Подмена

Глава 1. Леди Элинор.

Лондон, 1348 год. От летнего зноя камень плавился, а воздух стал тягучим, как патока.

Беспощадное солнце выжигало земли Лондона. Торговцы жались в тени собственных лотков, подворотни соборов манили прохладой, но в такую духоту ни один уважающий себя лорд не высунул бы носа из своего каменного особняка. Только подмастерья да грузчики с пристаней, обливаясь потом, таскали по тавернам и игорным домам бочонки с разбавленным элем, надеясь, что измученные жарой горожане расщедрятся на пенни.

На восточной окраине Сити, там, где вонь кожевенных мастерских не перебивала ароматы садов, возвышался новый особняк. Резная дубовая дверь, герб над притолокой, выложенный свежей позолотой, и тишина. Та тишина, что бывает только в домах, где случилось большое горе или великое преступление.

В самой дальней комнате, у стены, где даже в полдень царил сырой полумрак, сидели трое. Две молоденькие служанки в чепцах и дородная экономка. Они лениво лузгали орехи, запивая кислым сидром, и перешёптывались, не опасаясь, что их услышат.

— Этот запах... лаванда уже не помогает, — поморщилась одна из девушек, косясь на затворённую дверь спальни. — Когда же всему этому придёт конец?

— Цыц, глупая, — оборвала её экономка, но беззлобно. — Хозяин услышит — шкуру спустит.

— Хозяин? — фыркнула служанка. — Да он уже три месяца на эту половину не заглядывал. После того, что случилось... — она понизила голос до шёпота: — Говорят, если бы не его милосердие, её бы давно с позором прогнали. А она тут лежит, тянет из него жилы.

— А по мне, так жалко её, — вздохнула вторая, помоложе. — Такая красавица, умница, из хорошей семьи... И надо же было такому случиться.

Слова служанок, как холодная вода, сочились сквозь дубовые доски, достигая ушей той, что лежала внутри.

Элинор де Бург не спала. Она лежала навзничь на слишком мягкой перине, и давно высохшие дорожки от слёз всё ещё стягивали кожу на висках. Болезнь иссушила её, но не сделала уродливой. Напротив, эта хрупкая бледность придавала её красоте какую-то обречённую, трагическую остроту.

Она всегда была красива. Слишком красива для дочери рыцаря из Норфолка. Говорили, в день её венчания с Уильямом Шеппертоном, подающим надежды клерком из Линкольнс-Инн, даже нищие на паперти замолкали, глядя, как она выходит из собора Святого Павла. Её отец, сэр Ричард де Бург, тогда сказал: "Она слишком хороша для простого законника. Боюсь, Уильям не сумеет её уберечь".

Уильям Шеппертон был её мужем.

До того, как получить место королевского писца и этот особняк, он был всего лишь сыном лондонского суконщика. Четыре года назад, когда умерла его тётка, он ездил в Норфолк улаживать дела и встретил там Элинор. Дочь обедневшего рыцаря, но с безупречной родословной, умная, начитанная... Он влюбился. Она ответила взаимностью, хотя отец и предупреждал: в Лондоне свои законы.

Но она вышла за него. Терпела придирки его матери, суровой купчихи, мирилась с теснотой и духотой города. А он был нежен и внимателен, и ради этого она была готова на всё.

Год назад Уильям получил долгожданную должность в Суде королевской скамьи. Король лично подписал его патент. А в сентябре Элинор поняла, что ждёт ребёнка. Это был триумф. Его мать, старая миссис Шеппертон, устроила большой приём, чтобы отпраздновать и день рождения, и это известие. В их дом на один вечер хлынула знать.

Тот вечер стал её личным адом.

Она помнила только, что выпила кубок подогретого вина с пряностями. А потом — темнота. Очнулась она от криков. В её постели, рядом с ней, был совершенно чужой мужчина, молодой, пьяный в стельку оруженосец из свиты какой-то графини. А в дверях стояла свекровь с толпой разряженных гостей.

Стыд был таким всепоглощающим, что она думала — умрёт на месте. Но она не умерла. Она пыталась объяснить, кричала, что её подставили, но слова тонули в ядовитых шёпотах и брезгливых усмешках.

Развода не последовало. Уильям, к удивлению многих, не выгнал её. Но от потрясения она потеряла ребёнка. А вскоре пришла весть, что её младший брат, Томас, рванувший в Лондон, чтобы защитить честь сестры, был убит на большой дороге близ Грейвзенда. Грабители. Тело нашли в Темзе.

Узнав об этом, она чуть не сошла с ума. Тайком, купив стражников, она опознала брата и похоронила его на церковном дворе. И слегла. Три месяца — долгих три месяца — Уильям не появлялся на её половине.

Она лежала и думала. Сначала — что он обижен. Потом, собирая обрывки слуг, как мозаику, она начала понимать страшное. Истина была горше самой лжи.

Элинор с трудом села. Лекарство, стоящее у кровати, уже остыло, горько пахло опием и шафраном. Она взяла чашу и вылила тёмную жидкость в горшок с увядшей геранью на подоконнике. Цветок давно засох, превратившись в жалкий скелетик.

Дверь со скрипом отворилась.

Солнечный свет резанул по глазам, и в его потоке Элинор увидела край роскошного, шитого золотом платья.

Молодая женщина вошла, не спрашивая позволения. Высокий лоб, тонкие брови, надменный изгиб губ. Её взгляд упал на пустую чашу, и на лице расцвела понимающая, почти ласковая улыбка.

— Вот оно что, — произнесла гостья на чистейшем французском, языке знати.

Элинор не шелохнулась, лишь поставила чашу на столик. Две дюжие служанки бесшумно закрыли за собой дверь. Даже цикады за окном, казалось, притихли в зловещем предчувствии.

Элинор сказала ровно:

— Леди Изабелла.

Изабелла де Варенн, дочь графа Суррейского, улыбнулась ещё шире. Жемчуг в её волосах стоил больше, чем весь этот дом вместе взятый. Королевская родня всегда пользовалась лучшим. Они купались в роскоши, не зная нужды, имея всё, что другие не могли и вообразить. И всё равно им было мало.

— Ты не удивлена, — заметила леди Изабелла с живым любопытством. — Неужели Уильям тебе всё рассказал?

Уильям. Она назвала его так интимно, по имени. Горечь обожгла горло Элинор, едва не вырвавшись наружу с кашлем. Она сглотнула и тихо ответила:

Глава 2. Леди Элизабет.

Ветер гнал тяжёлые тучи, и ставни на окнах жалобно скрежетали, точно оплакивая кого-то. Долгожданный дождь. Служанка поспешила закрыть их поплотнее, но в комнате всё равно стояла сырая прохлада, которую не могли разогнать даже два огромных камина, пылающих с утра.

Леди Маргарет, вторая супруга графа Уэссекского, сидела у стола в глубоком кресле, обитом бархатом. Одной рукой она лениво подпирала подбородок, другой перелистывала счета по поместью. Рядом с ней, пристроившись на низкой скамеечке, её дочь, леди Сесилия, уплетала засахаренные фрукты и пролистывала приглашения, громоздившиеся на столике целой горой.

— Что за ливень… — протянула Сесилия, косясь на тёмное окно. — Хоть бы к вечеру перестало.

— Меньше ешь сладкого, — не поднимая глаз, заметила леди Маргарет. — Когда вечером вернётся отец, опять за ужин не сядешь. — И добавила, обращаясь к служанке: — Марта, убери эти фрукты. И принеси горячего медовый напиток.

Сесилия надулась, но спорить не посмела. Марта взяла поднос и уже направилась к двери, когда в гостиную без доклада вошла пожилая экономка, одетая в строгое тёмное платье. Вид у неё был озабоченный. Леди Маргарет поняла — случилось что-то важное.

Марта замедлила шаг у двери, но не ушла сразу, задержавшись в тени портьеры.

— …Говорят, совсем плоха, — донёсся до неё приглушённый голос экономки. — Узнала о помолвке и пошла к настоятельнице скандалить. У неё и так здоровье было слабое, а теперь и вовсе слегла…

— Врач говорит, не дотянет до осени, — продолжала экономка. — Нам сообщить милорду?

Повисла короткая пауза. Затем раздался ровный, спокойный голос леди Маргарет:

— Милорд занят делами графства. Не стоит беспокоить его по пустякам. Как освободится — я сама скажу.

— И чего с ней возиться? — вмешался капризный голосок Сесилии. — Туда же, свататься к благородному лорду! Хватает наглости.

— Довольно, — оборвала её мать. — Лучше скажи… Я слышала, жена нового королевского судьи, та, что из Норфолка, на днях скончалась. Говорят, от горячки. Такая молоденькая… Завтра надо будет послать кого-нибудь с соболезнованиями в дом Шеппертонов. Печальная история.

Марта выскользнула за дверь, унося поднос. Печальная история — это точно. Она знала, о ком шла речь там, в гостиной. «Та, что не дотянет до осени» — это была леди Элизабет, старшая дочь графа Уэссекского от первого брака. Пять лет назад, после какой-то ссоры (Марта точно не знала, какой именно, но поговаривали, что девушка дерзко ответила мачехе), её отправили в женский монастырь Святой Клары под предлогом «обучения добродетели». С тех пор о ней словно забыли. Леди Маргарет заправляла всем в Уэссек-хаусе, а единственной дочерью графа считалась Сесилия.

Законная дочь, дочь первой графини, умирала где-то в сырой келье, и никто в доме не проронил о ней ни слезинки. А если бы и проронили — ничего бы не изменилось.

Марта вздохнула и пошла на кухню готовить напитки. Так уж устроен мир: когда человек уходит, память о нём остывает быстрее, чем кипяток в чайнике.

***

Монастырь Святой Клары стоял на обрывистом берегу, где северный ветер гулял без помех. Женская обитель, прилепившаяся к скале чуть поодаль, всегда оставалась пустынной и тихой. Сюда ссылали провинившихся дочерей благородных семейств — тех, о ком предпочитали забыть.

После ночного ливня каменные стены промёрзли насквозь. В каморке возле дровяного сарая, куда редко заглядывало солнце, не умолкал тихий плач.

— Леди… леди, что же нам теперь делать…

Элинор де Бург, та, что была когда-то Элинор, а потом умерла от шёлка на шее, с трудом разлепила веки. Голова гудела, тело было тяжёлым и чужим. Она попыталась пошевелиться и поняла: дело не в теле — одеяло, укрывавшее её, было сырым и набрякшим от влаги, как свинцовый лист. Она скинула его, жадно глотнула холодный воздух и села.

Рядом тут же замолкли всхлипы. Тусклый огарок свечи выхватил из темноты чьё-то лицо — молоденькая девушка, лет шестнадцати, с опухшими от слёз глазами. Она смотрела на Элинор с надеждой и страхом.

— Миледи! Вы очнулись!

Миледи? Элинор уставилась на неё. Девушка была одета в грубое шерстяное платье не по размеру, ни ленточки, ни брошки. Кто она? Служанка? Но даже у беднейших служанок в доме отца был приличный вид. А эта…

— Кто ты? — спросила Элинор и тут же вздрогнула: голос был не её. Тонкий, юный, с мягкими нотками.

Девушка испуганно заморгала:

— Миледи, это я, Бет! Неужто вы меня не узнаёте?

Бет? Элинор лихорадочно перебирала в памяти. Никакой Бет она не знала. Её горничных звали иначе, и после того кошмарного дня мать Шеппертона хотела их запороть до смерти, но Элинор упросила отпустить их. Потом её окружили другие служанки — шпионки леди Изабеллы.

Леди Изабелла! Элинор зажмурилась, и перед глазами встало другое лицо — надменное, с торжествующей улыбкой, и белый шёлк, сдавивший горло. Её убили. Она точно умерла. Тогда как… Кто её спас?

Или не спас? Или это…

Элинор открыла глаза и уставилась на плачущую девушку.

— Кто я? — спросила она чужим голосом.

Бет замерла.

— Кто я? — повторила Элинор.

Бет подумала, что госпожа бредит от слабости, и торопливо зашептала:

— Вы леди Элизабет, старшая дочь его светлости графа Уэссекского. Законная дочь, миледи! — Она сжала руки Элинор. — Ваша матушка, покойная графиня, была из рода Фитц-Аланов. Вы — истинная наследница Уэссекса!

Элизабет. Дочь графа Уэссекского. Сослана в монастырь. Забыта всеми.

Элинор (или та, что была Элинор) перевела взгляд на свои руки, высунувшиеся из рукава грязной сорочки. Тонкие, белые, с обломанными ногтями — совсем юные руки. Она провела языком по зубам — зубы были целы, но мельче, чем её собственные. Она поднесла руку к лицу, коснулась щеки: гладкая, молодая кожа.

Выходит, она не просто выжила. Она стала другой.

— Ваш брак, миледи, — всхлипывала Бет, не замечая её оцепенения. — Этот союз с молодым графом Кентским — его обещали вам, ещё когда матушка ваша была жива. А теперь леди Маргарет и её дочка… они всё перехватили! Миледи, я знаю, как вам горько, но вы не должны отчаиваться! Ваш батюшка, может, и не ведает, что здесь творится. А если бы покойная графиня увидела вас…

Глава 3. Монастырь

После ночного ливня утро выдалось ясным, но постель в келье промокла насквозь. Бет выволокла тюфяк во дворик — сушить под скудным солнцем, а Элизабет осталась в комнате. На столе перед ней лежала стопка грубой холстины: задание от монахинь. Нужно было сшить пятьдесят пар подошв, чтобы заработать горсть медяков. На горе эти гроши ничего не стоили — спуститься в город всё равно не разрешали. Оставалось только ждать, когда раз в месяц поднимется торговец, чтобы купить у него хоть немного сладостей.

Это было единственным лакомством, которое они с Бет могли себе позволить.

Элизабет выглянула в оконце. Бет возилась во дворике, развешивая мокрое тряпьё на верёвке. Мимо, даже не взглянув в их сторону, прошли две монахини в серых рясах. Сёстры из обители Святой Клары не жаловали ссыльную дочь графа. Когда пять лет назад Элизабет отправили сюда «исправлять нрав», с ней позволили оставить только одну служанку — Бет, которую ещё покойная графиня приставила к дочери. С тех пор они были предоставлены сами себе.

Бет, хоть и была молода, характер имела бойкий. Проводив монахинь взглядом, она сплюнула и прошептала:

— Бессердечные карги!

Элизабет знала: Бет злится из-за того, что утром им опять не дали сухой соломы для тюфяка. Она невольно улыбнулась.

«Хозяйка и служанка — одного поля ягоды», — подумала Элизабет. За пять лет заточения Бет не растеряла запала. Наверное, и прежняя леди Элизабет была такой же — горячей, несдержанной. Иначе с чего бы ей в ярости броситься на мачеху, да так, что та потеряла ребёнка? Или, может быть, всё было не так?

Элизабет вспомнила обрывки рассказов Бет. Сама Элизабет всегда отрицала, что толкала леди Маргарет. Но кто теперь разберёт? Правда никого не интересовала. Важно было другое.

Бет закончила с тюфяком и вернулась в келью. Она села рядом с Элизабет и, боясь оставить госпожу одну (после того, как та пыталась утопиться в пруду), взялась за шитьё подошв. Элизабет взглянула на её исколотые пальцы, молча выхватила грубую холстину и отбросила в сторону.

— Брось, — сказала она.

— Но, миледи, — удивилась Бет. — Через три дня торговец приедет. Вы же хотели сладких тянучек?

Элизабет покачала головой и спросила в ответ:

— Ты хочешь всю жизнь просидеть здесь, дожидаясь, когда какой-то разносчик привезёт леденцы?

— Нет, конечно, — вздохнула Бет. — Но мы не можем уйти. Мы же писали его светлости, и старой леди, вашей бабке… Ни ответа, ни привета. — Голос её дрогнул. — Неужели они забыли нас?

Элизабет промолчала. Письма наверняка перехватывали. Каждый их шаг здесь отслеживался. Когда провинившуюся дочь отправляют в семейный монастырь, обычно платят настоятельнице, чтобы та не слишком притесняла девушку. Но здесь, в обители Святой Клары, им, напротив, создавали невыносимые условия. Даже когда Элизабет заболела, врача не позвали. Слишком явно всё было подстроено.

Кем? Догадаться нетрудно. Леди Маргарет, мачеха, не могла простить падчерице того, что та якобы стала причиной выкидыша. А возможно, и не было никакого выкидыша, а была лишь хорошо разыгранная сцена, чтобы навсегда убрать соперницу. И теперь, когда жениха Элизабет — молодого графа Кентского — благополучно перехватила Сесилия, законная дочь графа стала совсем никому не нужна. Никто и не хватится, если она умрёт здесь от лихорадки или «несчастного случая».

Вопрос: почему леди Маргарет до сих пор не приказала убить её окончательно? Наверное, потому, что Элизабет всё же дочь графа, и слишком явная смерть могла вызвать ненужные толки. Или граф, отец, ещё сохранял остатки совести? А может, у мачехи были другие планы.

Элизабет горько усмехнулась. История повторялась. Её саму, Элинор де Бург, убили, потому что она мешала честолюбивой леди Изабелле. А здесь другая девушка, Элизабет, тоже стала жертвой чужой алчности. Их объединяло одно — они были разменной монетой в чужой игре.

Взгляд Элизабет упал на стельку, которую шила Бет. Стежки были мелкими, ровными — служанка была искусной мастерицей.

Надо выбираться отсюда. Во что бы то ни стало.

Элинор (теперь Элизабет) вспомнила свою прошлую жизнь. Там, в Лондоне, её убийцы, наверное, уже празднуют победу. Уильям Шеппертон, наверняка, женится на леди Изабелле. А её брат Томас, и отец, сэр Ричард… они мертвы. Она должна вернуться. Не только чтобы мстить — сначала похоронить отца, найти его могилу. Узнать правду о смерти брата. Но для этого нужно выбраться из этой каменной ловушки.

Но как? Здесь, в Англии, никто не помнит о леди Элизабет. Человека, о котором забыли, не станут искать. Значит, надо заставить о себе вспомнить.

Элизабет вдруг улыбнулась.

Бет испуганно посмотрела на неё. Впервые за последние дни госпожа улыбалась не холодно и не горько, а по-настоящему светло и даже лукаво. Улыбка озарила её бледное, осунувшееся лицо, сделав его почти прекрасным.

— Бет, — спросила Элизабет, — ты говорила, что торговец приходит десятого числа каждого месяца?

— Да, — ответила Бет. — Старый Гэб. Он всегда в полдень поднимается к аббатству. Мы с ним договорились: если будут у него хорошие пирожки или конфеты, он сперва к нам заходит, даёт выбрать.

— У него много сладостей? — поинтересовалась Элизабет.

Глава 4. Торговец

Минуло ещё десять дней.

Элизабет, к удивлению Бет, довольно быстро свыклась с суровой монастырской жизнью. Бесконечная работа, скудная еда, сырая постель и постоянные уколы от монахинь — всё это она принимала с удивительным спокойствием. Возможно, именно это непривычное смирение и заставило настоятельницу, мать Клариссу, впервые за многие годы нанести визит в их убогую келью.

Мать Кларисса была женщиной лет тридцати, с точеной фигурой и бледным, точно фарфоровым, лицом. Говорили, что в миру она была женой какого-то баронета и постриглась в монахини после его смерти. Элизабет разругалась с настоятельницей из-за того, что ту известили о помолвке её жениха с Сесилией, а она сама услышала чьи-то сплетни по этому поводу. Тогда дело чуть не дошло до драки.

Сейчас мать Кларисса вошла, окинула Элизабет долгим изучающим взглядом, пробормотала несколько дежурных фраз о том, что рада видеть её в добром здравии, и так же бесшумно удалилась, не оставив даже куска хлеба.

Бет, едва за настоятельницей закрылась дверь, вскочила и погрозила кулаком в сторону коридора:

— Ах ты скупердяйка старая!

Элизабет усмехнулась:

— Она не старая. Ей от силы тридцать.

— Какая разница? — фыркнула Бет. — Она монахиня! Что ей делать с этой красотой? Всю жизнь просидеть с чётками? Мясо ей нельзя, нарядные платья нельзя... А ведёт себя так, будто она королева!

— Не знаю, ест ли она мясо, — задумчиво протянула Элизабет, — но уж точно ест лучше нас. И платье у неё хоть и ряса, да сукно добротное не то, что наше тряпьё.

— Вот злюка! — Бет аж подпрыгнула от возмущения.

— И это не всё, — продолжала Элизабет. — На ней нет украшений, зато пудра от лондонского парфюмера, румяна в серебряной коробочке из лавки на Стрэнде и масло для волос с запахом фиалок.

Бет открыла рот. Помолчав, она выпалила:

— Это... это же какие деньжищи! — А потом вдруг насторожилась, прищурилась и уставилась на Элизабет: — А откуда вы всё это знаете, миледи?

Элизабет указала на свой нос:

— Учуяла.

— Нюх у вас, конечно, тонкий, — не унималась Бет. — Но как вы узнали, что пудра именно от того парфюмера, а румяна из той лавки? Вы же шесть лет не покидали монастырь!

Элизабет улыбнулась про себя. Конечно, она знала. Когда она была Элинор де Бург, женой столичного клерка, ей приходилось изучать все эти уловки, чтобы не ударить в грязь лицом перед чопорными лондонскими дамами. Свекровь и золовка считали её провинциалкой, и она выучила назубок все модные лавки, все сорта пудры и помады, лишь бы заслужить их одобрение.

— Я их просто узнаю, — ответила она уклончиво. — Видимо, память у меня хорошая.

Бет наморщила лоб, но, кажется, нашла объяснение:

— А, ну да! Когда вы ещё жили в Уэссекс-хаусе, вы, верно, каждый день этим пользовались. Оттуда и память.

Элизабет не стала разубеждать её.

— Бет, — спросила она вдруг, — ты хочешь вернуться в Лондон?

Бет замерла. Потом часто-часто замотала головой:

— Нет! Ни за что! Я хочу быть только с вами, миледи. Куда вы, туда и я.

Элизабет мягко улыбнулась:

— Ничего. Скоро мы туда вернёмся.

Бет хотела что-то спросить, но снаружи донёсся чей-то голос, распевающий уличную песенку. Бет навострила уши, а потом подпрыгнула от радости:

— Миледи! Старый Гэб пришёл! Торговец! Нынче он раньше обычного!

Элизабет выглянула в окошко и кивнула:

— Тогда собирай все наши медяки. Пойдём купим сладостей.

— Все? — Бет округлила глаза.

— Все до единого.

Бет заметалась по келье, выгребла из тайников все монеты, завязала их в узелок и, прижимая его к груди, повела Элизабет к воротам обители.

Монастырь Святой Клары стоял на отшибе. До аббатства, куда стекались паломники, было далеко, и торговцы редко забирались в такую глушь. Старый Гэб приходил только потому, что жил у подножия холма, и раз в месяц, когда в аббатстве было много народу, поднимался повыше, чтобы продать свой товар — ленты, дешёвые украшения, сласти и сдобу.

У ворот их уже ждал невысокий коренастый мужчина в поношенной куртке и широкополой шляпе, с двумя большими коробами за спиной. Это и был старый Гэб.

Элизабет, увидев его, на миг замерла. Перед глазами вдруг встала другая картина: маленький провинциальный городок, где её отец служил мировым судьёй, они с братом Томасом бегут к рыночной площади, где пару раз в месяц появляется разносчик с игрушками и леденцами. Тогда жизнь была трудной, но счастливой. Потом Томас погиб, отца убили горем, а её саму задушили шёлковым шнурком...

Элизабет тряхнула головой, отгоняя видения.

Гэб, увидев девушек, расплылся в улыбке:

— А, мисс Бет! Выросла-то как! А это, стало быть, ваша госпожа? — Он поклонился Элизабет.

Бет просияла и повернулась к Элизабет: