когда он читал лекции студентам у себя в кабинете.

Мать, Елизавета Грекова, была совсем другой — с мягким взглядом, вечно в чёрном бархате, она напоминала викторианскую героиню, то ли вышедшую из романа, то ли оставшуюся в нём навсегда. Каждый вечер она играла на фортепиано Бетховена или Шумана, и Виктор, лежа на диване, слушал музыку, словно это был голос города, которому ещё только предстояло проснуться.

Их дом не был богатым, но был глубоко культурным. Вечерами приходили гости — преподаватели, писатели, артисты Малого театра. Разговоры шли о литературе, законе, Боге, Чехове, войне в Японии, утраченной вере, и вновь — о Чехове.

Именно здесь, среди чашек с жасминовым чаем, запаха воска, приглушённого света, Виктор формировался как человек поэзии и культуры. Он знал цену слову и чувствовал, когда оно теряло смысл — в политике, в газетах, в дешёвых брошюрах.

Ещё студентом Виктор начал ходить в кружок молодых драматургов — в тот самый, что располагался в старом доходном доме на Арбате. Там, в пыльных стенах, под тусклым светом, проходили читки, споры, попытки репетиций. Это был воздух свободы — пусть сырой, пусть на фанерной сцене, но с настоящим ожиданием, что слово может зазвучать. Он чувствовал: именно здесь рождается то, что не умрёт вместе с эпохой.

Именно в этом здании, простом и ничем не примечательном на первый взгляд, спустя несколько лет появится Театр имени Вахтангова — один из тех, кто уцелеет в вихре перемен. Но пока это была просто сцена, где юноши в заплатанных пиджаках и девушки с глазами, полными идей, пытались прикоснуться к вечному.

Первые пьесы Виктора не были громкими. Но одна из них — тёплая, точная, лишённая пафоса — понравилась одному из частных театров, и он получил приглашение: неофициальное, но обнадёживающее.

Глава 3. Знакомство с Анной

Москва, 1914г.

Однажды, ранней весной, Виктор пришёл на репетицию в частный драматический театр, где ставили его пьесу. Она была наивна, местами сыровата, но режиссёр увидел в ней честность и внутреннюю искру. Актёры были новичками, студентами, но любознательными и старательными.

Зал был прохладным, пахло пылью и гримом. На сцене работали над сценой второго акта, и Виктор, сидя в кресле с замятыми подлокотниками, записывал что-то в тетрадь.

В какой-то момент он услышал первые аккорды рояля. Это было что-то нежное, зыбкое — не из партитуры пьесы. Он поднял взгляд.

У стены, полускрытая декорацией и светом софита, сидела девушка в светлом платье, с аккуратно уложенными светлыми волосами, и её руки легко скользили по клавишам. Она не смотрела на партитуру. Она жила в этой музыке, как в дыхании.

Он не знал её имени.

Но впервые за долгое время почувствовал умиротворение внутри своего напряжённого ума.

Репетиция закончилась неожиданно резко — режиссёр захлопнул папку, сказал:

— На сегодня всё. Голос у вас есть, а вот чувства пока — на перроне.

Актёры разошлись в сторону гримёрок, кто-то засмеялся, кто-то потянулся к зеркалу. Свет погас на сцене, остались только боковые лампы, да негромкие аккорды фортепиано — словно кто-то не хотел отпускать вечер.

Виктор медленно поднялся с кресла. Он почувствовал, как музыка тянет его к источнику — не столько из любопытства, сколько по внутреннему закону притяжения.

Она всё ещё сидела у рояля. Светлые волосы были собраны в мягкий узел, с лёгкими завитками у висков — так причёсываются юные музы кантилены, ещё не успевшие устать от жизни. Пальцы её легко касались клавиш — будто перебирали шёлковые нити воспоминаний. На лице — ни позы, ни кокетства, только сосредоточенность и подлинная простота.

Он приблизился, чуть замедлив шаг — как входят в комнату, где звучит молитва.

— Простите… — произнёс он негромко.

Она обратила взгляд на начинающего драматурга.

Серо-голубой взгляд её был ясен, чуть прищурен — не от света, не от сомнения, а словно в ожидании ответа.

— Вы сегодня играли не по нотам, — сказал он.

— А вы писали не по правилам. Квиты, — ответила она с лёгкой улыбкой.

— Лазарев. Виктор.

— Анна. Просто Анна. Я аккомпаниатор… временно.

— В этом “временно” больше будущего, чем в чужих вечностях. Вы играли так, будто прочувствовали замысел пьесы до того, как она обрёла форму.

— А вы писали, как будто ещё не решили, кого любите больше — актрису или зрителя.

Он рассмеялся — негромко, искренне. Смех не оборонял, не скрывал, а открывал. Он почувствовал себя разоблаченным, но не уязвлённым — напротив, удивительно живым.

— Может, вы сыграете ещё что-нибудь? — спросил он.

— А вы — прочтёте следующий акт?

Анна чуть склонила голову — то ли в знак согласия, то ли просто в такт мысли — и вновь заиграла. Вальс — неуверенный, ироничный, с отголосками Шопена, но с каким-то её, собственным дыханием.

Виктор присел на край сцены.

Зал был пуст.

Только он и эта удивительная молодая пианистка

Проникновенное звучание рояля.

И это неуловимое чувство, что что-то начиналось.

Анна родилась в доме, где всегда играла музыка, но никого и никогда это не раздражало, и никто никогда не кричал и не ругался.

Их квартира в районе Чистых прудов напоминала музыкальную шкатулку — с нотами на пюпитрах, натёртыми до блеска клавишами рояля и вечным запахом полированного дерева.

Отец, Иван Белов, был вдумчивым и немного отстранённым скрипачом, преподававшим в консерватории. Он говорил мало, играл утончённо и, как любила повторять мама, "чувствовал ноты кожей".

Мать, Софья Полянская, происходила из семьи земских врачей, но сама посвятила себя педагогике. Она преподавала в женской гимназии — французский язык, этикет и основы изящных искусств. По сути, она передавала не только знания, но и вкус, дисциплину, сдержанную строгость, безупречно и без лишних слов.

Девушка училась в Музыкальном училище имени Гнесиных — поступила по настоянию отца, с лёгкостью прошла вступительные, играла Баха и Шопена с той тонкой интонацией, которую не выучишь — только почувствуешь. Девочка была одаренной. Преподаватели хвалили, пророчили светлое будущее, большую сцену.

Отец мечтал видеть её на концертной эстраде, в залах, полных публики. Хотел, чтобы она стала настоящей пианисткой — как он. Чтобы играла с оркестром, стоя под светом рампы, чтобы её имя звучало в афишах.

Анна могла бы — но не захотела.

Её влекло нечто другое, особенное. Слава не интересовала молодую пианистку, а вот подлинность слов, их игра — совсем другое дело. К театру, где чувства произносятся вслух, её тянуло с детства. К сцене, где музыка не в центре, а — между строк.

Актёрская игра вызывала в ней особый, волнительный трепет — будоражащий, зовущий, не отпускающий. Ей хотелось подыгрывать пьесам музыкально, словно она — безмолвный актёр клавиш и нот, не говорящий словами, но вовлечённый в действие не меньше остальных.

Она не спорила с отцом, не разрушала его ожиданий — просто пошла своим путём. Стала аккомпаниатором при частных постановках, а позже — начала преподавать на дому, давая уроки детям из соседних домов, не бросая музыку, но сделав её частью жизни, а не особой миссии.

Когда она впервые услышала текст Виктора, то сразу узнала в его строках то, чего столько лет искала в нотах:

"Если боль нельзя выразить словами — её надо сыграть.

Если слово предаёт — остаётся молчание.

Но и в нём можно услышать желание жизни…"

Не только эти слова затронули струны её тонкой музыкальной души, но и театральная пауза после них.

Тишина между словами...

Та самая, в которой живёт истина.

Глава 4. Кофейня на Мясницкой

Москва, 1914г.

Через пару дней после репетиции Виктор зашёл в маленькую кофейню на Мясницкой — ту самую, где столики стояли слишком близко друг к другу, официанты вечно спешили, а чай подавали в тонких стаканах с подстаканниками, обжигающими пальцы.

Он любил это место не за уют — его там почти не было, — а за шум голосов. Здесь обсуждали всё: Метерлинка, Льва Толстого, национальный вопрос, реформы Столыпина, музыку Дебюсси и грядущие выборы в Думу. Здесь, как говорил один знакомый журналист, "слышно, как страна дышит, пока ещё жива".

Григорий уже сидел за столиком у окна — подтянутый, с прямой осанкой, в гимнастёрке под пальто. Он не курил, не жестикулировал — просто ждал, облокотившись на стол. Его взгляд всегда был чуть напряжённым, сосредоточенным, будто он мысленно рассчитывал угол атаки невидимого крыла.

— Опаздываешь, как всегда, — сказал он вместо приветствия.
— А ты приходишь раньше, как инженер.
— Потому что время — не абстракция. Оно уходит, и никого не ждёт.

Виктор усмехнулся и сел. Они были разными: один мечтал сценами, другой — чертежами, но именно это и придавало их разговорам живость.

— Ты видел афиши? — спросил Григорий, отпивая чай. — Германия усиливает армию. Газеты пишут, будто готовятся к чему-то масштабному.
— Газеты пишут, чтобы их читали, — парировал Виктор и окинул взглядом публику в кафе.
— А империи? Они тоже просто так маршируют вдоль границ? — буркнул Григорий и вновь отпил горячего чаю. Казалось, он нарочно не давал ему остыть.

Виктор пожал плечами:
— Быть может. Только, признаться, меня нынче более тревожит дурная труппа, нежели германские штыки.
— Ты всё ещё шутишь, когда пора бы уж и тревогу бить.
— А ты, как всегда, забегаешь вперёд. Уравновешиваем друг друга, стало быть.

Григорий на миг задумался, затем, понизив голос, произнёс:
— Виктор... ты веришь, что всё останется, как прежде?
— Увы, нет.
— Я — тоже..

Они молчали. За окном прошёл молодой священник в рясе, в противоположном углу кто-то спорил о том, имеет ли право женщина преподавать в гимназии. Москва шевелилась, не зная, что под кожей города уже зреет очаг кровопролития.

— Ты говорил, у тебя брат в Литве? — спросил Григорий.
— Да. Алексей. Уехал давно.
— По убеждению?
— По беспокойству. Он не мог здесь дышать.
— А ты можешь?
— Пока да. Пока пишу.

Виктор отпил чай и посмотрел в окно. Где-то в другом районе, может быть, она — Анна — играла на рояле, и мир всё ещё держался на звуке её игры, на словах, что ещё не сказаны, и на дружбе, что выдерживается временем.

Он словно на минуту смутился, будто бы это имя прозвучало слишком громко — даже в мыслях. Но Григорий уловил перемену в его лице и взглянул на друга чуть внимательнее.

— Кто она? — спросил он спокойно.
Виктор не сразу ответил.
— Музыка. Слова. Тишина. Всё в одном человеке.
— Ты о женщине или о пьесе?
— О ней, — мягко улыбнулся Виктор. — Пианистка. Мы познакомились на репетиции. Она аккомпанировала — и остановилась именно тогда, когда это было нужно. Представь себе: услышать паузу. Настоящую. Не заминку, а смысл.

Григорий чуть вскинул брови.
— Значит, ты всерьёз.
— Я не знаю. Но когда она играет — будто оживают мои строчки. Не на бумаге, а в пространстве.
— И как её зовут?
— Анна.

Григорий кивнул, не улыбаясь, но в голосе прозвучало тепло:
— Значит, запомню. Кто знает… может, однажды и я услышу такую паузу.

Он сказал это почти буднично — но Виктор уловил в голосе друга едва заметную усталость, как будто тот признался не в зависти, а в отсутствии чего-то важного.
Того, что ещё не пришло в его жизнь.
И пауза, которую он имел в виду, была, скорее всего, не музыкальной.

Глава 5. Знакомство Виктора и Григория

Они познакомились весной 1911 года — в одном из залов Политехнического музея, где проходил открытый диспут студентов разных вузов.

Тема звучала амбициозно: «Человек как творец: искусство против прогресса».

Коридоры были полны — запах мокрых плащей, свежих чернил, сигарет, звенящего возбуждения перед спором.

Виктор — студент историко-филологического факультета Императорского Московского университета — сидел ближе к кафедре. Он не перебивал, не шептался, не смеялся, как многие, — просто слушал. Когда ему дали слово, он встал и сказал, чётко, без пафоса:

— Искусство — не средство, а цель. Прогресс без культуры даёт технику без совести.

В воздухе повисла пауза.

Из угла раздался голос:

— Или наоборот — культуру без смысла.

Все обернулись. Высокий, коротко подстриженный молодой человек в студенческой форме Императорского Московского технического училища — будущей Бауманки.

Григорий Рогов. Его взгляд был спокоен, голос сдержан, но точен:

— Пока вы спорите о смыслах, в небе уже летят аэропланы. Время перестаёт ждать поэтов.

Зал зашевелился. Кто-то усмехнулся. Кто-то зааплодировал.

Виктор ничего не ответил — лишь слегка улыбнулся и сел. Но после диспута, у вешалки, подошёл к нему:

— Вы уверены, что поэты — это прошлое?

— Я думаю, они слишком часто запаздывают.

— Значит, надо догонять. Или летать выше.

Они переглянулись. Улыбнулись.

Так началась дружба двух разных людей — драматурга и инженера, мечтателя и практика, земли и воздуха.

Позже, за чашкой чая, Григорий поведал о себе:

— Я учусь в Техническом училище. Нас уже начинают называть “бауманцами”, хоть официально так никто не говорит.

— И ты хочешь строить мосты?

— Нет. Я хочу строить крылья. Чтобы человек поднялся над страхом. Над войнами. Над границами.

С тех пор они спорили часто, но уважали друг друга безоговорочно.

Одному было важно звучание слова, другому — сила конструкции. Но оба верили, что мир меняется — когда кто-то поднимает голову и говорит: “Можно иначе.”

Однажды, в маленькой чайной на Сретенке, где пахло сушёной мятой и газетной бумагой, они сели за стол у окна. Студенты за соседним столиком обсуждали Чехова, кто-то спорил про Струве, за прилавком гремел самовар. Григорий и Виктор уже говорили не как случайные собеседники — как люди, которым интересно выслушать друг друга до конца.

— Ты всерьёз хочешь связать жизнь с театром? — спросил Григорий, отодвигая чашку.

— Не просто связать, — Виктор прищурился, глядя сквозь мутное стекло на улицу. — Я хочу поставить такую пьесу, чтобы на неё пришла вся Москва. Не только театралы — прачки, булочники, студенты, инженеры. Чтобы говорили о ней в очередях за керосином и в профессорских гостиных.

Он усмехнулся, будто хотел сгладить серьёзность слов.

— Чтобы влюблялись после финального акта. Влюблялись в жизнь. И чтобы хоть кто-то был понят, и вышел из зала с мыслью: "Я не один в этом жестоком, холодном мире".

— Сильно, и возможно — кивнул Григорий. — Но мне ближе не сцена, а небо.

Он немного помолчал.

— Я хочу построить самолёт. Не просто машину — крылья. Такие, чтобы человек мог подняться над собой. Над своим страхом. Над тем, что сдерживает и даёт полёт и освобождение.

— То есть — не убежать, а взлететь?

— Именно. Убегают — когда боятся. Летят — когда верят.

Они молчали с минуту. У каждого в голове была своя сцена. Свой чертёж.
Сквозь окно виделись разные бытовые картины: как бежит по мостовой мальчишка с газетой, как лошадь, впряжённая в телегу, цокает копытом по мокрой земле, а лужи отражают тучи на небе. Дождь шёл уже который день.

— Думаешь, получится? — тихо спросил Виктор.

— У нас? — Григорий усмехнулся. — Если не у нас — то у кого?

Так, в ту весеннюю пору, началась дружба двух мечтателей: одного — с чернильными пальцами, другого — с руками, пахнущими маслом и медью.

Они не клялись, не обещали.

Просто — запомнили друг друга на всю жизнь.

Глава 6. На стыке веков. Венчание Виктора и Анны

Москва, 1910–1915 гг.

Москва в начале нового десятилетия жила на грани звона и тишины.
На Никольской и Тверской кипела жизнь — дамы носили шляпки с вуалями, а у входа в кофейню стояли гимназисты с томиком Блока в кармане.
Но в тиши купеческих особняков, где шёлк шуршал тише молитвы, ещё царила старая Царская Россия.
Город словно не знал, чем он станет: Европой или Православным царством, лабораторией будущего или пьесой на закате. Он колебался, как человек у зеркала, не решаясь надеть форму и маску.

Виктор и Анна познакомились ранней весной 1914 года — на пробной репетиции небольшого спектакля, где он был автором, а она — приглашённой пианисткой.
Он был высок, задумчив, со взглядом поэта, она — светловолосая, сдержанная, но с ловкостью в пальцах, словно в её молчании жила музыка.
Они стали видеться всё чаще — сначала в театре, в книжных лавках, потом в доме Лазаревых, где Анна впервые услышала, как отец Виктора рассуждает о праве, а матушка играет Бетховена с дрожью в пальцах.
Анна явно почувствовала: здесь — её место.
Виктор же не спешил. Он долго ходил вокруг своих чувств, обдумывал их, вычитывал, словно каждое слово о любви — сцена в его пьесе. Но однажды, после спектакля, он сказал:
— Я хочу, чтобы ты играла в моей жизни, не только на сцене.
— А я давно играю, Виктор. Ты просто не слушал.
Они обвенчались осенью 1915 года — скромно, в храме на Остоженке. Без пышности, без оркестра. Только самые близкие, старинный хор и двое, смотрящие в одну сторону своего общего будущего.