Подарок для оборотня

ГЛАВА 1

– Лийка, пойдём гулять!– у окошка нарисовалась довольная физиономия Инки, моей соседки и подружки.

– Ин, я шью! – в подтверждение своих слов я сунула в окошко растянутое на пяльцах полотенце, которое мучила с самого утра. Пальцы были исколоты иголкой так, что я их уже почти не чувствовала. Никакие напёрстки не помогали. Но матушка настаивала на том, чтобы сегодняшний день я посвятила созданию своего приданого, так что деваться было некуда.

– Ну Лий, ну пойдем, а! Хочешь, я сама у тёти Уллы попрошу, а то мамка сказала, что только с тобой меня отпустит!

Я вздохнула. Вышивать я терпеть не могла, и сейчас, когда солнышко уже садилось и наступала вечерняя прохлада, гулять хотелось невозможно.

– Ну только если сама, – неуверенно протянула я, – но иди скорее, а то она скоро на дойку пойдёт!

– Ага, – радостно кивнула Инка и, взмахнув тощими косичками, опрометью бросилась к калитке, идущей в маленький огород.

Я с тоской посмотрела ей вслед. Соседка была младше на два года, и её ещё не заставляли день-деньской сидеть над вышивкой.

– Тётя Улла, – донеслось издалека, – а пустите Лийку гулять!

Ответа матери я не услышала, но судя по радостному:

– Ага, спасибо, тётя Улла, – меня отпустили.

– Лийка, – Инка кричала уже откуда-то из сеней, – бросай своё полотенце, тебя отпустили!

Но я и сама уже торопливо складывала, как назло, запутавшиеся нитки. Нужно успеть сбежать, пока маменька не передумала, а то она может ведь и другую работу задать!

Уже не надеясь распутать прокля́тые клубочки, я сунула их в полотенце, замотала в свёрток и спрятала тот подальше в сундук. Схватила частый гребень и начала переплетать косу. Инка скакала вокруг меня как кошка за солнечным зайчиком приговаривая:

– Вот это волосы! Вот это красота!

Толстая русая коса легла кольцом вокруг головы, и я быстренько натянула свой любимый синий сарафан. Тёмно-голубая ткань отлично шла мне, подчёркивая белизну кожи.

– Какая же ты краси-и-и-ивая, Лий, – завистливо протянула Инка, когда я подхватила синенькую же косынку и поспешно выбежала на крыльцо, – не удивительно, что сам сын старосты к тебе сватается!

В голосе девчонки явно слышалась зависть, а вот я от упоминания Финна как-то сникла. Он же тоже будет на гульбище, значит, придётся улыбаться ему и делать вид, что его взгляды мне нравятся. Брр! Финн был уже взрослым парнем: ему в этом году исполнилось девятнадцать, и по меркам селища он считался бы перестарком, если бы не был самым завидным женихом на несколько деревенек окрест. Отец его, герр Олаф был не только старостой, но и самым богатым человеком в окру́ге. Он держал единственную на реке мельницу и трактир на столичном тракте. Так что вместо того, чтобы жениться в семнадцать и привести в домработницу, Финн учился в городе и окончательно вернулся домой только этой весной. И сразу же положил на меня глаз. Я пыталась его сторониться, но гульбище у нас одно, поэтому приходилось или сидеть дома, или терпеть его взгляды: такие горячие и липкие, что уши от стыда гореть начинали, словно я перед ним была совсем голая. А вчера к нам герр Олаф приходил, и они с отцом о чём-то долго-долго беседовали и судя по тому, что сегодня матушка засадила меня за приданое – договорились.

Идти на гульбище резко расхотелось.

– Ин, я это, наверное, домой пойду, – сказала я, резко останавливаясь, – что-то расхотелось мне гулять!

– Ты чего? – подружка по инерции пробежала ещё несколько шагов вперёд и изумлённо обернулась, – там же все будут!– и видя, что я повернула к дому, заныла, – Ну Лиечка, ну миленькая, ну пойдём, пожалуйста! Меня же мамка только с тобой отпустила, а если узнает, что я одна была, хворостиной накажет и больше до самого Летнего дня на улицу не пустит!

До летнего дня было ещё больше трёх седмиц, и я сдалась, потому что мама у Инки и правда была женщиной суровой и вполне могла осуществить обещанное.

Мои опасения полностью оправдались: Финн присутствовал на поляне, где по вечерам собиралась сельская молодёжь, и был центром компании. Женатые парни и замужние девчонки на гульбище не ходили, так что он был здесь самым старшим, а следовательно, и авторитетным. Завидев меня, парень как-то нехорошо улыбнулся и позвал:

– Иди сюда, Лия! Я тут тебе местечко придержал, – и столкнул с бревна рядом с собой молоденького мальчишку.

Я остановилась. Сидеть так близко от Финна не хотелось, но если меня и вправду просватали, так осенью он меня женой возьмёт. И там не только сидеть, лежать рядом придётся! От таких мыслей заалели щёки, но я покорно подошла к парню и села рядом. Чтобы почти мгновенно гневно вскочить и, развернувшись, влепить ему пощёчину, потому что Фил ловко подхватил меня и пересадил к себе на колени, успев при этом огладить бёдра и задеть рукой грудь. Нравы у нас были строгие, и позволить такие вольности, означало прослыть по всей деревне гулящей девкой. Вот и не стерпела я, правда, почти сразу же об этом пожалев, потому что вскочивший с бревна парень был не просто зол, он был в ярости.

– Да ты что? – заорал Финн, хватая меня за плечи, – ополоумела? Я же жених твой, сговорённый! Муж будущий!

Меня затрясло. Финн был страшен и я сразу вспомнила, что после окручивания девица переходит в дом мужа, под власть мужа и тот волен распоряжаться ею по своему усмотрению. Даже убить, если заслужит! Правда, при этом приходилось возвращать родителям данное за неё приданое. А ещё мужчина мог взять вторую жену, если, конечно, он был в состоянии её обеспечить. Но семья Финна как раз в деньгах не нуждалась. А герр Олаф имел не только двух жён, но и молоденькую совсем служанку, привезённую прошлой зимой из города. На глазах вскипели злые слёзы, побежали по щекам горячими каплями, и я, рванувшись, кинулась прочь, подальше и от костра, и от смущённо молчащих подружек, и от не смеющих возразить своему предводителю парней!

Весь вечер я просидела под большой плакучей ракитницей на берегу ручейка. Идти домой, пока не стемнеет было нельзя, потому что Финн умудрился порвать мне рукав сарафана, и если я в таком виде покажусь в селище или попадусь на глаза родителям, не избежать мне порки. Какое-то время на лугу было тихо, потом снова зазвучали весёлые разговоры и смех, кто-то заиграл на дудочке и запел.

ГЛАВА 2

ГЛАВА 2

Домой я добежала быстро, не замечая ничего вокруг. Просочилась в свою комнату и упала на кровать. Меня трясло так, что стучали зубы и сердце билось не в груди, а где-то в горле. И даже когда дыхание успокоилось, трясти меня не перестало. Всю ночь я пролежала, не в силах закрыть глаза, потому что стоило прикрыть веки, как перед ними снова появлялась картина, увиденная под стеной сарая. А стоило мне услышать, что встал отец, как я подскочила, словно подброшенная, и кинулась к нему.

– Папочка! – я прильнула к нему и вцепилась побелевшими пальцами в отцовскую рубаху, – Папочка! Не отдавай меня Финну! Пожалуйста! Не отдавай! Он, он там у сарая с Илвой, он такое говори-и-ил!

Слова прервались, сменившись судорожными рыданиями, когда папины мозолистые руки осторожно обняли меня и начали гладить по голове и плечам утешая.

– Пойдём сядем, дочка, – пробасил отец, осторожно подталкивая меня к лавке у стены, – сядем, успокоимся, и ты мне всё расскажешь!

Руки дрожали, зубы стучали по глиняной кружке, наполненной горячим чаем. От моих рыданий проснулась и мама и сейчас, сунув мне в руки кипяток с заваренной там ромашкой и мелиссой, сидела напротив, смотря на меня встревоженными глазами.

Когда дрожь прошла, я поставила кружку на стол и опустила глаза. Рассказывать о том, что произошло вчера, было безумно стыдно, но и молчать я просто не могла. Родители молчали. Только папа становился всё мрачнее и его большие натруженные руки, лежащие на столе, сжимались в кулаки. Когда слова закончились, я, наконец, замолчала и виновато посмотрела на отца. Он был кузнецом, лучшим на этом участке тракта, и жили мы зажиточно, а с учётом того, что я была единственным и любимым ребёнком, то я искренне надеялась, что родители смогут отказаться от ненавистного мне брака.

– Вот что, дочка, ты давай, собери мне поесть, а потом делами своими занимайся, а я пойду со старостой погутарю.

Я радостно кивнула и кинулась собирать на стол. Настроение стремительно улучшалось.

Отец поел и, надев новую рубаху, ушёл с ограды. А я, обрадованная надеждой на избавление от Финна, побежала к колодцу поливать огород. Вернулся папа часа через два ещё более хмурый, чем утром, но когда я подбежала к нему с вопросами, ласково обнял и тихо, но уверенно пообещал:

– Не бойся дочка, не отдам я тебя за этого перестарка!

Несколько дней я летала как на крыльях, безумно радуясь избавлению от Финна, а потом к ограде прибежал соседский мальчишка Марк и пронзительно закричал, захлёбываясь в словах:

– Тётя Улла, тётя Улла! Там кузня горит!

Я летела к пылающей впереди кузне так, словно за спиной были крылья, хотя ещё с края деревни было понятно, что спешить уже некуда! Огонь пылал так, что красное зарево было видно издалека. Рядом суетились люди с вёдрами, но остановить и даже сбить огонь им не удавалось.

– Папочка! Папочка! Папочка! – шептала я, хватая воздух горящими лёгкими.

Возле самой кузни меня кто-то перехватил и закричал прямо в лицо:

– Стой, дура, сгоришь же! Ему уже не поможешь!

И этот крик словно выдернул из меня что-то, что до этого помогало держаться. Я сложилась вдвое и отчаянно безнадёжно завыла. Отец, мой дорогой, самый лучший, самый любимый на свете папа сгорел в своей кузне!

Похоронили его тем же вечером. У нас не было принято выжидать время после смерти так, как это делали в южных княжествах. Я шла за телегой, на которой стоял изготовленный на скорую руку закрытый гроб и не могла поверить, что это правда. Мой папа, всегда такой большой и надёжный просто не мог умереть, оставив нас с мамой одних на белом свете!

Слёзы застилали глаза, так что я периодически оступалась и кто-то, даже не знаю кто, поддерживал меня, не давая упасть. А потом мама, шедшая со мной рядом, увидела вырытую в земле могилу и закричала, хватаясь за меня так, что заломило плечи. И больше уже не отпускала. Ни когда папу опустили в его последнее прибежище, ни когда мужики начали забрасывать яму. Только вздрагивала, словно не комья земли ударяли о сырое дерево, а кто-то сек её по спине розгами.

Мы оставались на могиле до самой ночи, пока темнота не стала такой густой, что не видно было даже протянутой вперёд руки. И только тогда мама, словно очнувшись от тяжёлого кошмара, вздрогнула и хрипло сказала:

– Пойдём, дочка, дома коровы ещё не доены.

Спала я плохо, мне снилось что-то страшное, наступающее на меня со всех сторон и грозящее захватить и утянуть во мрак. Но ночь закончилась, а едва пропели первые петухи, как я вскочила, желая помочь мамочке с утренними делами по хозяйству, пока она отдыхает.

Я уже выходила из хлева, неся ведро с парным молоком, когда на крыльцо вышла мама. За эту ночь она словно высохла и постарела на десяток лет. От цветущей красавицы, вслед которой оборачивались двадцатилетние парни, не осталось и следа. Только русая коса, такая же густая, как и у меня, по-прежнему украшала её голову.

В руке мама держала походный узелок.

– Пойдём, дочка, – тихо сказала она, когда я подбежала, чтобы обнять, – проводишь меня до тракта. В город я поеду, к уряднику. Не сам ведь Митрий-то сгорел, помогли ему!

И она снова заплакала, на этот раз беззвучно, только текли по щекам слёзы, да мелко вздрагивали враз сгорбившиеся плечи.

Я поставила подойник в сени, чтобы молоко не скисло, и побежала за косынкой.

На тракте было оживлённо. Многие останавливались, смотрели на остатки сгоревшей кузницы, что-то обсуждали. Мама подошла к мужичкам, везущим на двух возах в город сено, и попросилась доехать с ними до города. Мужички согласились и платы взяли совсем немного, больше для виду, чтобы дурачками не посчитали.

– Я вернусь завтра, к вечеру, – шептала мне мама, пока один из извозчиков обустраивал ей место на возке, – пригляди за скотиной, да огород полей. Если что нужно будет, обращайся к Хелене, она мне как сестра, поможет. Ну всё, поехала я, доченька!

Увидев, что мужички уже собрались, она торопливо поцеловала меня и пошла к возку.

ГЛАВА 3

ГЛАВА 3

День я провела, бесцельно бродя по ограде. Скотина была напоена, накормлена, подоена и прибрана и не требовала больше моего внимания. Огород я полила, кажется, на три раза, на грядках закончились сорняки, а огород с репой и редькой был далеко, за деревней, и одна я не решилась туда пойти. А потом мой взгляд упал на качели, которые сделал мне папа лет в пять. Я подошла к ним, провела рукой по тёплому дереву, отполированному за много лет почти до блеска. Села на них, чуть оттолкнувшись ногой, и почувствовала, как враз снова запершило горло и почти мгновенно закончились силы, словно я вдруг поняла, что повседневные дела, такие привычные и обыденные не совершат чудо: не откроется с вечерней зорькой калитка, чтобы пропустить домой хозяина. И никогда уже больше не спрыгну я на лету с качелей, чтобы броситься в такие родные и сильные отцовские объятия.

Я уже уснула, когда в дверь кто-то громко постучал. «Мамочка вернулась, но почему так рано?»– думала я, мчась в одной ночной рубашке открывать. Отодвинула тяжёлый засов и распахнула дверь, желая поскорее впустить в дом свою родную, и застыла на пороге, потому что за дверью стоял Финн.

– Ты что тут делаешь? – я потянулась закрыть дверь, но он не дал. Шагнул вперёд, сокращая расстояние между нами до невозможного, и усмехнулся.

– Ну здравствуй, малышка, – прошипел он, делая ещё один шаг и заставляя меня выпустить дверь и отступить в сени.

– Как ты тут? Рада меня видеть?

– Не-ет, – я почувствовала, как упёрлась спиной в стену. Дальше бежать было некуда.

– Дура, ты, Лийка, – сообщил Финн, закрывая дверь и закладывая её на щеколду, – красивая, конечно, как цветок медуницы, но всё равно ду-у-ура!

Он наклонился ко мне, и я задохнулась от винного духа: Финн был сильно пьян. Меня затрясло. Я боялась пьяных с самого детства, когда сосед, хорошо посидев в трактире, возвращался домой и перепутал свой двор с нашим. В ту пору я была дома одна. Мама пошла искать завернувшую куда-то не туда тёлку, отец чинил ограду за пригоном. Поэтому, когда дверь распахнулась и в дом ввалился страшный небритый мужик и заорал на всю избу:

– Тейка, падла, иди сапоги отцу сымай! – я так и обмерла на лавке, где играла в свои тряпочные куколки. Даже пискнуть не смогла. Когда в дом влетел отец, услышавший подозрительный шум, сосед уже шёл на меня, замахиваясь грязным сапогом. Тогда он улетел с высоких ступенек крыльца вслед за обувью. И, кажется, даже что-то сломал и долго потом обижался на отца за грубость. Не знаю. Я тогда не говорила больше недели и несколько месяцев спала в родительской кровати, вздрагивая от любого шума.

– Боишься меня, Лийка? – спросил Финн и ухватил меня за подбородок, заставляя поднять голову, – зря боишься, я ведь тебя любил, первой женой взять хотел!

Он наклонился и втянул воздух возле моей шеи. Вторая рука легла на бедро, прижимая меня уже окончательно. И тут я поняла, что стою почти раздетая в закрытых сенях со взрослым парнем. И дома никого нет. Никого, кто мог бы прийти мне на помощь!

Я забилась, стараясь оттолкнуть от себя мужское тело, но Финн только ловко перехватил мои руки и завёл их за голову, легко удерживая одной рукой и теперь прижимаясь ко мне совсем уж бесстыдно.

Я попыталась пнуть его в колено, но только больно ударила босую ногу, парень же воспользовался моей ошибкой и нагло вломился между моими бёдрами, подхватывая мою ногу под колено и не давая её опустить.

Я забилась совсем уж отчаянно, чувствуя через тонкую ткань сильное мужское тело. Финн поудобнее перехватил мне руки и попытался поцеловать. От ощущения близости его пахнущих вином губ, меня замутило и я укусила его что было силы, а когда парень с ругательством отодвинулся, ещё и боднула в лицо. Финн отскочил, вытирая рукавом пошедшую носом кровь, а я, почуяв свободу, ласточкой метнулась к двери в избу и захлопнула её, прежде чем он успел последовать за мной. На домашней двери у нас тоже стоял засов.

– Открывай, – на дверь обрушился сильный удар, но она даже не шелохнулась, папа был отличным мастером, – открывай, я сказал, Лийка!

Парень бесился в сенях, пытаясь добраться до внезапно ускользнувшей добычи, а я сидела у порога, не в силах заставить себя подняться и уйти в комнату.

– Всё равно моей, будешь! – кричал он, обрушивая на дверь очередной удар, – только первой женой я тебя уже не возьму, и не надейся! Второй пойдёшь! А не пойдёшь, так мать за косы проволочёт, да сама мне отдаст! Некуда вам теперь деваться! И участок у тракта моим будет! Ещё и уговаривать будете, чтоб взять согласился! А была бы поумнее, да не взбрыкнула, так и отец твой живой был бы! Дура! Какого кузнеца пришлось из-за тебя извести!

Финн ещё что-то кричал, но я уже не слушала. Поднялась и словно слепая, натыкаясь на стены, пошла к себе. Я думала, догадывалась, что кузню подожгли по приказу старосты, недовольному перспективой потери лакомого участка, так почему же сейчас мне так больно? Почему грудь жжёт, словно на неё плеснули кипятка и нечем дышать? А по щекам, не переставая, бежит что-то горячее и горько-горько-соленое...

Проснулась я оттого, что в окошко кто-то настойчиво стучал. С трудом оторвала от подушки тяжёлую голову и в ужасе вскочила, вспомнив, что произошло вчера. Герр Олаф! Это он! Это он виноват в смерти папы! В окно снова кто-то настойчиво постучал. Я выглянула и увидела тётку Хелену, уже занёсшую руку для нового стука.

– Ну слава Великому, – проворчала она, увидев меня, – а то я уже испужалась! Время к обеду, тебя не видать, коровы в хлеву мычат не доёные, в сенях дверь нараспашку! Ужо подумала, что случилось чего!

– Нет, тётя Хельга, – пробормотала я, не зная, куда кидаться, за подойником и в хлев или сначала хоть сарафан натянуть, – это я просто проспала! Я сейчас! Быстренько!

– Да шо, я не понимаю что ль? – удивилась соседка, облегчённо кивая, – столько переживаний-то да всё заодно! Давай, девка, ведро, подою тебе коров, пока ты себя в порядок приведёшь! Глазищи вон краснючие, поди опять полночи ревела, только к утру уснула!