Под охраной иллюзий

ОТ АВТОРА

Дорогой читатель!

Эта история родилась из личного опыта — не как хроника событий, а как эхо пережитой боли и обретённой силы. Главная героиня Ариана — собирательный образ, в котором многие узнают себя.

Знаю, что почти каждый сталкивался с абьюзом — в семье, отношениях, школе или на работе. С тем чувством, когда кажется, что выхода нет, а ты не принадлежишь самому себе. Я писала эту книгу как терапию: чтобы разложить по полочкам хаос мыслей, проговорить страхи, найти границу между чужим давлением и собственной волей.

Когда‑то я сама оказалась в темноте, из которой не видела выхода. Только благодаря специалисту смогла начать путь к себе. Он посоветовал мне писать — чтобы услышать собственный голос сквозь шум боли и сомнений.

Постепенно из разрозненных записей сложилась история. В какой‑то момент я открыла для себя дорамы — и была поражена тем, как в них показаны здоровые, бережные отношения. Там я впервые увидела, что любовь может быть не болью и борьбой, а опорой и теплом. Это вдохновило меня создать героя, который не спасает героиню, а помогает ей обнаружить собственную силу.

Это не сказка о спасителе. Это история о внутренней силе, о смелости сказать «нет», о шаге вперёд, когда, кажется, уже нет сил.

Но это ещё и история о неожиданной опоры. О том, что даже в самые мрачные времена можно встретить человека, который станет тихой гаванью. Любовь даёт силы продолжать путь, помогает увидеть в себе то, что было скрыто во тьме.

Надеюсь, эта история напомнит вам: вы не одиноки. Ваша боль — не приговор. Внутри вас уже есть всё необходимое, чтобы идти дальше.

Буду искренне рада, если вы поделитесь своими мыслями об этой истории — для меня важно знать, как она отозвалась в вашем сердце.

С теплом и верой в вас,

Тина Тенние

ПРОЛОГ

Ариана стояла на мосту — там, где город обрывался в ночь, а реальность растворялась в безумии. Ветхие перила едва выдерживали напор ветра, скрипели, будто предупреждали: «Уходи». Но она не уходила. Ветер рвал волосы, бил в лицо с такой силой, что слёзы мгновенно высыхали, оставляя на щеках солёные дорожки. Он то толкал её назад, к спасительному берегу, то словно подталкивал вперёд — в бездну. Ариана уже не различала, где кончается её воля и начинается слепая стихия.

Под ногами пульсировала бездна. Вода внизу казалась не просто чёрной — живой, дышащей, гипнотизирующей. Она манила, шептала, обещая вечную тишину, избавление от боли, от бесконечной борьбы. Волны тихо бились о сваи моста, словно отсчитывали последние мгновения её сопротивления.

Шесть лет Ариана училась выживать. Шесть долгих лет, похожих на бесконечный лабиринт без выхода. Она носила маску «всё в порядке» — безупречно отшлифованную, непроницаемую.

Её сознание плыло в вязком тумане, где реальность смешивалась с призрачными образами, а время то растягивалось в бесконечность, то сжималось в точку. Порой она забывала, какой сегодня день, где находится, зачем делает то, что делает. «Зачем я это делаю? Кто я на самом деле?» — эти вопросы вечно крутились в голове, но ответов не было. Они растворялись в хаосе мыслей, как капли дождя в реке.

Она тренировала голос, чтобы он не дрожал при разговоре. Тренировала взгляд, чтобы не выдавал ужаса, спрятанного глубоко внутри. Она убегала — от воспоминаний, от прикосновений, от собственных криков, запертых где‑то в тёмном углу души. Порой ей казалось, что она наблюдает за собой со стороны, будто её тело принадлежит кому‑то другому, а она — лишь случайный зритель в этом странном спектакле. «Это не я. Это кто‑то другой живёт моей жизнью», — думала она, глядя на свои руки, на отражение в зеркале, на девушку, которую не узнавала.

Но сегодня всё рухнуло. Стены, которые она так тщательно выстраивала, рассыпались в прах. В голове кружился калейдоскоп образов — рваных, ярких, болезненных, прорывающихся сквозь пелену постоянной сонливости и отстранённости. Они набрасывались на неё, как хищные птицы, не давая передышки.

Брат. Его глаза — два осколка льда, в которых не было ни капли тепла, ни капли человечности. Его голос, шипящий, как змея: «Ты моя. Только моя». Она помнила, как он смеялся, когда запирал её на чердаке, оставляя в темноте наедине с крысами и пауками. Помнила, как заставлял смотреть на то, чего нельзя видеть, — на сцены, от которых кровь стыла в жилах. Помнила, как оставлял одну в лесу, привязанную к дереву, под звёздами, которые казались не прекрасными, а равнодушными, холодными, безразличными к её крикам. «Почему никто не остановил его? Почему все молчали?» — этот вопрос жёг её изнутри, как раскалённый уголь.

Отец. Его взгляд — полный боли, но бездейственный, бессильный. Он подписал бумаги, отдал всё мачехе — ради «спасения», которое обернулось предательством. Каждый раз, когда брат издевался над ней, отец отворачивался, прятал глаза, словно не хотел видеть правду. Стал тенью. Призраком. «Он мог меня спасти? Или просто не хотел?» — эти мысли разъедали её душу, как кислота.

Тео. Его улыбка — тёплая, как солнечный свет, которого Ариана так давно не видела. Его руки, впервые не вызывавшие дрожи, не заставлявшие её сжиматься от страха. Его голос: «Я защищу тебя». Он видел в ней то, что она сама давно перестала видеть — силу, достоинство, красоту. Он говорил, что она достойна счастья, что её душа не сломана, а лишь спрятана за толстыми стенами боли. «Наконец‑то я почувствовала, что жива… Но слишком поздно», — подумала она, когда всё рухнуло.

А потом — кровь.

Она снова и снова видела её: алую, густую, растекающуюся по полу, пропитывающую белую футболку Тео, сверкающую на лезвии ножа, который брат выронил, когда вмешались охранники. Тео упал. Его глаза встретились с её глазами — и в них было столько боли, столько сожаления, столько невысказанных слов…

Он попытался что‑то сказать, губы дрогнули, и сквозь хрип прорвались едва слышные слова:

— Прости меня…

Ариана застыла. Эти слова обожгли сильнее, чем всё, что случилось до этого. Они проникли в самое сердце, разорвали последние нити надежды.

«И он тоже мёртв. Все мертвы. Ты одна. Навсегда», — прозвучал в голове ледяной голос брата, будто гвоздь, вбитый в крышку гроба.

Эти слова звенели в голове, как колокол, отсчитывающий последние секунды её существования. Мысли путались, реальность то появлялась, то исчезала, словно кадры порванной киноплёнки, мелькающие перед глазами. «Может, это всё сон? Может, я просто проснусь?» — цеплялась она за последнюю соломинку. Но пробуждения не было. Всё было слишком реальным, слишком болезненным, слишком окончательным.

Ариана не помнила, как пришла сюда. Не помнила, как шла по улицам, где каждый фонарь напоминал о редких мгновениях счастья — о танце. Танец был её спасением. В движении она могла быть собой, не притворяться, не прятаться. В танце забывала, кто она и что с ней сделали. Становилась свободной — хотя бы на несколько минут, хотя бы в воображаемом мире, где не было боли и страха.

Теперь даже танец казался чужим. Как будто это была не её жизнь, не её история, не её тело. «Где я? Кто я?» — вопросы без ответов, кружащиеся в пустоте.

Она стояла на краю, чувствуя, как тьма внутри становится сильнее, поглощает, растворяет, стирает её по кусочкам. Её тело будто налилось свинцом, каждое движение требовало невероятных усилий, а сознание плавало в густом мареве безразличия. «Больше нет сил. Больше нет смысла», — шептала она, чувствуя, как последние искры воли угасают.

«Ты ничто», — шипел голос брата, проникая в самые глубокие уголки души.

«Прости», — доносился приглушённый голос отца, словно из далёкого прошлого.

«Я люблю тебя», — пытался прорваться голос Тео, слабый, но настойчивый, как луч света в кромешной тьме.

Один шаг — и всё закончится. Больше не будет боли. Не будет страха. Не будет воспоминаний, терзающих её каждую ночь. «Только тишина. Наконец‑то тишина», — думала она, представляя, как всё исчезнет, как станет легко и спокойно.

ГЛАВА 1. «ГДЕ Я НЕ ЖЕРТВА»

Введение .

Темнота.

Не просто отсутствие света — густая, почти осязаемая тьма, словно кто‑то залил пространство вязким чёрным воском. Она облепляла кожу, проникала в ноздри, глушила звуки, превращая мир в безмолвную пустоту. Лишь изредка нарушал эту тишину скрип половиц — будто чьи‑то когти медленно ведут по дереву. А ещё запах… Сырость, гниль, сладковатая вонь чего‑то давно умершего, пропитавшая каждый сантиметр этого места.

Ари прижалась к стене. Та пульсировала под пальцами — холодная, шершавая, будто живая. Тринадцать лет она знала этот дом, изучила каждый его уголок, каждую трещину на стенах. Но сегодня он казался совершенно чужим — зловещим, враждебным, полным невысказанных угроз.

Дверь хлопнула. Два щелчка замка прозвучали как два выстрела в тишине. Мир мгновенно схлопнулся до четырёх стен, лишённых даже призрачного намёка на спасение. В этой замкнутой вселенной не было ничего, кроме страха — холодного, липкого, всепоглощающего.

— Ну что, Ари, — голос прорезал тьму, ледяной и режущий, словно осколок стекла, — пора узнать, каково это — быть по‑настоящему одинокой.

Она рванулась к двери, забила кулаками по твёрдому дереву, чувствуя, как ногти царапают поверхность:

— Открой! Пожалуйста!

Крик утонул в пустоте, словно его поглотила сама тьма. Ари заметалась по комнате, натыкаясь на призрачные очертания ящиков, цепляясь за торчащие гвозди. Кровь тёкла по рукам, оставляя тёплые капли на полу, но боль казалась далёкой, незначительной — всё заглушал этот невыносимый запах, проникающий в каждую клеточку тела.

В углу шуршали крысы. Не просто скреблись — будто переговаривались между собой на своём тайном языке. С потолка доносилось тиканье старых часов, но ритм был неправильным: то замедлялся до едва уловимого шёпота, то ускорялся, будто часы тоже… боялись.

Ари схватила воздух ртом, но он не наполнял лёгкие, а давил, словно мокрая ткань, прижатая к лицу.

— Я не могу дышать… Не могу…

Стены сдвигались ближе, будто сжимали пространство вокруг неё. Она ощущала их кожей — холодные, равнодушные, готовые сомкнуться и раздавить. В темноте не было ориентиров: ни трещин, ни бликов, ни даже намёка на выход. Только осязание — и оно обманывало, превращая реальность в кошмарный лабиринт.

Она опустилась на пол, обхватила колени, пытаясь укрыться от невидимой угрозы. В ушах стучало: тук‑тук, тук‑тук — монотонный ритм, напоминающий, что она ещё жива.

Где‑то за стеной проскрипела половица. Ари вздрогнула.

Он там. Слушает. Улыбается.

Время тянулось бесконечно. Десять минут? Час? День? Она потеряла счёт мгновениям, погружаясь в вязкую пелену ужаса.

Наконец она начала шептать — сначала бессвязно, потом чётче, словно выплетая из слов спасительный кокон:

— Это закончится. Это обязательно закончится. Я выберусь. Я смогу.

Слова звучали слабо, почти неузнаваемо, теряясь в темноте. Но она повторяла их, как заклинание. Как молитву. Как последний рубеж перед безумием, готовый рухнуть под натиском страха.

И тут — новый звук.

Не скрип. Не тиканье.

Тихий, ровный вдох — будто кто‑то стоял в темноте и дышал в такт её пульсу, сливаясь с биением сердца.

Ари замерла.

— Кто здесь?..

Ответа не было. Но она знала: в этой комнате они уже не вдвоём.

А потом — едва уловимое движение в углу. Что‑то скользнуло по полу, оставив влажный след, будто невидимая змея проползла мимо. Ари вжалась в стену, пытаясь слиться с ней, стать невидимой. Но тьма уже видела её — чувствовала её страх, впитывала его, как губка.

— Это… это просто крысы, — прошептала она, но голос дрогнул, выдавая ложь.

В ответ — снова этот вдох. Ближе. Намного ближе.

Её пальцы нащупали осколок стекла. Холодный, острый. Единственный шанс. Единственный щит.

— Я не сдамся, — выдохнула она, сжимая находку так, что острые края впились в кожу. — Не сдамся…

Тишина.

А затем — шёпот. Не брата. Не крыс. Другой.

— Ева…

Имя прозвучало так, словно его выдыхали из самой тьмы, растягивая каждый слог. Так, как его произносил только один человек — тот, кого она так отчаянно старалась сохранить в глубине свой души .

Сердце остановилось, будто время замерло в этой точке.

— Мама?.. — голос сорвался в беззвучный стон, застрявший в горле.

Но ответа не последовало. Только холод, который теперь проникал внутрь, пробираясь к костям, к памяти. К тому, что не могло быть правдой .

Часть 1. Игра в послушание.

Спортивный комплекс «Urban Climb & Dance» примостился на самой окраине города — словно забытый всеми островок движения и жизни. Длинное приземистое здание из серого кирпича с узкими, будто прищуренными окнами выглядело неприметно, почти скучно. Но для Ари это место было целым миром — миром, где она могла дышать свободно.

Внутри царил особый запах — сложный коктейль из резины тренировочных матов, терпкого аромата человеческого пота и резкого, почти медицинского запаха дезинфицирующего средства. Эти запахи смешивались в уникальную симфонию, которая для Арианы звучала как гимн свободе.

Жизнь в комплексе била ключом в разное время суток. По утрам здесь толпились подростки из секции скалолазания — шумные, энергичные, с рюкзаками, набитыми снаряжением. Днём зал заполняли мамы с малышами, пришедшими на детскую гимнастику — повсюду слышался детский смех, звонкие голоса и ободряющие реплики тренеров. По вечерам пространство превращалось в царство танца: пульсировал хип‑хоп, звучала зумба, а в дальнем зале мерцали огни pole dance.

Именно сюда Ари бежала после школы — как в убежище, как в храм, где её тело становилось языком, способным выразить то, для чего не хватало слов. Здесь её движения не оценивали сквозь призму чужих ожиданий, здесь она могла быть собой.

Тот день выдался особенно тяжёлым. Завершив последнее занятие с тренером по pole dance, Ари медленно стянула наколенники. Мышцы горели приятным, заслуженным огнём — сегодня они отрабатывали сложные переходы между элементами. Руки дрожали от напряжения, но внутри разливалось знакомое чувство триумфа: она смогла. Снова.

ГЛАВА 2. «УЗЛЫ ПРОШЛОГО»

Часть 1. Шахматная доска.

Аудитория лекционного зала в Peninsula College напоминала растревоженный улей. Металлический скрежет стульев, шёпот, нервные смешки сливались в единый гул, от которого у Арианы сводило зубы. Она медленно проскользнула на последнюю парту, механически прижимая к груди папку с конспектами. Пальцы дрожали, хотя Ари изо всех сил старалась не выдать своего состояния.

Она не поднимала глаз, но кожей ощущала липкие взгляды, скользящие по её спине. Шёпот расползался по рядам, словно ядовитый туман, окутывая её плотным кольцом. Каждый взгляд, каждое полуслышное слово казались ударом. «Они знают. Всё знают. И осуждают». Мысль пульсировала в висках, как назойливый ритм тяжёлой музыки.

Ари знала: стоит ей поднять голову — и насмешки обрушатся лавиной. Но хуже всего было осознание собственной беспомощности. Она словно оказалась в невидимой клетке, прутья которой никто, кроме неё, не видел.

Порт‑Анджелес… Тихий городок с серыми крышами, вечным туманом и видом на мрачный залив. Здесь никто ничего не забывает. И уж точно не прощает. Слухи о ней и её брате витали в кампусе, как призраки — неотвратимые, липкие, въедливые. Они оплетали её жизнь, как лианы, не давая дышать, проникая в каждую щель её повседневного существования.

— Ну надо же, мисс Совершенство пожаловала! — звонкий голос Челси резанул по ушам, словно скрежет металла по стеклу.

Челси стояла в центре аудитории, скрестив руки на груди, и явно наслаждалась ситуацией. Её глаза блестели азартом, как у хищницы, почуявшей кровь. Она неторопливо обвела взглядом собравшихся, словно королева, оценивающая своих подданных.

— Интересно, она вообще в курсе, что в нашем возрасте уже неприлично быть… особенной? — Челси сделала паузу, наслаждаясь эффектом. Смешки стали громче, кто‑то закатил глаза, демонстрируя скуку, но Ари знала: это не скука, а маска, скрывающая истинное отношение.

— О чём ты? — Мэдисон изобразила наивное недоумение, но её глаза искрились злорадством. Она стояла чуть позади Челси, как верный оруженосец при королеве, готовая подхватить любую реплику.

— Да о том, что наша Ари до сих пор… нетронутая! — Челси произнесла это слово с нарочитой медлительностью, растягивая гласные, и аудитория взорвалась смешками. — Представляете? Восемнадцать лет, а всё ещё как запечатанная шкатулка!

— Может, ждёт своего принца? — фыркнула Брианна, демонстративно поправляя волосы. Её голос звучал небрежно, но в глазах читалась зависть. — Или брата, который подберёт ей подходящего жениха?

Смех стал гуще, словно вязкая патока, заполняя пространство. Ари стиснула пальцы, впиваясь ногтями в ладонь до боли. «Больно? Отлично. Значит, я ещё жива». Любое неосторожное движение — и они набросятся, как голодные псы. Но она не могла позволить себе слабость. Не здесь. Не сейчас.

— Слушай, Ари, — Челси наклонилась вперёд, её голос звучал почти ласково, но от этой фальши у Ари сводило желудок. — Ты правда думаешь, что кто‑то всерьёз захочет с тобой общаться? С девушкой, которую брат охраняет как драгоценный трофей? Ты же даже улыбнуться парню не можешь без того, чтобы он не представил, как завтра к нему приходят «люди» твоего брата и вежливо объясняют, что к чему.

Челси сделала паузу, обводя взглядом аудиторию. Несколько человек переглянулись, кто‑то нервно засмеялся. Ари чувствовала, как воздух становится густым, почти осязаемым от напряжения. В каждом взгляде читалось негласное: «Мы знаем. Мы всё знаем».

— А может, она просто боится, что её маленький секрет выплывет наружу? — подхватила Мэдисон, её голос звучал почти сочувственно, но Ари знала цену этому «сочувствию». — Вдруг окажется, что её «невинность» — просто маска?

— Ой, да ладно вам, — махнула рукой Брианна, но в её глазах мелькнуло что‑то похожее на страх. — Она же без брата — ноль. Пустое место. Кукла, выставленная напоказ. А мы должны делать вид, будто она одна из нас?

На перемене Ариана застыла у окна, наблюдая за жизнью кампуса. Смех, бег, беззаботные разговоры… Её мир сжимался до трёх метров у подоконника — зоны отчуждения, куда никто не осмеливался ступить. Она смотрела на студентов, которые смеялись и болтали, и чувствовала себя инопланетянкой, случайно попавшей на чужую планету.

Город за окном казался соучастником её одиночества: серые крыши, мокрые от дождя тротуары, мрачные мачты кораблей в гавани. Всё шептало: «Ты здесь чужая. Ты не такая, как они». Ветер бросал в стекло холодные капли дождя, и Ари казалось, что это не дождь, а чьи‑то невидимые пальцы стучат по стеклу, напоминая о её изоляции.

— Слышала, её брат следит за каждым её шагом, — донёсся шёпот из‑за колонны. — Если кто‑то приблизится, он узнает первым. И тогда… сами понимаете.

— Вот именно! — подтвердила Челси, её голос звучал почти заговорщически. — Никто не рискнёт с ней дружить. Вдруг она нажалуется, а её брат решит, что мы её «испортили»?

— Да ладно, — усмехнулась Мэдисон, поправляя ремешок сумки. — Она просто привыкла, что за неё всё решают. Даже с кем дружить.

Ари закрыла глаза. Звуки сливались в какофонию, но слух предательски цеплялся за каждое слово. Оправдания? Бессмысленно. Любая попытка защититься будет воспринята как слабость. «Они хотят войны? Они её получат. Но по моим правилам».

В campus café она всегда садилась одна. В библиотеке выбирала самый дальний угол, где пыль на книгах казалась ей единственным собеседником. На лекциях занимала последние ряды, превращаясь в тень, которую никто не замечал. Она научилась существовать в вакууме: люди вокруг, но ни одного — по‑настоящему рядом. Но сегодня что‑то изменилось. Ари чувствовала это. Напряжение в воздухе стало почти осязаемым, словно перед грозой.

Однажды, ожидая кофе, Ариана замерла перед витриной кафе. Семья: мать, отец и двое детей. Они смеялись, делились кусочками пирога, толкались в шутливой возне. Отец поднял дочку на руки, и её визг счастья резанул по сердцу острой бритвой. Ари почувствовала, как к глазам подступают слёзы.