Под защитой монстра

√1 Железный порядок

Дым застилал всё, как грязный туман.

Он не плыл, он висел, плотный и сладковато-горький, въедаясь в шторы, в кожу, в лёгкие.

Бас бил в рёбра, сливаясь с гулом голосов, звоном бокалов, притворным смехом.

«Амнезия» работала в полную силу, выплёскивая на улицы Москвы свой шумный, дорогой хаос.

Хаос, который здесь, в угловой ложке на втором ярусе, останавливался, упираясь в непробиваемую стену молчания.

Артём Воронцов не смотрел на танцпол.

Он смотрел на лёд в своём бокале — один единственный кубик, идеальной формы, медленно тонущий в двадцатипятилетнем виски.

Взгляд его был пустым и в то же время невероятно тяжёлым.

Таким, от которого хочется отвести глаза, спрятаться.

Рядом, чуть поодаль, замерли двое.

Тихие, широкие в плечах, с лицами, которые ничего не выражали и помнили всё.

Они были частью пейзажа, его тенью. Тенью, которая могла в любой момент ожить.

— Ведёт, — один из них, Семён, наклонился, едва шевеля губами.

Артём не отреагировал. Только палец слегка постучал по хрусталю.

Тук. Тук. Ровно, как метроном.

По лестнице поднимался Костян.

Костя «Борзый».

Невысокий, жилистый, с быстрыми, хищными движениями. На нём был кричащий бархатный пиджак, но глаза, маленькие и острые, как гвозди, выдавали в нём не шута, а крысу. Опасную, заражённую крысу, которая решила, что может грызть чужой сыр.

За ним ковыляли двое верных шавок, стараясь выглядеть грозно. Получилось карикатурно.

— Воронцов! — Костян раскинул руки, улыбаясь во всю свою золотую коронку. — Живёшь, пацаны говорят, не тужишь! Место, я гляжу, взял не слабое. Панорамный вид на помойку.

Он плюхнулся в кресло напротив, не дожидаясь приглашения, и щёлкнул пальцами. Официант, бледный как полотно, тут же подскочил с бутылкой.

Артём поднял глаза.

Не на Костяна. На бутылку.

Дешёвый коньяк, который в «Амнезии» даже в уборных не держали.

— Вынеси, — тихо сказал Артём. Голос был ровным, без эмоций, как диктор, зачитывающий прогноз погоды. Официант замер, потом, поймав кивок Семёна, схватил бутылку и исчез.

Костянова улыбка сползла набок.

— Что, Артём, свой фуагра не предлагаешь? Чай, я не к тебе на фуршет пришёл.

— Ты пришёл, чтобы говорить, — отрезал Артём. Он сделал маленький глоток. Виски обжог горло, но лицо его не дрогнуло. — У тебя три минуты. Ты уже потратил тридцать секунд на хуйню.

Костян фыркнул, но в его глазах мелькнула старая, знакомая злоба.

Злоба шакала, которого не пускают к падали.

— Дело простое. Твой северный район. Там теперь мои ребята сидят. Три ларька, два склада. И, знаешь, народ доволен. Платят исправно. Так что давай без танцев с бубнами. Ты убираешь своих, мы делаем откат. Символический. Десять процентов. За… как бы это сказать… за спокойную старость.

Тишина вокруг стола стала звонкой. Гул клуба где-то далеко, за толстым стеклом.

Артём поставил бокал. Лёд глухо звякнул.

— Мои люди там были. Их избили. Одному сломали руку. Другому — челюсть.

— Неудачно упали! — Костян развёл руками, изображая искреннее недоумение. — На нашей скользкой улице. Сам понимаешь, зима, гололёд. Всякое бывает.

— Понимаю, — кивнул Артём. Он вытащил из внутреннего кармана пиджака тонкий серебряный футляр, достал сигарету. Семён чиркнул зажигалкой. Дым, смешиваясь с общим маревом, потянулся вверх ровной струйкой. — Я тоже думал о зиме. О гололёде. О том, как всё хрупко. Особенно — кости.

Он помолчал, давая словам впитаться.

— Десять процентов ты предлагаешь мне. Себе, я полагаю, оставляешь девяносто. Скажи, Костян, ты меня за дебила держишь? Или просто настолько обнаглел, что забыл, кто здесь хозяин?

«Борзый» наклонился вперёд, его лицо исказила гримаса.

— Хозяин? Хозяева меняются, Воронцов! Времена не те! Ты со своей пафосной тихой гнилой схемой — ты уже музейный экспонат! Мир на скорости, на дерзости! А ты сидишь тут, как паук в банке, и считаешь свои миллионы! Твои дни сочтены!

Артём слушал, не перебивая.

Смотрел на него, как энтомолог на редкое, ядовитое насекомое.

С интересом, но без страха. Потом медленно стряхнул пепел в пепельницу.

— Закончил? — спросил он вежливо.

Костян, запыхавшись, откинулся на спинку кресла.

— Да, блять, закончил! Жду ответа!

— Ответ уже дан, — сказал Артём. Он сделал последнюю затяжку и потушил сигарету, вдавливая её в хрусталь с почти хирургической точностью. — Мои люди вернутся в район сегодня ночью.

Твои ребята к утру либо уедут в больницу с понятными диагнозами, либо их найдут в сугробе.

Каждый твой ларёк, каждый склад, на который ты посмел положить глаз, сгорит.

До фундамента.

Ты заплатишь мне не десять процентов.

Ты вернёшь всю выручку за эти два месяца. С процентами.

Двукратными.

И сверху — компенсацию моим пострадавшим. Полмиллиона каждому.

Костян побледнел, потом побагровел.

— Ты… ты совсем, блять, с катушек съехал? Ты мне ультиматумы ставишь?! Да я тебя…

Он не договорил.

Семён и второй молчальник, которого все звали Громила, сделали полшага вперёд.

Всего полшага.

Но Костяновы телохранители, будто наткнувшись на невидимую стену, замерли на месте, осознавая абсолютную, подавляющую разницу в классе.

— Я не ставлю ультиматумы, — поправил его Артём, снова поднимая бокал. Его голос стал тише, холоднее. — Я сообщаю тебе условия твоего дальнейшего существования. Это не обсуждается. Это, железный порядок. Порядок, который я установил здесь. И который ты нарушил.

Он допил виски, поставил пустой бокал.

— У тебя есть до завтрашнего рассвета, чтобы выполнить первое условие: убрать своё дерьмо с моей территории. Деньги до конца недели. Если что-то пойдёт не так… — Артём впервые за весь разговор посмотрел на Костяна. Взгляд его был голым лезвием, лишённым даже намёка на человечность. —То мы продолжим этот разговор в другом месте. Где не будет ни тебя, ни музыки. Только гололёд. И хрупкие кости. Ясно?