Подменыш

Мисс Кассандра сочла шляпку неприличной, а мисс Миранда — восхитительной.

Казалось бы, одно это может сказать проницательному читателю — или читательнице — всё о разнице между двумя девицами.

Опасное заблуждение: шляпки — это такая материя, что недолго и проницательным читательницам переругаться меж собой, а это нам ни к чему.

Из двух подруг Миранда Конвей была моложе, но лучше знала свет, хотя свет, быть может, ещё не знал её: одну из своих восемнадцати зим она уже провела в Лондоне. Кроме того, кое-кто считал мисс Конвей самой хорошенькой и блестящей барышней во всем Тайнсайде, хотя с этим, возможно, и не согласились бы остальные восемнадцать окрестных семейств, где были барышни.

Кассандре Гарлоу шел двадцать четвертый год, и она принимала этот факт стоически, как и много других вещей; можно было бы сказать о ней и больше, но не годится автору останавливать героиню на бегу, чтобы рассказать всю ее историю.

Ещё минутку! Шляпка же! Что касается шляпки, то это была зеленая бархатная шуте с высокой тульей, напоминавшей о мужском цилиндре, с голубым султаном, который придавал ей бравый и даже воинственный вид, и с широкими полями, отделанными жёлтым шёлковым шнуром крест-накрест, на манер решётки на яблочном пироге.

Попадись ей хоть сам Наполеон Бонапарт, эта английская шляпка победила бы его одним презрительным кивком.

Шляпка красовалась в витрине модной лавки на площади у городской ратуши, но все равно не была по карману ни мисс Миранде, ни мисс Кассандре, а потому и нам придётся проститься с этим волнующим предметом разговора и последовать за ними дальше — вниз к реке.

Городок Саут-Шилдс, где река Тайн встречается с Северным морем — это чрезвычайно хлопотливый городок. Издали он похож на потёртую и закопчённую картинку с чайной жестянки, в которой удобно хранить детские сокровища. На картинку с длинным пирсом и маяком, белыми барашками волн и толкущимися в доках кораблями.

Город и в самом деле основательно закопчён: то дымят вдоль Тайна угольные шахты, солеварни, стекольные заводы. Соленый морской ветер смешивается тут с запахами рыбы, дегтя и вара. Кажется, что люди в этих краях рождаются на свет уже обременённые спешными делами и ни за что не умирают, пока не доделают всю работу.

«Не стой без дела!» — громыхают вагонетки, гружённые углем; «Проходи, не задерживайся!» — скрипят лебедки в доках.

Раз так, то что же две барышни делают на улице — за неделю до Рождества, в дрянную погоду, под промозглым ветром, который подсыпает снежной крупы им в муфты?

Вне всякого сомнения, они несут кому-нибудь суп, или шерстяные чулки, или что-нибудь такое.

В этом случае святость миссии охраняет барышень от любых неприятностей и вполне оправдывает их появление в бедном прибрежном районе.

Так, во всяком случае, считала добрая тетушка Миранды — миссис Конвей-Брантон, вдова канатного фабриканта, чья попечительность простиралась от милого предместья Уэстоу до угрюмого Западного Холборна, куда мисс Миранда и мисс Кассандра в конце концов забрались.

Весело переговариваясь, девицы остановились у одной из дверей доходного дома, унылого, как судебное постановление о банкротстве.

— Миссис Финдохти! — позвала Кассандра, а Миранда брякнула дверным молотком.

На стук отворила девочка лет восьми. Она выглядывала из большой рыжей шали, как синичка из охапки ржи — подлинно рождественское зрелище, странное на этой голой улице, где не росло ни кустика.

То была Пэтси, младшее дитя семейства Финдохти.

Сама миссис Финдохти, маленькая шотландка с большим животом, сидела на кровати в глубине комнаты и шила, окружённая четырьмя дочерьми, которые тоже шили.

Миссис Финдохти последовательно подарила своему супругу Минни, Гвинни, Мэгги, Агги и Пэтси. Мистер Финдохти не ценил в людях такой последовательности. Шестой отпрыск был на подходе, и лучше бы ему было оказаться мальчиком.

«Лучше бы тебе оказаться парнем», — говорила миссис Финдохти, похлопывая себя по животу.

Развязка этой драмы ожидалась со дня на день.

Комната была скудно обставлена, но в ней очевидно готовились к празднику: стены и очаг были украшены бумажными розетками и гирляндами, а на подоконнике виднелись ветки остролиста.

Миранда принялась щебетать с детьми, а Кассандра — распаковывать корзинку с подарками. Там действительно были шерстяные чулки, и грудинка, и бузинный чай, и бутылка кларета, которую миссис Конвей-Брантон велела отдать только в том случае, если мистер Финдохти ещё в море.

— Мистер Финдохти всё ещё в море? — уточнила Кассандра.

— А кто ж его знает, шатуна, — дипломатично ответила миссис Финдохти. — Уж такое вам спасибо, вот спасибо, мисс, и вам, мисс, и вашей тётеньке!

После подобных изъявлений учтивости, и расспросов о предстоящих родах (с которыми должна была помочь соседка), и взаимных пожеланий счастливого Рождества барышни поспешили вернуться домой, пока не стемнело.

Вечером, расчёсывая перед зеркалом белокурые волосы, Миранда Конвей задумчиво сказала своему отражению:

— Как это ужасно — быть одной, ждать и терзаться неведением! Бедная миссис Финдохти!

Кассандра про себя подумала, что жена рыбака, скорей всего, испытывала смешанные чувства по поводу долгого отсутствия своего супруга. Но ничего не сказала, а только грустно улыбнулась подруге в зеркале. Она знала, что мысли Миранды заняты ее собственной печалью.

Дружба Миранды с Кассандрой была крепче, чем можно было представить по первому впечатлению. Они познакомились в пансионе мадам Брейсгирдл (Корбридж, Нортумберленд) при обстоятельствах вполне драматических: им пришлось делить на двоих одну кровать, даром что Кассандра была старше Миранды на пять лет и гораздо крупнее.

Поверьте, далеко не каждая пансионерка дала бы себе труд уменьшиться в размерах достаточно для того, чтобы малявка не слетала с кровати.

Спальня в школе мадам Брейсгирдл была немногим удобнее солдатского бивуака, что не мешало этой ученой даме брать за свои услуги солидное вознаграждение. Справедливости ради, ее система работала: ученицы, уцелевшие в пансионе мадам Брейсгирдл, на всю жизнь были связаны чем-то вроде фронтового братства.