Пожар Латинского проспекта

Отрывок первый

ПОЖАР ЛАТИНСКОГО ПРОСПЕКТА
Рыцарский роман на производственную тему в двух с лишним частях
Часть первая
                I.
                Любовь, как можешь сердце обмануть,
                Коль — вольно или нет! — уже в нём поселилась?
                Грешно ли, свято — но ведь горячо оно забилось,
                Смятенный безрассудно выбирая путь…

                И счастлива кипеньем жизни кровь:
                «Любовь!.. Во мне теперь живёт любовь!»
 

— Любе нужен партнёр по танцам. Ты же давно хотел пойти!

Я, да для Любаши, да чтобы жена любимая не прижучила за три («одну, конечно, Танечка, по пути домой бутылочку употребил») выпитых бутылки крепкого пива, был готов на всё! А ведь и верно — ещё весной, по утренней дороге-«этапу» на Ушаковскую каторгу, углядел из окна автобуса рекламный щит: «Студия танца. Танго. Латина». «О, как раздолбаюсь с этой блудой — надо будет пойти!» Давно ведь, действительно, хотел научиться танцевать так, как танцевали кубинцы в своём клубе тогда, в Лас- Пальмасе… А теперь ещё и Любашу — Любашу! — выручу: пришла и моя очередь. А я её, ты же, Танечка, знаешь! — всегда любил. Когда только, дай Бог памяти, последний раз мы с ней виделись? Но по телефону — помнишь же? — полгода назад с ней разговаривали. Так что, согласен безоговорочно и рад без меры! 

Уж я им там задам джазу! Или даже: «Уж джазу им я там задам!»

— Хорошо, тогда завтра ей сам позвонишь. Иди, давай,
мойся…

* * *
Гаврила был умелым мужем,
Гаврила печки изваял,
Камин кому из камня нужен,
Иль барбекю кто заказал.
                
Он эксклюзивов не боялся —
К ним творческий имел подход.
Он в дымоходах разбирался —
Он точно знал, где дым пойдёт!

Б/у кирпич, кирпич ли новый,
А может, кафель вековой —
Гаврила справится толково:
Ему всё сладить — не впервой!

Чтоб загорелся яркий пламень,
Один секрет Гаврилы был:
В любой кирпич и всякий камень
Он душу каждый раз вложил…

* * *

— Позвони только, не забудь, Любане — она ждёт. Вот, возьми — здесь номер я записала, — в дверях уже совала мне листочек Татьяна.

Невнятно кивнув, я поспешил скрыться в лифте.

Любане?.. Зачем?.. Ах, да — «прообещался» ж вчера, дурень. Не было ещё печали!

Я ехал за город, к морю — смотреть новый, нежеланный заказ на постройку то ли барбекю, то ли мангала. Отбрыкивался я от него, слабо блея своей наперснице Алле: «Ну не знаю — не хочу связываться… Только-только с одним развязался… Осень уж
вовсю на дворе, белые мухи, того гляди, полетят. Да и в море мне давно пора сваливать». — «Чего ты выкобениваешься (о двух высших образованиях, Алла употребила, впрочем, здесь словцо покрепче), я не поняла? Нет, тебе что — заработать не надо?.. Ну не знаю — не верится мне что-то, что у тебя работы — валом… Слушай, они, вообще-то, именно тебя спрашивали… Короче… Ладно, до конца недели если надумаешь — позвони им, вот номер. Дольше, конечно, ждать тебя никто не будет — другого возьмём: фотографию чьего мангала, вот, показывала». Алла сделала много неоценимого в прошлой моей проклятой жизни, пока однажды не переложила эту поклажу на плечи Татьяны… И было бы в той фотографии работы неизвестного конкурента на что посмотреть!..

Ладно, позвонил. Ехал вот уже, впопыхах листая в автобусе толстые каминные каталоги — авось чего-то в голову и взбредёт: мне ж через полчаса разговор с хозяевами держать. Предметный, по месту, умный! Не гляди, что тоже знакомые, правда, шапочно.

Расклад, по приезду, под «сиротскую» кружку горячего кофе, получался неважный. Сотворить мне надо было то, сами они пока ещё не знали, что. «Предложи, нарисуй — ты же лучше знаешь. А мы посмотрим, подумаем». По-честному распределили. Ну и по цене, конечно, надо было «озвучить»: потянут ли люди сумму, на которую у меня язык повернётся, Но выговорить той цифры, что Алла, по-божески, велела, я заранее знал — не смогу. В общем, невнятно всё начиналось. Больше же всего не радовало то, что строить барбекюшку удумано было из нового отделочного кирпича и без каких-либо изысков: Гаврилу ждал академический примитив, а без творческого подхода наш умелец чах.

Сентябрьская суббота была на удивление тиха в посёлке важных дач. Осеннее полуденное благоденствие царило в еловом перелеске, куда выбрел после аудиенции на влажном ковре вязкого песка с Морем: будучи в двух шагах, не почтить Его Величества верноподданный, ясно, не мог. Теперь надо было насмелиться звонить Любе, хлебнув, конечно, для храбрости из откупоренной бутылки пивка. Э-эх, и мало же тебе было других забот! В море надо, по тихой волне, отчаливать, пока «Ушаковка» полностью не всплыла!

Первый, пахнущий хмелем глоток из запотевшей бутылкидарил тихую радость жизни.

А вообще-то Таня правильно сказала: «Последнее время что ,кроме работы той и камня своего, ты видел? Творческим натурам нужна встряска. А тут музыка, впечатления новые!.. Ну, потискаешься там невзначай — всяк лучше, чем пивасик твой.»

Убедила.

Телефонная трубка отозвалась Любиным голосом на третьем гудке. Звонку были явно рады.

— …Сейчас, Лёшечка, объясню, как туда пройти! Значит…

Праздношатающиеся люди нет-нет, да и брели сквозь перелесок к морю,

— …Что?.. Стоит это всего тысячу рублей в месяц, но, Лёша, это адреналин, это драйв, это такой заряд позитива!.. Лёша! Лёша, ни как ты будешь одет, ни во что обут, ни как ты двигаешься… 

— Ну, это мы ещё посмотрим, кто из нас лучше двигается!

Она заставила себя рассмеяться.

— Значит, до вторника! Пока, Лёшечка! Танюше с Семёном привет! Ура- ура!

* * *

Когда же это было? Сто лет назад? Но в прошлом, точно, ещё веке.

Ага-ага!..
Когда то было?..
Сто лет назад?
Но в прошлом точно ещё веке!
А наш Гаврила
Нынче рад
Сорваться памятью к той дискотеке!

Сто, не сто — тринадцать точно. В марте месяце — непривычно дождливом и прохладном для солнечного Лас-Пальмаса. Субботним вечером, на дискотеке «HABANA», куда привёл меня кубинец Лосаро. Врач, выучившийся в Москве и прекрасно говоривший по-русски. Накануне он помог мне объясниться в строительном магазинчике, где я покупал «пинтура гранде температура» — жаростойкую краску для каминов, которых, как обычно между рейсами, намеревался залепить бездну. Оделся я тогда вполне демократично — на дискотеку, чай, выдвигался. В чёрную джинсовую пару, с закатанными до могучих запястий трюмного матроса рукавами, и светло-серую («проканавшую» при свете голубых софитов белой) футболку. Большинство же присутствующих — в основном кубинских эмигрантов, одеты были по парадно выходному. Кабальеро в пиджачных парах ослепляли белизной накрахмаленных воротничков, нескудные телесами сеньориты, поражавшие между тем пластикой движений, были в вечерних платьях.

И лились они — мелодии латины!

То плавными волнами гитарных струн, перетекающими вдруг в стремительные водовороты, то ниспадающим головокружительным водопадом с тысячами искромётных, вылетающих из меди трубачей, брызг. Танцующие пары сливались так, точно партнёры знали друг друга всю жизнь, а уж танцевать научились ещё в утробе матери. Тихо задохнувшись от восторга, я просто стоял в сторонке, и не помышляя даже, по примеру пожилого сухощавого немца в очках, чего-то с бока припёка клоунадничать. Хит танцпола прозвучал ближе к полуночи. «Коммуниста!» — истово вторили в припеве танцующие. Я не дрогнул. Тем более, что на дискотеке через дорогу, куда, благополучно заклеймив тоталитарный режим, повалили все без исключения, я невольно «закосил» под аргентинца: большой зал прибыл другими латиноамериканцами, программа была разбавлена поп- хитами — в общем, со своей хореографией было уже мне где развернуться. Если бы не Лосаро, перезнакомивший меня со всеми своими друзьями-приятелями — половина, аккурат, дискотеки, да не водка вместо рома в коктейле — глядишь, и не раскрыли бы.

Как пусто было раннее утро наступившего воскресенья… Точно, как улицы и перекрёстки, подёрнутые дымкой рассветного бриза — ни души. И такая же опустошённость лежала в моей душе. В эту ночь я коснулся нового, доселе невиданного и такого прекрасного. Разменивая годы жизни на что-то другое, сплошь и рядом фальшивое, уродливое и никчёмное подчас, ума у меня не хватало только руку и протянуть этому дивному миру, что был всё время рядом — так близко!

За полдень я снова выбрел на улицы Лас-Пальмаса — пусты оказались и попытки забыться сном в судовой койке. Но лишь ветерок шуршал обёрточной бумагой на мостовых, где уже отшумел воскресный блошиный «хватай- базар» — горячо любимая
нашими моряками «Хапайка». Закрыт был тот самый строительный магазинчик, а до свободолюбивой «HABANA» я, по счастью, не добрёл: наверняка была там полная тишь. После бури латинских страстей накануне. И траулер наш следующим днём вышел
на промысел — атлантическая ставрида следующих выходных не ждала. А по окончании рейса, дома, начать обучение не получилось: знакомые танцовщицы, что в холостяцкой жизни тогда присутствовали, и самбы с румбой не ведали, и где могли бы мне с этой бедой помочь — подсказать не могли.

* * *

В воскресенье мой впопыхах в автобусе набросанный рисуночек был утверждён генеральным чертежом. И по цене не торговались — смешно бы по ней, несерьёзной, было!

Уж как обозначил.
                
— А по времени сколько будет?

— Да дней десять, от силы. Хотя я-то планирую за неделюуправиться.

И это хозяев устроило.

Скоренько подлил я под наши размеры долечки бетона к залитому уже фундаменту. Труженица хозяйка — Светлана — убиралась в доме, озадачив-таки слоняющегося по двору в дозоре за мной хозяина выбивкой ковровой дорожки. Набросив ту на перемычку ворот, Саша рук наизнанку в непосильной работе выворачивать не стал. Хлопнув десяток-другой раз, управился ещё быстрее, чем я с фундаментом, и, постучав в двери дачного дома, с чистой совестью передал ковровый рулончик в руки супруге.

— Круто!.. Ленивый же!.. — Следующее, непечатное, слово было произнесено хозяйкой, действительно, только для их — слов! — связки.

Александр извинительно улыбнулся в мою сторону, я понимающе кивнул в ответ старшему помощнику торгового флота: мои матросские палубы никогда не были устланы ковровыми дорожками.

— А ты куда? — навострилась уже на разнос, наблюдая шустрые мои сборы инструмента в кучку, хозяйка.

Спокойно, Светлана, ситуация под контролем! Фундамент залит, пусть до завтра, хотя бы, постоит: по технологии — Александр подтвердит! — так надо. Поэтому: «Покедова, до завтрева, пошкандыбал я!»

Но как, спрашивается, я буду отсюда на танцы срываться? Впрочем, пару раз ведь только выкрутиться и придётся.

Шагая к остановке я вспомнил, как утром потряхивался на заднем сиденье пустой от идей головой, неверной спросонок рукой пытаясь вывести на листе что-то (уж не до «нечто» было).

Не получалось же ничего — полный примитив. И всё же девочка- подросток, почти в открытую изучавшая мои каракули, наконец спросила открыто и строго:

— Вы — архитектор?

— Нет, — честно ответил я, — каменщик. — И, видя, что мне не поверили, попытался пояснить: — Каждый хороший каменщик должен быть чуточку архитектором, верно?

О, если бы этот эпизодишко случился с лучшими моими «друзьями» по улице Ушакова — Костиком с Олежкой, уж они бы раззвонили, они бы растрезвонили на весь белый свет о таком своём триумфе! Уж эти бы всем в ушаковской округе, включая Жучку соседскую, все уши о себе, великих, прожужжали!

А я сразу уже и забыл почти — скромняга.

Но как, всё-таки, здорово, что двух этих персонажей в моей жизни не будет больше никогда!

* * *
                
«Sin prisa, pero sin paosa», как говаривают на Канарах (не спеша, но без остановки), в понедельник наша доменная печь начала подниматься неукротимо, углом изгибаясь в «хребте» — сплошной задней стенке — и показывая три свои лапы — лицевые столбики под сам, собственно, очаг с дровником внизу, и разделочную столешницу сбоку. Чудовище стадное! Кирпич был дивный — облицовочный, высококачественный, «ллойдовский». Безупречными своими гранями такой подчеркнёт малейшую небрежность каменщика, вмиг выставив ляп на всеобщее порицание. Так что приходилось выкладывать каждый по уровню - во всех трёх плоскостях. Возводя при этом безликое изделие, каких, в общем-то, тысячи. Гаврила, впрочем, такого безобразия терпеть не стал (тем более, что один «косяк» он уже сходу запорол — как раз таки на углу в одном кирпиче просчитался: «Ай, ладно — потом чего-нибудь, по ходу, придумаем!») — сообразил хаотично разбросанные ниши из морской гальки.

— Получается, кирпичный массив разбавится камнем, отчего — ниши-то располагать будем вдоль! — исчезнет его громоздкость. А камешки наши, искусно подобранные, станут изюминкой. Фишкой! Эксклюзив же ваяем! Ну, пусть полдня работы добавится — так вы же всю жизнь смотреть будете.

Насобачился клиентов «залечивать», шельмец! Хотя в данном случае всё по делу было.

— Заплатили тебе деньги оттуда? — не преминула спросить сердобольная хозяйка.

— Да нет пока. Заплатят — куда денутся?

— Уб-била бы, гадов! 

Говорю же — здесь надо было выкладывать кирпичи особенно ровно!

Светлана, по случаю важного такого дела, как постройка барбекю на дачном участке, взяла на работе отгулы.

— Ща-а, забабахаем! — подбадривал её я. — А в среду — мы с Седым договорились уже — станок привезём. Водяной! Ещё быстрее дело пойдёт.

— А зачем тебе станок?

— Кирпичи резать. Лучше, и без пыли — на цветы лететь не будет.

Я бил в сердце хозяйки наверняка.

Дача моего по жизни друга Вити была тут же — через несколько улиц. В дружеских же отношениях «Седой» был и со Светланой с Александром, а уж с Аллой и вовсе в законном браке состоял. Станок же, закончив ушаковские мытарства и «бортанув» сколь многочисленных, столь и недостойных на него претендентов, я безвозмездно (фляжечку коньячка ведь только и выцыганил) даровал Вите в вечное пользование. Теперь, спустя две недели, арендовал обратно.
.
В самый неудачный, как он всегда умел подгадать, момент (руки были по локоть в растворе) позвонил Слава.

— Здорово, Алексейка — полней налей-ка! Как дела, где сейчас трудишься?.. Понятно… Да мы вот в Мамоново, с чёрным строителем — учеником твоим, Серёгой, с трубой мучимся. Хотя, больше с ним… Да, через балку уже прошли — на крышу вылезли… Вадим чего? Орёт, конечно — чего ещё? Видишь, был бы ты — он бы и на крышу не полез, а так… Ладно, будем сами как-нибудь справляться. Деньги-то тебе с Ушакова отдали? А сколько, по твоим подсчётам, должны ещё?.. Двадцать пять тысяч — какие это копейки? Деньги! Слушай, ну не должны они, вроде, кинуть! Хочешь, давай я Грише позвоню, поговорю?

Нет, посредники мне больше не требовались! Ни где бы то ни было, а уж по такому, да с теми людьми, вопросу — и вовсе. Тем более, что в глаза тому же Грише говорил не единожды: «Когда бы мне здесь сказали: «Шуруй-ка ты уже на…» («шуруй» — опять
же блеклая замена), — то через минуту бы меня уже во он за тем перекрёстком не увидели: и инструмент бы позабыл!» Так что — сказано! Отвечай теперь за слова, Гаврила!

Работа свернулась наступающей темнотой. В спасении делажёлтым фонарём беседки нужды пока не было. Уже впотьмах, разбавляемых порой едва уловимыми проблесками месяца из-за гонимых ветром туч, топал я к остановке, сползая от встречных машин в грязь и лужи. И небо осени было всё так же тревожно, и воздух холодил грудь какой-то неведомой и неотвратимой развязкой так, что меня внезапно пронзило: а ведь почти день
в день…

* * *

— По до-алинам и по взгорьям!..

Тупоносые сапоги (Нахимовы не могли тогда, в двухтысячном году, позволить себе гнаться за модой) были в водяных разводах и прилично запачканы глиной: в первых числах октября темнело уже рано, фонари на улицах горели выборочно, а грязные
лужи по козьим тропам разбитых тротуаров лежали сплошь.

— Шла диви-изия вперёд! — Выходя, как та дивизия, с честью из положения, Люба застёгивала молнию на сапоге. Четырёхлетний Серёжа, сидя на самодельной подставке для обуви, терпеливо дожидался мать — ещё предстоял длинный путь домой через весь город. Я же стоял провожающим в дверях пристроенного на лестничной клетке тамбура, нетерпеливо дожидаясь, когда замкну дверь и нырну назад — в тепло квартиры и уют
семьи. Любаша после работы забегала повидаться с Татьяной, и на Семёна поглядеть — в первый год жизни малыши меняются стремительно.

— Боже, Лёша! — Перехватив напоследок мой взгляд, Люба принялась на ходу поправлять кудряшки причёски. — Ты на меня смотришь, как на ископаемое!

Мы попрощались под моё искреннее разуверение. Ухватив за руку главное своё сокровище, она ушла — в непогоду и тьму.

А я остался.

Козёл!

***

Вторник нудил обложным, хоть и на фоне порой светлеющего горизонта, дождиком.

— Сегодня и завтра до обеда — дождь, — сообщил интернетом продвинутый Александр, — а потом до выходных — ясно. Так что нам надо успеть закончить.

Закончим, Саня, о чём разговор? Лично мне же надо было сейчас позвонить, в надежде на форс- мажорные обстоятельства, отнюдь не кисейной барышне.

— …Пойду, обязательно!.. Нет, погода меня не напугает — абсолютно… Нет, если ты не сможешь — в любом случае, я и одна пойду… Хорошо. Помнишь, где это находится — я тебе рассказывала… Если меня ещё не будет — заходи сам, я подбегу.

Вот подписался! «Я и одна пойду», — теперь не бросишь!

Пришлось собираться. Благо, погода выручала: «Кирпич уже влагой напитался, раствор вот-вот потечёт — всю работу попортим… Что? Тент, может, купить? Так под ним видно ничего толком не будет… А плёнку — плёнку ветрами здешними в момент сорвёт: парусность-то какая! Не вариант… Да чего вы, в самом деле, переживаете — завтра будет ясно. Александр же по интернету смотрел».

Было два часа дня, а я уже ехал в автобусе домой. Давненько не выдвигался с работы в такую рань. Давно не дышал воздухом свободы!

Заслужил, чай? Выстрадал!

А ведь жизнь вокруг вот так вот вольно шла все эти годы!

— Так, надень, наверное, светлые вот эти джинсы и синюю футболку, что мы из Турции привезли, — снаряжала меня Татьяна. — А на ноги у тебя только плетёнки летние — другой обуви подходящей нет. Купим — денежки сейчас вот принесёшь…

Моя жена — золото. Дуракам везёт!

— Только, Лёша, пожалуйста — даже там без пива бутылочки, хорошо? Я на тебя надеюсь! Так, подожди-ка — из ушей, вон, волосы торчат, как у гоблина. Сейчас, щипчики возьму…

* * *
Самым важным было теперь — грамотно проложить маршрут. Самым замечательным — в путь мне светило солнце!

Хоть был Гаврила и сметливым мужем —
Путей окольных не искал.
Бывало в гору, но в обход всем лужам,
Маршрут он новый пролагал.

В каких-то полчаса свежий ветер разогнал гнетущую свинцовую хмарь, освободив ярко-синий небосвод для белых облаков и бледно-оранжевого солнца. Солнце светло грустило(«Грустило светило!.. Светило грустило.»), клонясь к закату ещё одного неповторимого дня. А я, гонимый вечным своим умением дотянуть время впритык, поспешал по означенным Любовью координатам: «Знаешь, где «Вестер» был? Да, который сейчас в разрухе ремонта, так вот — заходишь не с центрального, где он был, входа, а с другой стороны: стеклянные, ты увидишь, двери. И — по лестнице наверх. Четвёртый этаж».

Добираться пришлось пешком — беспересадочного транспорта до этого места, что находилось ни далеко, ни близко, не было. Из-за опаски опоздать, вспотеть и забрызгать джинсы запыхался я ещё перед лестничным подъёмом. Успокоение дыхания оставалось совместить с изучением двух табличек сбоку от стеклопакетной непрозрачной двери: «Охранное предприятие «Патриот» и «Студия танца «АРТА».

Уверенно приоткрыв дверь, я решительно заглянул внутрь.

«Засветил харю».

Уютный зал был полон света. Светлы были и лица присутствующих, обернувшихся на моё вторжение.

Любаши среди них не было. Я поспешил скрыться с глаз.

Ладушки — успел!

— Вы в «Патриот»? — Темноволосый юноша, возникший в проёме открывшейся двери, смотрел мне прямо в глаза.

— Э-э…

— Вам в охранное предприятие нужно?

— Не, я это… Позже чуть, ага? — очень внятно, а главное, по существу, проблеял я.

Не отрывая внимательного взора, молодой человек понимающе кивнул и тактично скрылся за дверью.

…Она появилась, восходя по лестнице легко и стремительно, озарив всё своей неповторимой улыбкой. Чуть запыхавшаяся, взлохмаченная и всуе растормошённая, и, за тонким глянцем официальности, жутко, всё-таки, своя. И музыка, зазвучавшая в этот миг из зала, была, конечно, в её честь.

— Лёша, привет! А что ты не заходишь?

— Так, тебя жду!

«И он широко распахнул пред королевой дверь». Шмыгнул же, прощелыга, под шумок ещё и в латы рыцарские — жестяные. Прорвался-таки в двери зала, как замка — за таким-то тараном!

— Проходите сюда, — с радушной улыбкой, плавными движениями рук гнала нас по коридору льноволосая девушка, — раздевалка направо.

— Так, а деньги-то? — на ходу лез в задний карман джинсов я.

— Да подожди ты с деньгами своими! — весело одёргивала Люба.

Через три минуты мы стояли в общем строю — танцевальном. В задней, ясно, шеренге — заднескамеечники!

Подходила к концу разминка. Несложные, в общем, но специальные упражнения: стопа — с пятки на мысок, колени вкруговую, плечи вправо — влево. Легко и с улыбкой — на преподавателя — того самого юношу, — глядя. Закончив разминку, маэстро взмахом руки остановил музыку и, положив пульт дистанционного управления, грациозно соединил кончики растопыренных пальцев.

— Так, в прошлое наше занятие у нас была латина: румбу, вы помните, мы проходили…
Горькая жёлчь обиды на непутёвую свою судьбу готова была выплеснуться в душу, как вода из банного ковша на раскалённую каменку: десятилетия ожиданий были обмануты — румбу уже прошли в прошлый вечер!

— А сегодня мы познакомимся с вальсом. Итак, вальс. Медленный вальс. — Молодой человек на миг унёсся поверх наших голов в одному ему лишь ведомые дали. — Вальс — это волны…

О, наша тема!

— …Спуски и подъёмы. В медленном вальсе нужно приседать, чуть сгибая колени, и подниматься на цыпочках — вот то, как раз, что мы с вами в разминке делали. Опускаться, в нижней волны амплитуде, и взмывать на её гребне. Плыть по волнам —
волнам вальса…

Согласен. Готов!

— …С партнёром вместе.

Тогда и в кругосветку!

— Сегодня мы изучим маленький квадрат. Стопы в исходном положении находятся в шестой позиции — пятки вместе, носки врозь.

«Квадрат» дался легко и даже весело. Широкий шаг с правой вперёд — раз, левой шагаем наискось вбок — два, правую ногу приставляем к левой — три! То же самое, только шагаем с левой, назад, правой наискось вбок, левую приставляем — в исходную. Доходчиво — больно уж напоминает, как ты дружка армейского, заднестоящего, вперёд пропускаешь: «Выйти из строя!.. Встать в строй!» Так вот откуда и лёгкость с весёлостью — сегодня вместо тебя он, за грехи текущие, в наряд заступает!

— Р-раз: широко шагнули правой, с каблука!.. Два-а: левой в полуприсесте шагнули!.. Вот здесь мы внизу — здесь нижняя точка нашей амплитуды. И с неё пошёл подъём — правую ногу приставляя, распрямляемся и взмываем: три!.. Теперь назад… Назад, посмотрите, какой момент! Вперёд первый шаг мы делаем размашисто, с каблука — мы же идём вперёд, мы видим, куда шагаем, поэтому корпус валится вперёд. Назад же — мы не видим, что там — позади нас, поэтому шагаем, нащупывая стопой паркет, корпус прямо. Вообще, в медленном вальсе стопы должны шуршать по паркету. Неотрывно. Раз-два-три! Раз-два- три! Шлифуем стопами паркет.

Люба — руки в бока — поспевала исправно и старательно, и, виделось, даже волновалась слегка. От партнёра своего в отличие.

— Минуточку! Хочу напомнить непременное для всех, в принципе, танцев правило: если мы поставили одну ногу, то следующий шаг мы будем делать уже с другой. То есть, если предыдущий шаг мы делали правой ногой, то шагать теперь будем только с левой — с приставленной ноги не ходят. Так что помните: поставив одну ногу, всегда шагай с другой.

Всё великое — просто! Главное — не запутаться, как в трёх соснах, в двух своих ногах: какая там правая, какая левая, а какая — «приставленная». И когда по указке учителя («Давайте пройдём то же самое, только по кругу») мы под музыку двинулись друг за другом, Гаврила начал «тормозить. Как это — «квадрат» по кругу? Нет, конечно, было в этом что-то морское, и армейское, опять же, где: «Круглое — носить, квадратное — катать!» И вперёд-то он шагал более-менее смело. Но вот назад, с левой, как вперёд шагать?.. Хорошо хоть Люба, уперев руки в тонкую талию, лёгкой каравеллой скользила впереди, в кильватере которой только и держался, а то бы напрочь с курса сбился: штормило парнишечку!

А тут ещё студия начала прибывать, как трюмы водою, следующей, семичасовой группой корифеев (они уже целых два месяца занимались), глядевших на нас, новичков, свысока, а то и, чудилось, с насмешкой. Дело спас маэстро, скомандовавший, наконец, отбой аврала.

— На этом сегодня и закончим. Всем спасибо! — И, улыбнувшись, захлопал в ладоши. А мы дружно зааплодировали в ответ - здесь так водилось.

Расходились сплошь со счастливыми лицами.

— Тебе понравилось? — радостно улыбаясь, спросила на выходе Люба.
 
— Слушай, я балдел!

— Будешь теперь ходить?

— Естественно!

А что — пусть с креном и дифферентом, но без белого же флага, до причалов добрался!

— До остановки тебя провожу?

— Ну, так! — она развела руками.

— Не, а то Серёга потом будет в претензии: доверил человека, называется! «Тебе дыни доверили сторожить, а ты чего?»

— Ага! — смеясь, подхватила Люба. — А мне ещё, знаешь, нравится из «Любовь и 
голуби»: «Ёш-шкин кот!»

— А ты не думай — я научусь!..

— Кто бы сомневался!

— На Канарах когда работал, показал однажды мастер-класс! Работал на юге острова — курортный городок Пуэрто-Рико: богатый, в переводе, жирный порт! Одни отели по склонам горной лощины. Канарцы- то в нём, собственно, и не живут — на работу приезжают. Вотчина отдыхающих англичан и скандинавов — в основном. Людей средней руки: богатые-то в другом местечке — Маспаломас и Инглес, отдыхают. А я в этом Пуэрто-Рико плитку в одном пансиончике выкладывал. По вечерам работаю, а через оконце всё одна и та же мелодия, хит сезона, с дискотеки слышится. Ну вот, как-то вечером плюнул я на труды свои праведные — утомило! — и выдвинулся в вечерний культпоход. Забрёл в итоге на эту дискотеку в подвальчике. В самом ещё начале — народ по углам жмётся, коктейли тянет. Ну, я же тоже перед этим пару коктейлей, под экзотическим названием «Ёрш», потянул! Начал, под одобрительный большой палец кверху диджея, народ разогревать. Танцевал, танцевал — с куражом так, с вдохновением! — никто выйти не решается. Отлучился — на пару минут, буквально. Возвращаюсь… И вот тут мне стыдно стало! Весь танцпол — битком: локоть к локтю танцуют!.. Люди, пока я свои пируэты выкручивал, выйти боялись!..

Люба негромко рассмеялась.

Однажды я уже провожал её.

Отрывок второй

Однажды я уже провожал её. Субботним апрельским вечером в канун Пасхи. Два с лишним года назад. Возвращаясь с Ушакова в радостном расположении духа (работа шла, весна на улице!) грешным делом оценил я по достоинству фигурку задумчиво шедшей, с двумя пакетами в руках, впереди девушки: «У-ух, ты какая!» До дома оставался лишь один поворот, и не подумал бы я даже прибавить шагу, если бы в повороте женской головы вдруг не мелькнули знакомые черты: «Люба? Откуда в наших
Палестинах?» В два шага я и нагнал её — Любовь. 

— Здра-авствуй, Лёша! —  Она как будто ждала моего вторжения. — А я тут в церковь ходила, да в «Викторию» на обратном пути завернула. Сейчас вот домой иду.

Легко и разбитно набился я в провожатые — послал, прости Господи, ей Бог попутчика! Вправду — надо было принять полные пакеты из рук Любы: Татьяна бы потом мне попеняла. Впрочем, за честь и удовольствие и почёл.

— А я часто по воскресеньям на службу хожу. Постоишь, послушаешь — по-другому что-то начинаешь понимать. Становится легче… Хотя, — спохватилась она, — всё, вроде, и так хорошо.

Воздух весеннего вечера чумил голову пивной молодёжи, нередко попадающейся навстречу. Многие подростки здоровались с Любой.

— Ученики… Как тебе, Лёша, новый «Идиот»?.. А я вот абсолютно не согласна с ролью Миронова: он, конечно, великолепный артист, но князь Мышкин в его игре — ну по-олный идиот!

Путь до дома Любы был не близок, но мы и не спешили.

— А сборник-то, Лёша, у тебя получился за-ме-ча-тельный!

В устах не только преподавателя русского языка и литературы, но и преданной её почитательницы, похвала скромной моей книжицы дорогого стоила. Но ведь и для Любы, в том числе, невеликую свою прозу кропал. Теперь мне и умереть не страшно, а Любаше, в кухне впопыхах, моё произведение под горячую сковороду подкладывать — всё больше жизни торжества!

— А я сейчас читаю Шаламова. 

— Тематика сталинских лагерей, — с видом знатока кивнул я, по вершкам ухвативший однажды энциклопедическую вкладку об этом писателе — к университетскому зачёту готовясь.

— Да. Особенно рассказ «Перчатки» запал. Как у заключённых слезала кожа с обмороженных рук — словно перчатки снимались.

К счастью, про этот рассказ (его, впрочем, так и не прочитав) вычитал тогда и я: энциклопедические — пригнитесь! — университетские знания!

Татьяна рассказывала мне, что Люба читает много и каждый
день.

— А я опять вернулась в школу. Нет, в фирме и платили прилично, и в моральном плане работа намного легче, но, понимаешь, я почувствовала, что начинается духовная деградация. Не моё это!

Мы прошли мимо школы, где учительствовали Татьяна с Любой; мимо устремлённой в небо готической кирхи — православной ныне церкви. Однажды увиденная в молодости, эта кирха — позеленевшей ли медью купола, застывшими ли на башне часами, краснокирпичными ли острыми сводами или фундаментальностью каменных глыб в основании — поразила моё воображение раз и навсегда. И вышли на длиннющую улицу.
В самом конце её давным-давно молодая семья Нахимовых снимала первую в этом городе комнатёнку в ветхом частном доме, ожидая на свет появления маленького Серёженьки. Глава её, Сергей (старшина, тогда, сверхсрочной службы Краснознамённого Балтфлота), за руку, рассказывала Татьяна, привёл Любу в эту школу. С тех пор многое изменилось: Серёжка ходил уже в четвёртый класс, Сергей- старший дослужился до старшего
мичмана, нынешняя съёмная квартира в панельном доме находилась в самом что ни на есть начале той самой улицы — в десяти минутах ходьбы от школы, и школа же Любе как ценному специалисту расходы жилплощади оплачивала.

И когда уже подошли к подъезду пятиэтажки и пришло время прощаться, Любаша, не обращая внимания на навострившихся на лавочке бабушек, приподнялась на цыпочки и, целомудренно обняв меня, подставила щёку для дружеского поцелуя. Вздохнув,
как показалось, и счастливо и чуточку печально.

И высокое ещё солнце светло струило лучи, и чистый воздух был полон неведомых надежд весны, и тысяча медово-золотистых капель того, что и зовётся, верно, счастьем, вмиг вскипели в груди, расширяя её до пределов разрыва.

А возвращаясь, я уже мысленно городил каменную мозаику очередного ушаковского столба, где-то в глубине души тешась своей, как полагал, окончательной там победой. Поверженными позади оставались завистники, сползли в кювет злопыхатели, камень теперь стоял за меня, путь впереди был чист и свободен.

И невдомёк мне, наивному, было, что произойдёт в ближайший же понедельник. Как и подавно уж не дано было знать, что приключится через два с небольшим года.

Скудоумный времени и счастья транжира! Да и денег, впрочем, тоже…

* * *

Среда честно была отработана от звонка, до звонка. Хотя и «ломало» Гаврилу не на шутку — моментально разленился мужичок: послабь, называется, на миг вожжи! Под очагом, где затеяли дровник, удало он залепил полукруг гипсокартонного каркаса — «кружало», — и махом выложил по нему кирпичную арку. И ведь угадал с диаметром тютелька в тютельку — дуракам везёт. Готово дело — хозяин, глянь! А вот завтра, предупредил я, приеду попозже. Зато уеду пораньше — сына с утра на тренировку отвести, а вечером из школы встретить.

— А сколько сыну лет? — двусмысленно поинтересовался Александр.

— Десять, — ничтоже сумняшеся, ответствовал я.

Насчёт второй половины, соврал я, конечно. Но так в угоду же танцам! По четвергам тесть убегал пораньше со службы внука в школу отправлять, а бабушка Семёна встречала. Но вполне, впрочем, могло и по моей басне быть — в прошлом-то году ведь было…

— Я не согласен, — рубил словами воздух хозяин с Ушакова, — что такой специалист, как Алексей, три часа в день теряет. Вплоть до того, что будем выделять ему машину. Давай, Григорий, решай вопрос!

Без особого с моей стороны энтузиазма («А ну как и это в счёт зарплаты пойдёт!»), по понедельникам и средам, когда моя семейная очередь выпадала быть Семёну провожатым, ушаковскими решено было выделять мне машину — с личным шофёром.
Чёрный «мерседес- Гелендваген», который возил дочь хозяев в школу.

— Только, Гриша, своего сына я не доверю никому, — повторял я слова жены.

Когда, выйдя из подъезда, Семён первый раз увидал к парадному поданное авто, он, не подав, конечно, вида, задохнулся от гордости.

— Не забудь поздороваться!

— Здрасьте! — полез он на заднее сиденье.

— Только осторожно — машина казённая. Давай пристегнёмся. — Я помог отыскать и пристегнуть ремень безопасности.

— Давно в таких не ездил, — не тушуясь, пояснил мне, но больше шофёру, секундную заминку с ремешком Семён.

«Давно»! Молодец! Тогда ему не было ещё и десяти.

По счастью, с шиком съездили мы в школу считанные разы  - по обоюдному замалчиванию сторон благое дело благополучно «завяло». Спокойнее было всё же украдкой (хоть и по святому делу) умыкать втихаря и ехать, мирно и долго, на автобусе. Хотя и была какая-то затаённая тревога в этих школьных проводах — неясная и неотвязная. И как спускались мы в лифте, экономя время спуска в суровых мужских объятиях-похлопываниях: «Люблю тебя, сынок!» — «Я тебя тоже!» — «Ты лучший на свете сын!» — «Ты лучший на свете папа!» — где последние похлопывания традиционно походили уже больше на шлепки — так и задумывалось. И улица встречала нас шальной вереницей несущихся машин, и двадцать шагов пешеходного перехода были ежедневной тропой войны, для которой сын был ещё мал. И день, хранивший в утреннем пробуждении остатки мудрости и рассудка, был уже в полном безумии час-пика.

Тревожно было доверять ему Семёна.

А тот до сих пор гордо узнавал «гелики» на улицах города: «Пап, пап, смотри! На таком мы ездили, да?»

* * *

В четверг мне круто подфартило. С утра отзвонился Александр: не сможет он меня сегодня «пасти» — в службе судоводителей надо ему быть. Так что не очень я на работе усердствовал, выкроив ещё два часа на поход в парикмахерскую — наконец-то!

— …Ты, вижу, постригся . — Искря глазами, Любаша, повернувшись ко мне, касалась меня плечиком.

— Да, буду волосы отращивать — чтобы передние назад, до затылка укладывались: по законам жанра! Это если бы я в охранное тутошное предприятие сунулся — вот тогда бы постригся наголо.

Офис охранного предприятия был чуть дальше — прямо по коридору.

Мы, не сговариваясь, пришли с Любашей пораньше, и теперь сидели рядом на мягкой скамеечке, подсунув, как дети, под себя ладони. С удовольствием наблюдая, как Артём (так, сказала Люба, звали нашего учителя) занимается с бальной парой профессионалов.

Деткам было, наверное, лет шесть- семь.

— Вот смотри, Маша. Ты прошла такую длинную дорожку шагов, а на последнем — главном! — акцента не сделала. Не выделила ты его никак! Спрашивается — зачем Маша шла?.. Вот поставила перед Машей мама тарелку, а супа не налила. Маша спрашивает: «Мама, а где суп?» Вот и я спрашиваю: Маша, а где последний, акцентированный шаг?

Поджимая губки, Маша оборачивалась почему-то на меня и оставляла за собой право хранить молчание.

— Ты как себя чувствуешь-то?

Накануне вечером Татьяна сообщила: «Любаня заболела. Говорит в нос, глаза красные — еле уроки отвела. Ты позвони ей — сможет она прийти-то?» Позвонил, конечно: «Приду обязательно! Не дождётесь!»

— Но-ормально! Выздоравливала же интенсивно. Пришлось даже водки с мёдом на ночь выпить — бе-е-е!

Словно лазоревым — в цвет её кофточки — бризом веяло от Любы. Тёплым и терпким. Полузабытым и таким манящим экзотической своей, неведомой далью.

— Так, ну что — встаём? — Закончив с юными дарованиями, Артём готов был приняться за нас.

* * *

— Итак, ча-ча… Извините — конечно, ча-ча-ча!..

В разминке, так повелось, девушки образовывали первый ряд, а мужская братия норовила скрыться от преподавательского взора за спинами своих партнёрш.

— Этот танец пришёл к нам с Кубы. Основные шаги здесь те же, что и в румбе, только в середине добавляется — вот здесь — один промежуточный шаг. Так называемое «шоссе». Давайте попробуем — пока поодиночке!

Ножные выпады вперёд и назад я усвоил с ходу: точно так по молодости танцевали мы на дискотеках — тогда это было круто! А вот на «шоссе» начал буксовать и теряться — оно ж такое длинное (целых два шага!). Вдобавок, по ходу движения надо было ещё и неведомую, пропущенную на самом первом занятии «восьмёрку» крутить (а какая она — восьмёрка эта?). Так что выходило точно «восьмёркой» колеса велосипедного — не езда, а сплошное мучение.

— И основное, пожалуй, в ча- ча- ча: колени работают назад. Вперёд вы не старайтесь чрезмерно колени сгибать — вообще про вперёд не думайте: назад! Назад сгибайте! Вот, как будто позади вас, на уровне коленей, силомер находится, и вам нужно его как можно сильней, выпрямляя назад колено, ударить: ба- бам!.. Ба- бам!

А, ну так бы сразу и сказали: «выпендрёжные колени»! О, это кубинцы! Да — это они! Лосаро — я тебя узнал!

— Ча- ча, раз, два, три!.. Ча- ча, раз, два, три! — чётко отбивал ритм Артём.
«Вамос де ла вилья!» — если я правильно сладкоголосье, нёсшееся из динамиков, понимал, — «уна милья!» Получалось: «Пойдём в деревню!» — соседнюю, надо полагать — всего-то километр до неё, по тексту, было.

Доковылял-таки, хоть и не всегда твёрдо и спотыкаясь порой (кто же в соседний колхоз на танцы тверёзый сунется?) на «шоссе» этом длиннющем, зато уж в последнем шаге колени гнул — камерадес отдыхали!

— Всё!.. Хорошо сегодня поработали, всем спасибо! До вторника.

Покидая раздевалку, я кивнул на ходу Любе:

— Я жду!

— Угу…

Семичасовая группа уже приступила к разминке. Активно, и даже с куражом. Сразу виделось — это уже не новички. Интересно, что партнёрши смотрелись несколько увереннее своих партнёров. Особенно притягивали взор две: невысокая и хорошо
сложённая девушка с серьёзным взором и заряженными целеустремлённостью движениями — рядом не стой! — и высокая, но, сдавалось, недалёкая, пленявшая взор как пластикой движений, так и кружевами нижнего белья под полупрозрачными лосинами, девица. Надо было понимать, что это были фронт-умэншы группы — прямо перед Артёмом они и располагались. Но какое мне было до них дело, когда…

— Пойдём?

Лестница, сводя нас вниз, дарила целых восемь пролётов разговора.

— Слушай, эта группа так здорово двигается!

— Так они , — воздела указательный палец кверху Люба, — два месяца уже занимаются. А Женя — вот, к которой я подходила, — второй год уже ходит.

— Су-урьёзная такая!

— Да, это же дочь нашей директрисы. Она-то мне эту студию и рекомендовала.

Вот как! Обложили.

Осенние сумерки ловили каждую вспышку последних закатных бликов в не зажёгшихся ещё окнах, а улица уже нарядно цвела светом фонарей, витрин и реклам.

— Преподаватель у нас здоровский, верно?

— Да, — улыбнулась Люба, — но видно, что университетов танцевальных, так скажем, не оканчивал.

— Но дело своё знает крепко — я тебя уверяю. И делом своим уж точно одержим. Ты никогда не замечала, что если какой-то человек внешне тебе кого-то напоминает, то, почти наверняка, будет он похож и внутренне, по характеру. Зачастую, один к одному. У нас в университете, на рабфаке, преподаватель литературы был — Свиридов Станислав Витальевич. Лекцию пропевал, как песню. Так вот — и жестами, и дикцией, и даже внешне — вылитый Артём… Одна, кстати, из причин, почему я университет,
э-э, оставил — потом, на заочном, были и такие преподаватели, что… Не Свиридовы — совсем! В общем там, на рабфаке, я всё, что мне было надо, благодаря Свиридову и взял… Но я знаю наперёд — меня Артём будет недолюбливать и уж точно со мной
будет на «вы».

Диковинное ча-ча-ча всё бурлило во мне, да и в Любе, видимо, тоже. Сегодня путь наш был длиннее — моей партнёрше нужна была «Бомба», центр торговый. И за время пути я, к вящему моей спутницы интересу, успел поведать Любови — красочно и почти
правдиво — про ту давнюю и дивную — кубинскую! — ночь в Лас- Пальмасе. Водку только в коктейле и замолчал — больная ведь, тоже, для Любаши тема.

На прощанье был дружеский поцелуй в щёку — как на Канарах принято.

Я шёл домой, легко разверзая воздух городских улиц, да и сам этот город, и весь этот мир — теперь всё по плечу!.. «Шоссе» бы вот только научиться проходить. Но это, пред Ушакова, просто семечки!..

— От Нахимовой привет. До остановки её проводил, на автобус посадил, вот.

— Слушай, ты такой молодец! — искренне радовалась Татьяна.

* * *

Кстати, о колхозных танцах: вот откуда скованность движений и идёт! В славные-то те времена поры моей школьной, если вздумал ты поражать местных раскрасавиц пластикой эксцентричных своих телодвижений, то у местных кавалеров сразу становился претендентом на мордобой № 1: «Вот этого, рыжего — обязательно!..».

Механизаторы только механическое дрыганье и признавали, да и то — с умеренной амплитудой и на низких скоростях.

* * *

В субботу был день учителя. Памятный мне праздник — с Татьяной нас познакомили в самый его канун. И в давнюю, такую же дождливую субботу, сидел я на уложенных уже сумках в съёмной своей квартире, грустил, очки чёрные теребя. Никак без них, солнцезащитных, нельзя мне было на пасмурной улице появиться. Горевал я и о том, что нельзя полностью, с головой своей бестолковой, в один из дорожных моих баулов
залезть, да там и проделать весь, в сутки длиной, путь: автобусом до Варшавы, самолётом до Мадрида, и авиалайнером же до Лас-Пальмаса. Фирмачи, в рейс нас таким сложным маршрутом отправляя, словно следы путали.

Время такое было!..

Причина моей печали синела на левой скуле — полученный в бесславной и бессмысленной битве накануне бланш. И как же была глупа и бестолкова моя оказия пред тем чистым и светлым праздником, о котором не давал забыть радиоприёмник:

«Вы не глядите, Таня,
Что я учусь в десятом,
И что ещё гоняю
По крышам голубей.

Вы извините, Таня,
Что вам грубил когда-то.
А вот теперь люблю вас, Таня!
Люблю вас всё сильней».

Таня…

Она пришла проводить меня к автобусу, принесла в дорогу мягкую игрушку — пса Плуто, показала, мельком обозрев хмельных моих товарищей, кулак: «Во! Чтобы ни-ни!» Примерила, конечно, очки. И вполне ощутимым теплом и простотой — которая без воровства! — веяло от неё. Мне так вдруг стала нужна в путь её поддержка!..

— Очки снимите! — на линии уже контроля велела мне симпатичная пограничница.

Я повиновался.

— А, ну ничего — можете надевать!

В аэропорту Варшавы, в момент прохождения проверки металлоискателем, что-то упорно звенело в кармане стильного моего пиджака. Рослый полицейский, с оглядкой на мой фингал, наконец, решил обыскать меня под благоговейные взоры змеёй вьющейся очереди, одобрительно крякнув по завершении:

«Добже!»

— Ну, тебя прямо как гангстера шмонали! — остались в полном восхищении мои товарищи: бандитский культ в новой России восходил в самый зенит.

И уж в Мадриде, добравшись в самолёте внутренних авиалиний до своего места, я приветствовал своего дородного соседа по креслу:

— Буэнос диас!

Добропорядочный сеньор, оторвавшись от газеты, вмиг оценил мою деформированную, за тёмными ещё и очками, внешность, и весело откликнулся:

— Привье-ет!

Уж тут-то нас, русских моряков, знают! Уж здесь-то — родная сторона!

Как родного, без никчёмных вопросов, встретили меня и на судне: «Сразу видно — наш человек!» И вечером этого дня, утром которого моряки ещё и не ведали о моём существовании на свете белом, механик, плеснув в себя очередную порцию спирта, что
«на толпу выкатил» я, со слезою умиления в голосе обнимал меня за плечи:

— Лёха! Как же я рад, что ты прилетел!

…На перелётах же, когда за иллюминатором кустились серебряные облака, а потом показались внизу черепичные крыши предместий испанской столицы и красная земля апельсиновых полей, я, тетешкая Плуто, вновь и вновь чувствовал приливы
тепла и нежности — любви?

Таня…

Она слала мне радиограммы — всё такие же тёплые и душевные, ложащиеся, за перипетиями нелёгкого, почти годовалого рейса, целительным бальзамом на душу. И я поверил: я — не один, я — нужен, меня ждут!

Таня…

То было золото, сколько бы непутёвая моя судьба ни пробовала его на зуб. Поэтому, не жалея сил, надо было беречь его, не давая тускнеть и меркнуть.

А потому, чтоб сегодня в грязь лицом не ударить, нужно было не забыть поздравить Любу. «Эсэмэской». Звонить — вдруг по ходу урока ей помешаешь? Так что впопыхах, на бегу к автовокзалу, надо что-то сердцеприятное присочинить. Без высокопарной, только, фальши — простенько, но со вкусом.

На залепление халтуры отряжался, само собой, Гаврила:

Гаврила был не праздным мужем,
Но труд святой он почитал,
И с Днём Учителя партнёршу
От всей души он поздравлял!
(И только счастия Гаврила
Самой Любови пожелал)

Первая строчка не рифмовалась с третьей — не фонтан, конечно, поэзии. Ладно — пойдёт! Дёшево и сердито.

…А Плуто я тогда привёз обратно. Не продал его негру в Дакаре, высмотревшему игрушку в иллюминатор и с ходу совавшему мне пять долларов — немалые, для бедолаги, деньги. За которые, верно, планировал он выручить все имеющиеся на
борту балберы и половину невода — в придачу.

* * *

Суббота ещё только собирала свинцовую хмарь на небе, а я уже разложил свой инструмент, подсоединил к электричеству турбинку и станок и завёл ведро свежего раствора. И в тот самый момент, когда, воспрянув на работу духом и засучив
рукава, готов я был начать труды великие, телефон на столе беседки, как младенец в кроватке, дал о себе знать призывным писком. Подхватив дитятю, я глазам не поверил: «Гриша! Да неужели!..»

— Значит, Алексей, деньги я на тебя у шефа взял… Да, у нас получилось двадцать шесть тысяч к выплате… Нет, всё точно, я пересчитал два раза… Да ладно, брось! Просто я тут заморочился маленько с делами своими… В общем, подъезжай в город, встретимся, где тебе удобно.

В том, что Небо Гаврилу не оставит, блаженный верил всегда (ясно при этом осознавая, что грехов за ним — уйма). Да ведь и больше на чью-то помощь там, на Ушакова, надеяться было нечего — как и верить там в кого и кому-нибудь. И когда пришлый вдруг  Фома неверующий — новый строитель — обозрев камень вокруг и под ногами,

спрашивал: «И это всё ты один сделал?» — признаваться приходилось чистосердечно: «Нет — с Небом: оно моей рукой вело… Разве одному человеку такое сделать под силу?»

И то правда!

* * *

На бегу к автобусной остановке я на радостях набрал Славу: пусть порадуется за дружбана! Да и вину тем самым заочно загладить: напрасно на Гришу грешили!

Вот только такой исступлённой проповеди в ответ я никак не ожидал!

— …Если ты считаешь, что Вадим — чмо, и не надо к нему ехать, трубу поднимать, а твои олигархи, которые о тебя три года ноги вытирали, тебе дороже! — Психуя, Слава задохнулся праведным гневом. — Нет, мы можем остаться друзьями, встретиться, который раз, чаю попить, поговорить. Но работать вместе уже не будем, и дел никаких…

Да никто, в общем, и не напрашивался. Поделился, называется, с товарищем радостью!

И сколько можно, Гаврила, талдычить тебе выстраданную там истину: всё, что с Ушакова, — за борт! Рубить совсем концы! Выжечь из памяти калёным железом! Не будет тебе оттуда ничего хорошего…

Но Слава оставался единственным светлым пятном в ушаковской эпопее (опупеи, вернее было бы сказать). Не могло же быть там всё крысино- серым!

Когда заполненный по случаю субботы автобус прикатил в город, я набрал Гришу.

— Так подъезжай на дом, я здесь…

Это называется: «Встретимся, где хочешь»! Что ж — чисто по-ушаковски.

— А заодно и глянешь сразу — тут шеф по мелочи чего-то придумал.

Понятно!..

Нет, я не дал сгуститься над собой чёрным тучам сомнений: позвонил бы Гриша, не придумай шеф чего-нибудь, не позвонил бы?.. Позвонил — и точка!

«Мерседес» Гриши стоял у ворот. Машина была, конечно, шефа — Гриша на ней лишь ездил. Когда каких-нибудь несколько дней не ходил пешком — и такое случалось. Хозяин, бывало, в воспитательных целях, отлучал без меры употребившего накануне сотрудника от руля: «Так, Гриша! Ещё раз, и… И это будетв последний раз».

Сердечно Гаврила «поздоровкался» (деньги же получить было надо!), зашёл-таки, без всякой, ясно, охоты, но и безбоязненно абсолютно, за Гришей в ограду — объём доп-работ глянуть.

— О, привет! — пробегая, совал руку новый электрик Санька. — Слушай, ты как строитель пирамид тут: пожизненно! На них рождались, на них же и умирали.

Беги, давай, пока не догнал!

— Талантливый, как чёрт! — кивнул ему вслед Гриша. И тотчас спохватился: — Но ему об этом говорить не надо!

Ясное дело — а то ещё на копейку лишнюю за то обозначится!

По мелочёвке надо было мне здесь ещё появиться. На входном столбе кнопку звонка подразобрать (в третий раз уже на этом месте), и когда красивенькую медную, по хозяйскому заказу, коробочку на неё насадят, заново камешком обрамить — раз! Пару метров голого бетона перед забором, за туями, залепить мазнёй высокохудожественной — как бордюр — здешний — два. И камешек один, что у сторожки отлетел (да, «венецианщики» — Костик с Олежкой, наверняка, специально наступили) — три.

«Раз- два-три!.. Раз-два-три!»

— Только так, Гриша! Сделаю я это по ходу следующей недели — набегами. С утра, скорее всего, смогу по часу- другому выкраивать: в другом месте я теперь работаю.

На том и договорились. После расчёта с Гришей в машине, под мою роспись в его блокноте — как водилось.

Дальше всё пошло, да нет — понеслось, как несётся всё, когда в пустом кармане завелись, наконец, деньги. Уж какие- никакие. Совсем не те, конечно, с которыми должен бы был я отсюда, по истечении трёх с половиной лет работы, уйти. Но нет худа без добра — авансами я выбирал почти всё, по факту причитающееся, пропуская мимо ушей увещевания Гриши: «Я хочу, чтобы ты ушёл с деньгами!» Копить большую сумму здесь было рискованно. Был куплен зонт — наконец! — с крепкими спицами и солидной, увесистой ручкой. Розы Татьяне и даже тёще: подхалим! Но ведь и её сегодня был день (Мария Семёновна тоже была завучем общеобразовательной школы — правда, другой). И, нако-
нец, забежал в отделение «Сбербанка» под самым домом.

— Как и обещал, Светлана Николаевна, теперь я буду только класть на счёт — ничего обратно мне не давайте! Светлан, сконвертируйте тогда сразу эти десять тысяч в евро — на валютный, вот этот, счёт.

Молоденькая кассир улыбалась через защитное стекло хорошо знакомому вкладчику.

— Ой, как здорово! — шурша купюрами на кухне, радовалась Татьяна. — Слушай, ты Любаше тоже цветы обязательно подари, ладно?
— Да я ей уже эсэмэску поздравительную кинул — от Гав-
рилы, в стихах.

— Молодец! Любаня же тоже — такая стихоплётка!

А телефон между тем вякнул извещением о принятом sms:

«Спешу сказать без промедленья —
 Гаврила — СУПЕР, МОЛОДЕЦ!
Шикарно пишет поздравленья,
Легко исполнит пируэт!»

Из благих, понятно, побуждений, но с пируэтной лёгкостью погорячились вы, партнёрша милая моя!..

* * *

— Всё-всё, не сегодня — завтра заканчиваем! — И прямо ведь в глаза хозяйке глядел, нахалюга!

— Ой, молчи уж лучше, Лёха! — махнула на меня рукой хозяйка. — Лучше молчи!

— Нет, Светлана, честно вам говорю…

— Слушай, — обернулась она, — а чего ты меня на «вы» называешь?

— Так, а-а…

— Мы же столько лет знакомы — помнишь, на дне рождения у Аллы-то?..

Да помнил я, помнил. Тут и вспоминать-то нечего — тоже мне, история! Просто собирался я к Алле на день рождения, спешил — вдруг первый тост пропущу! — и из тумбочки, в которой по-хозяйски умещалась половина моих холостяцких вещей, хапнул, к балу одеваясь, верхние из стопки носков. Приехал, поздравил, успел — не начинали ещё. Через полчаса застолья курящие, как водится, вывалили на балкон, я — за ними, точнее за одной, абсолютно того не стоящей особой. Ну и, впечатление, верно, желая выгодное произвести, пыжился несколько. Наверное, «пальцы гнул»: в шикарном своём ново-русском костюме и галстуке — глупо бы иначе было! Но вот что ногу за ногу вычурно заложил — это точно. Потому как Светлана, сидящая в комнате, на диване — точно напротив балконной двери, — порванный на всю пятку носок углядела. Отчётливо
и ясно.

— А чего это у него?

А ничего! Просто эта пара носков была к штопанью предназначена, а потому и положена мною поверх других — чтоб не забыл.

Вот и напомнили вовремя!

Зато стильно как! И в духе определённом времени того, опять же.

В следующий день рождения я поздравлял Аллу радиограммой с моря: «Жаль не смогу сверкнуть пятками».

А ты теперь тут расстарайся, вытворяй нечто Светлане Зоркой! И попробуй только огрешничать — высмотрит в два счёта.

А Гаврила и не халтурил! Он уже понял, чего на самом деле хотел здесь изобразить, и в том, что хозяевам исполненное понравится наверняка, теперь не сомневался. Вопрос 
оставался лишь со временем окончания. Но здесь прожжённый в убеждении заказчиков
мастерюга использовал безотказный свой довод: «Пусть я день-другой на это потеряю, но вы-то всю жизнь смотреть будете!» Резонно! Веселее теперь пошло дело — чередовались уже в кирпичном массиве и каменные ниши. Подножные, собранные хозяйкой при копке участка, подобранные мною по дороге камешки ринулись, тесня друг друга, занимать своё место согласно форме и цвету. А в такие моменты несло Гаврилу безудержно…

А тут ещё железный камнетёс в подмогу прибыл — станок для мокрой резки мы с Витей привезли, и я уж разместил. Тот самый, что купил я за свои деньги, с выданного, по случаю начала на Ушакова «палубы», аванса («Уважуха», — оценив агрегат, сказали тогда Лёша-с-Витей — неразлучные тамошние отделочники). Тот, что стоически перенёс два летних сезона и зиму — не сломался, родной! Перегрыз больше двухсот метров толстенного камня, и только в последнем уже шаге стал задыхаться без «полетевшего» таки водяного насоса, да «захрипел» пошедшим в разнос подшипником. Подшипник сменили, да так, что работал станок теперь почти бесшумно, а не как турбина авиационная на взлёте: когда на Ушакова заводился, весь дом слышал и благодарил. А насосик водный взамен куплен был в зоомагазине «Какаду» — для аквариумов. Не такой, ясно, был он мощности, и включать его в гнездо переноски нужно было каждый раз отдельно, но фырчал исправно, и даже умиротворяюще — лил воду на колесо режущего диска старательно. И сейчас стоял четырехногий во дворе у хороших людей, среди вольного простора, под высоким небом с плывущими суровыми тучами. Совсем, впрочем, не страшными — после тех людей, что, не давая покоя, гоняли Гаврилу со станком этим по двору, как Богом избранный народ по Палестинам: везде мешал.

И когда там, заводя станок, я, случалось, думал грешным делом, что если вот эти мои руки — причина рабства здесь моего, так может, лучше будет их по локоть отрезать, он, казалось, жужжал под ухо: «Руки-то при чем? Голова виновата — её и суй». Но бестолковка под семиметровый подъём диска влезть никак не смогла б — с камнем-то пятисантиметровой толщины мучился!

Хорошо, что цел остался — теперь хорошим людям доброе дело делал. Ниши-то каменные так хозяйке на сердце легли, что в полуденном походе к морю — за галькой для сооружения — она выдвинула Александра вперёд себя.

Отрывок третий

В понедельник Александр отдал ключи от входной калитки и бани, где я переодевался и держал свой инструмент: хозяйствуй, мол, паря, сам! Накладно и недосуг ему каждый день из города мотаться.

Молодец — правильно Гаврилино «не сегодня — завтра»
понял!

* * *

— Люба зачитала твою Гаврилиаду девчонкам — те пищали!

* * *

А во вторник на танцпол пришёл Серёга…

Занятие подходило к концу, все сиденья и диваны были уже заняты семичасовой группой, на глазах которой мы старались изобразить ча-ча-ча — что уж выучили за два занятия. Основные шаги с «шоссе», раскрытия — «нью-йорки» («Не знаю, почему названы именно так», — пояснил Артём) и повороты. Любаша была хороша. Прямо с работы, из школы, в облегающем её фигурку сером платье, и туфельках на каблуке, здорово довершающих покатые линии точёных икр красивых ног. Способных — сейчас я это видел воочию по лицам сидящих кавалеров, — если уж не сводить с ума, то взоры притягивать магнетически.

Я старательно поспевал за яркой своей партнёршей, экономя время на выпендрёжных назад-коленках и «восьмёрочке» нижней частью тела: не до хорошего — в шагах бы не сбиться! И всё же в повороты я вписывался через раз. Как на грех, наша пара оказалась ближней к скамейке «запасных». Оставалось компенсировать ляпы моментом чувственного подхвата гибкого стана партнёрши, когда мы сходились в исходной латинской стойке, да масляно-знойным взором истинного кабальеро, устремлённым
в её глаза. В один из таких моментов, когда Люба вновь оказалась в танцевальных моих объятиях, и наши открытые ладони нашли одна другую, Любаша, успев кивнуть через плечо, поспешила сообщить:

— О, Серёжа пришёл.

«Зачем?»

Молодец, сказала! Впору было убавлять прыть.

Обернувшись, я кивнул — из приличия. «Скучали, что ли, без него?» И отдалился от своей партнёрши. И остыл моментально. «Приглашали мы его, что ли?» Сегодня проводов с прощанием не будет — а как теперь мне без них?

Но надо было тот краткий миг видеть его глаза!

Занятие закончилось, Любаша порхнула к мужу, поцеловала, пощебетала чуть и поспешила в раздевалку. А Серёга остался на месте. Стиснутый вешалкой с одной стороны и дверью с другой. Припёртый к стене ярким светом, отзвучавшей громкой музыкой, аншлагом и красотой своей Любови, раздавленный моим вероломством.

Надо было подойти — протянуть руку. Открытую. И ведь не дрогнула она у контраса!

Стянув, после рукопожатия, свою куртку с вешалки и подхватив лежащий под ней пакет с обувью, я кивнул на дверь Сергею.

— Я — туда.

Мы вышли на лестничную площадку. Прохладную, сумеречную, безлюдную. С вереницей огней едущих внизу машин за стеклянными стенами. Прекрасно располагающей к «разборке», если уж не с выбросом тела соперника сквозь стёкла четвёртого
этажа, то к увесистым оплеухам и нераздеримой склоке — само собой!

Серёга, похоже, романтизма ситуации не прочувствовал.

— Чё, тут даже раздевалки нет? — наблюдая моё переобувание на ходу, процедил сквозь 
зубы он.

— Есть! Но она пока общая. Поэтому, чтоб туда не ломиться — девчонок не смущать, я — здесь. Здесь спокойнее.

Он промолчал. Я поскрипел, укладывая в пакет, летними своими плетёнками.

— Ладно, побёг я!

Чего, действительно, тогда было время терять?

Сунув руку под холодное рукопожатие, успел сбежать на лестничный пролёт — я не хотел здесь её видеть с другим! — как дверь на площадке распахнулась и в потоке света появилась Любаша. С широкой улыбкой.
— Сюрпри-из!

Я знал, о чём она. Поэтому ещё прибавил шаг.

— Ага! Ну, до четверга, всего вам, ребята, хорошего!

«Откуда он приехал?» Да прямиком из дому, наверное, пришёл — не на службе в наряде, знать, нынче. «Зачем?» Как добропорядочный муж — супругу встретить. Ужин, должно быть, заранее приготовив — Татьяна говорила, что Серёга здорово готовит, и вообще — очень хозяйственен и домовит. Да оно и видно. «Скучали мы, что ли, без него?». Я — нет. «Приглашали мы его, что ли?» Люба, наверное — откуда б иначе Серёга место знал? Но это, кстати, и лучше, нежели он сам решил бы завалиться! Порадуйся искренне за партнёршу: счастливая супружеская чета осенним вечером пройдётся вместе, в бутик какой-нибудь наверняка заглянув, — твоё, Гаврила, какое дело? Какой тебе здесь, сирому, интерес? Ну, «обломали» тебя сегодня — от проводов трепетных отлучили. Кроме тебя самого, в главные нынче радости жизни этот ритуал возведшего, никто не виноват! И всё же, вслед за Булгаковским Коровьевым: «Горько мне! Горько!»…

Теперь Гаврила жизни силы
Не в чаче черпал — в ча-ча-ча!
Одно лишь и сомненье было:
Не удушил бы муж партнёрши сгоряча.

— Что-то случилось? — Глаза Татьяны расширились тревогой, едва я вступил на порог комнаты.

Я отрицательно мотнул головой.

— Я же вижу!.. Что-то не так? — Она вздохнула. — Ладно, захочешь — расскажешь. Семёна можешь с художки встретить?

* * *

Два раза в неделю Семён посещал художественную школу, что находилась в пятнадцати минутах ходьбы. Путь пролегал, опять же, через живописный мостик в этнографическом 

центре «Рыбная деревня». Кованые его ограждения, правда, регулярно грузились 
замочками и замками молодожёнов (порой и амбарными), наглухо скреплявшими любовь. По счастью, однажды чья-то рука избавляла изящную ковку от ржавеющих оков любви,
и мостик некоторое время дышал свободно.

Способности к рисованию у Семёна были. Да и странно, с другой стороны, было бы иначе — ведь он и на свет появился не без участия великого живописи импрессиониста…

«Не бойтесь совершенства — оно вдали», — каламбурила надпись на театральном билете. Самом дешёвом, что Татьяна радостно презентовала мне. «Тебе обязательно надо посмотреть! Придёшь — нам всё расскажешь». — Она нежно погладила свой большой живот.

Не сказать, чтоб его, совершенства, очень уж я опасался, просто посмотреть спектакль про Сальвадора Дали в областном драматическом хотелось. На столичного режиссёра местная радиостанция без проволочек повесила дежурный ярлык «великий». Получалось, спектакль великого Грымова про художника, надо было понимать, в смысле величия тоже где-то с бока припёка располагающегося, в общем — зрелище! Ради которого и хлебом насущным пожертвовать не грех — грех не пожертвовать. Вот Татьяна и выкроила денег из семейного бюджета на один билет. Сама-то она пойти уже не решилась — вот-вот мы ждали ребёнка.

— Чего-то он разошёлся! Положи вот сюда ладонь — здесь у него сейчас головка… Смотри — затих! Вот жучара! Чует папку!

В февральскую пятницу (впрочем, последние зимние деньки уже дышали весною) я сорвался пораньше с работы. Ехал в переполненном автобусе из того самого дачного посёлка (камин там выкладывал), да ещё два солидных пассажира бузили спьяну:
«Он — полковник ФСБ, да!» — на что чернявая кондукторша откликнулась — правда, после их уже выхода, — строками популярной песни: «Ну, настоя-ащий полковник!» Приведя себя дома в надлежащий вид («Надень белую водолазку, под горлышко,
а поверх вот этот свитер — он тебе очень идёт»), я с некоторым волнением поспешил в театр.

Но совершенство так и осталось в тот вечер вдали. Недосягаемой. Потому что пробравшись в свою ложу мимо разношёрстной публики — от девочек-панков с серьгами в носу до вальяжных дам в жемчугах и бритоголовых господ, я обнаружил, что та занята прожекторами дополнительного освещения. Найденный- таки администратор, препроводив меня в другую ложу, милостиво предложил дополнительный стул. На который только с ногами влезть и оставалось — чтобы увидеть хоть кусочек (шестую, примерно, часть) сцены.

Уяснив, наконец, что шедевра мне нынче не увидать, я, не впадая в пафосные амбиции прочих недовольных (а их набралось с десяток), тихо сдал свой билет.

— Так что же вы хотели? — возмутился тогда администратор. — У вас же билет за сто пятьдесят рублей!

Дорогие стоили под тысячу.

Хотелось, конечно, предложить деятелям от культуры продавать билеты по пятьдесят
рублей, да и высаживать зрителей в скверике у памятника Шиллеру — через дорогу от театра. А за пятёрку вполне можно было бы обилечивать проезжающих мимо пассажиров общественного транспорта. Но не стал я в храме искусства, да ещё пред ликом Дали, себя склокой унижать. Взял деньги свои убогие да и пошёл себе с Богом. А на пороге квартиры наткнулся на большие Татьянины глаза: «А чего так рано? Что-то случилось?» Пришлось рассказать. И хоть не сгущал совсем я красок, супруга расстроилась несказанно.

А на следующий день, самый счастливый, наверняка, в моей жизни, в половине третьего у нас родился Семён.

И потому этот двухтысячный год был лучшим — сусальная позолота святого не блёкла под пылью никчёмной суеты.

Его картины — на батике! — висели теперь в нашем коридоре — домашней картинной галерее…

— Привет, папа!..

Когда Семён и я, несущий объёмный портфель его работ, вернулись с художественной школы, Татьяна сообщила мне прямо с порога:

— Перезвони Любаше на домашний. Только что, буквально, она звонила: чего-то вы быстро там где-то расстались, на какой-то там лестнице, она даже не успела за что-то поблагодарить — в общем, я и слушать не стала. Сами разбирайтесь!

И воспарил опять душой Гаврила,
Вмиг позабыв щемящую тоску:
«Она! Она сама мне позвонила!»
Да много ли для счастья надо было дураку?!

— …Спасибо! Такой, прямо, джентльмен!

Да, завсегда пожалуйста — за тысячу-то рублей! Пока они ещё есть — хоть стоящее дело меценатствую.

* * *

Бодрящим осенней свежестью утром, я, как и обещал Грише, появился на Ушакова. Как красно солнышко: привыкайте — зима на носу, и этой зиме меня уже здесь не застать!

Сердечно поручкались мы с Гришей, сунул безмолвно чуть позже на крепкое рукопожатие руку Михаил Александрович — телохранитель хозяина, бывший в этот момент в очередной с Гришей вражде. С удовольствием пожал, по ходу, я руку и Василию Васильевичу — командиру «железячников».

— Ну, ты когда к нам?

— Да сейчас, Васильевич, документы все морские сделаю, и подтянусь.

— Давай, ждём!

Года два уже, как напрашивался я к «железячникам», делавшим на этом особняке всю декоративную ковку, сварщиком: «Перед морем постажироваться!» — «Так ещё и денег заработаешь!» — солидно заверял Василий Васильевич.

Сварщик, как дополнительная, к матросу, специальность на судне, конечно, котировалась.

Нынче я заходил во двор уже вольным художником. И от осознания этого, от вольного солнечного осени дня, и от событий вчерашнего вечера просто несло! Безудержно — смотри только, изнутри не разорвись!

— Все про тебя спрашивают: «Как Алексей?» — походя говорил, имея в виду домашних Ушакова, Гриша, — переживают за тебя… Вот смотри, Лёха, надо вокруг звонка камешки аккуратно снять, и, когда Василь Василич медяшку свою поставит, снова обложить.

Невелик был труд, но здесь ни на что соглашаться быстро не следовало.

— Это уже в который раз, Григорий Викторович, звонок этот дербанить будем? В четвёртый?

— Ну… — Разведя руками, Гриша кивнул на дом и понизил лишь чуть голос: — Ты его знаешь: «Хочу!» — и всё! Но, с другой стороны, это ты такой столб сделал, что приходится теперь всю пластмассу декоративной медной ковкой закрывать: другое уже
и не смотрится.

Это точно! Хозяин всегда в сердцах выговаривал своему дизайн-прорабу: «Альвидас, мне не нужна пластмасса!» Под пластмассой, впрочем, подразумевалось всё ненатуральное. Вот за эту-то хозяйскую к натуральному любовь Гаврила — натурально! — здесь три с лишним года и трубил.

По звонку-то дело было плёвым. Сбить аккуратно камешек вокруг него, сложить где-нибудь сбоку в строгой последовательности, а когда Васильевич приладит на звонок медный кожух с незатейливыми витушками, залепить обратно. Большой, с левого от звонка края камень треснет, ясно, на сей, третий раз, но: «хочу — так хочу». Жалко, конечно, — скурпулёзно всё замерялось так, чтоб камешки обнимали коробочку, как родную. Но не впервой уж клочок этот многострадальный «бомбить»: кабелёчек тоненький, пущенный «слаботочниками» к звонку без толковой защиты, не единожды перебивали. А Гаврила скотиной бессловесной каждый раз восстанавливал. Впрочем, на этом доме с одного раза мало что делалось…

— Сколько это будет стоить? — Вопрос был, опять же, для проформы: чтоб «лохом» не быть. Хотя теперь уж было явно поздно…

— Сколько скажешь. На пару тысяч, думаю, потянет.

«Сколько скажешь»! Скажи, сколько хозяин нужным посчитает заплатить!

Ладно, тогда я сейчас разберу, пусть они коробку устанавливают, а завтра, нет — послезавтра, залеплю. Так же вот — утречком раненько.

— Да ты можешь и вечером.

— По вечерам теперь — дивись, Григорий Викторович! — я на танцы хожу!

— На танцы? — по-доброму, искренне рассмеялся Гриша.

— Да-а! А ты как хотел — жизнь началась! Жена отправила: подруге её — в школе они вместе работают — партнёр был нужен. Да я-то её знаю тоже двенадцать лет. Мужик её, кстати, мичманом служит — пили с ним несколько раз.

Отставной военный, сунув руки в карманы куртки, покачался с пятки на мысок и, глядя в сторону, завёл:

— Послушай, Лёх, а ты не допускаешь такого варианта… Эта подруга говорит твоей жене: «Задолбал уж этот пьяница — солдафон!» А твоя: «Да мой тоже — вроде и нормальный, а денег с ним ни фига нет». — «Да? А меня бы он устроил!» — И Гриша
обернулся ко мне.

— Значит, Григорий Викторович, вы хотите, чтобы я танцы бросил? — Его участие вызывало уважение. Так что уж пришлось задать этот вопрос — опять для проформы («Фиг дождётесь!»).

— Я хочу, — Гриша впервые за всё время вдруг положил мне руку на плечо, — чтобы у тебя в семье всё было хорошо. Так что завязывай с какими-то там жены подругами!..

Вы очень вовремя вспомнили о моей семье, Григорий Викторович!

Хотя спрос с Вас здесь был невелик…

В считанные минуты управившись с работой («ломать — не строить!»), я ушёл по-английски. Не попрощавшись (Гриша спустился в подвал, где ещё шла работа), не обернувшись ни на вертящийся флюгер, ни на дивный дом. Хозяин которого сказал
незадолго до окончания: «Мы никогда не забудем, что ты для нас сделал. И если тебе вдруг понадобится работа…»

Я невольно прибавил шаг.

* * *

На этом особняке крутились только двое — я и флюгер.

Однажды флюгер сняли — перекосился и заклинил: не выдержал, железный!

— А кто хозяин-то? — в первый же день первым делом поинтересовался я у отделочника Славы, помогавшего, вместе со своим напарником Олегом, разгружать мне камень с бортовой машины.

— Олигарх, — пожал плечами Слава, — местный.

Почему-то Слава расположил к себе безоговорочно и сразу. Чего никак нельзя было сказать о напарнике его — Олежке. Долговязом и худом. С колючим взглядом мутных глаз.
                
— Кто-то плевался — загружал, мы плюёмся — разгружаем: жизнь один большой затяжной плевок!

Глубокая мысль!

— Слушай, — в сторонке поинтересовался я у Славы, — а друг твой, случаем, в местах, э-э, не столь отдалённых не пребывал?

Слава невнятно пожал плечами:

— Ну, о таких вещах, наверное, надо у него самого спрашивать.

И, должно быть из желания поскорее перевести беседу в другое, более весёлое русло, поведал залихватскую историю про здешнего краснодеревщика — красавчика! — Иннокентия, взявшего у хозяина аванс на материалы и предоплату за работу, да внезапно и пропавшего — как в воду, парниша, канул. И мобильник отключил. Объявился лишь через пару недель, в результате оперативно-розыскных — частного сыска — мероприятий, телефонным звонком Михаилу Александровичу — начальнику
охраны: «Миша! А чего это за пацаны тут?.. Миша, ты им скажи, что всё будет нормально!» — «Ну, родной, мы тебе звонили, звонили: номер не отвечает, работа стоит. Так что я теперь уж ничего им сказать не могу! Ты сам там как-нибудь разруливай, сам договаривайся теперь!»

Появился Кеша через пару дней, с синяками под обоими глазами, и на работу очень жадный.

Красавец!

Впрочем, являлся, по роду деятельности, Иннокентий на доме нечасто — наездами. Из постоянных работников, кроме Славы и Олега, были неразлучные Лёша-с-Витей (или Витя-с-Лёшей). Все они работали под началом Альвидаса, который был здесь и дизайнером, и прорабом, и генподрядчиком, и — самое главное — редкостным, ко всему, прощелыгой.

Костя, единодушно за глаза прозванный «мент», появился чуть позже. Альвидасу на горе…

* * *

А наше барбекю поднималось уже очагом, где скоро должен был вспыхнуть огонь («Вот уже, Светлана, вот!..»). Жёлтым огнеупорным кирпичом оно выходило на задуманную мной арку «а ля Гауди Антонио» — чистый эксклюзив. Которую подглядел в книге фотографий работ великого мастера и из-за которой, главным образом, это дорогущее для семейного нашего бюджета издание и приобрёл. С ведома, ясно, Татьяны: «Конечно, покупай — ты что?!» И уже тогда вознамерился я твёрдо формы арочные эти на каком-то барбекю-мангале повторить. Тем более, жёлтый огнеупорный кирпич здорово походил на тот, с картинки, песчаник.

Жертву вот только никак не мог найти.

Саша между тем подгонял — всё: в море он не сегодня — завтра уходил. Но Светлана 
                
Зоркая, увидав уже, что получается, нынче встала на мою сторону:

— Не торопи любовь — ещё наплачешься!

Воистину!

* * *

— Сегодня Нахимов навстречу идёт: глаза — как локаторы. «Господи, Люба! Нахимов опять что-то?» — «Нет — Алексей!.. Он за меня за месяц занятий заплатил». — «Но это нормально — он же кавалер». — Я чего-то тобой, прямо, так загордилась! «Но ведь тысяча рублей — я бы Нахимову, если бы он ещё и за особу — ничего себе! — заплатил, глаза выцарапала! Давай, я тебе отдам?» — «С дуба, что ли, рухнула?» — Сообщив всё это, Татьяна серьёзно и раздумчиво кивнула в сторону Семёна. — Ты вот его, главное, этому научи!

* * *

— Так, сегодня — четверг, сегодня — стандарт, — прохаживаясь после разминки, потирал руки Артём, — возвращаемся к медленному вальсу. Вспомним то, что изучили на первом занятии — маленький квадрат, потом изучим квадрат с поворотом, соединим, и пройдём в парах.

Всего-то! Секундное малодушие ретироваться задом было подавлено почти моментально — я теперь другой! И яркий свет ламп брызгами шампанского уже покалывал всю мою сущность — вальс, как-никак!

— Ну, давайте уже начнём. С маленького квадрата начинаем, стопы в шестой позиции…

Любаша была рядом — по правую руку в заднем, опять, ряду.

— Раз-два-три!.. Раз-два-три! Стопы шлифуют паркет!

Сегодня она была в лазоревой, очень шедшей ей кофточке, подвёрнутых снизу джинсах и простеньких своих туфлях на низком каблуке. И волосы забраны в хвост…

— Раз-два-три!.. Приседаем, и выпрямляемся!.. Спуск — подъём!.. Чувствуете волны?

Я старательно тянулся в первом шаге с правой ноги, как положено — каблуком вперёд (вернее, пяткой летних польских плетёнок на сплошной, низкой подошве), чуть покачиваясь иной раз от налетающей сбоку шальной волны, но без критического
нынче крена. Чисто даже порой получалось!

— Хорошо! — хлопнул в ладоши Артём. — Теперь повороты. Тот же счёт, и те же три шага. Только первый шаг — правой! — мы идём, поворачиваясь при этом на девяносто градусов… Вот так. Раз! Левой шагаем, как в малом квадрате — два, и правую ногу приставляем точно так же — три!.. Теперь назад: левая нога, шагая назад, совершает поворот в движении на девяносто градусов, правой — в сторону, левую — приставляем… Таким образом, мы должны повернуться и посмотреть на все четыре стороны
этого зала… Что?.. Да, вы правы — идите на все четыре стороны!
                
Удивительно, но у меня получилось всё сразу и без затей.

Гриша, впрочем, всегда был высокого мнения о моих способностях в прыжках в сторону: «Я знаю все твои прыжки и ужимки!» Впрочем, и подставки получались неплохо…

— Неплохо! Давайте теперь встанем в пары… Стойка медленного вальса: рука партнёра вытянута вперёд, приподнята и чуть согнута в локте, держит ладонь партнёрши. Правая рука лежит на спине, на лопатке партнёрши. Левая рука партнёрши лежит на плече партнёра… Давайте пройдём разочек под счёт, а потом попробуем уже под музыку.

С Любашей получалось отчего-то коряво — я опасался наступить ей на ногу, которая раз за разом оказывалась почему-то на моём пути.

— Ты меня обходишь! — не выдержала она наконец.

Оказавшаяся тут как тут Татьяна разняла нас.

— Первый, поворотный шаг шагайте прямо в партнёршу — между её ногами. В неё!

Ах, в неё? В неё! Вон оно что!

— Она делает шаг назад левой, и точно на это место вы должны поставить правую ногу. Шагаем в партнёра — чтоб бёдра коснулись!

Да так бы сразу и сказали! В партнёршу — в неё! — шагаем! Туда, где только что стояла её ножка, грациозно отступающая сей миг назад!

— Раз- два- три!.. Раз- два-три!.. Раз- два-три!

Мы скользили по волнам вальса, плавно вливаясь друг в друга…

— Раз- два- три!.. Раз- два- три!.. Раз- два- три!

«Чтоб бёдра коснулись». — И они касались. Лёгким шелестом тёплого бриза. Вот оно что — а я-то думал, чего это у всех литературных классиков в зобу спирает: «Она!..обещала!..мне вальс!»

Уже полностью были заполнены сиденья следующей группой, а мы никак не могли остановиться.

— Раз- два- три!.. Раз- два- три!..

Вот это была гармония! Настоящая, истинная, невиданная — первый раз ведь в жизни я вальс танцевал!

Но, дабы не зачерпнуть бортами воды, надо было останавливаться…

— Всё! Всем спасибо, неплохо сегодня поработали. До вторника!

А как теперь, без вальса, было до вторника дожить?!
                
Отыскивая на вешалке у входа свою куртку и подхватывая сто-ящий под ней пакет с обувью, краем глаза я видел, как Любаша подошла к той самой невысокой фронт-умэнше с серьёзным взглядом серых глаз, о чем-то радостно с ней пошепталась.

— Мы так здорово смотримся! — весело сбегая по ступенькам, радостно сообщила Люба. — Женечка сказала.

Я насилу скрыл счастливую улыбку.

— Слушай, — я на ходу выудил из пакета стопку фотографий, — ты хотела посмотреть: сегодня, вот, с Ушакова плёнку напечатал.

Она взглянула с любопытством.

— Так, может, давай зайдём куда-нибудь, выпьем по чашечке кофе, и там посмотрим?

И можно ли было о лучшем желать?

— Давай! Только у меня на кармане пятьсот рублей — хватит?

— Чашка кофе стоит сто рублей, — забегая вперёд, через плечо улыбнулась Любаша, — за себя я заплачу.

Ну, уж нет! Татьяна рассказывала, как однажды смеялась Люба над одним своим знакомым: «Вот это кавалер! Девки, прикиньте, мне за него в кафе ещё и заплатить пришлось».

* * *

«Круассан — кафе» — стильное, но демократичное, — находилось чуть дальше остановки, с которой уезжала Любаша домой, и через дорогу — чуть наискосок — от нашей студии. Мы выбрали столик для двоих, сев друг против друга.

— Да, — внимательно просмотрев фотографии, заключила Люба, — мастер с во;от такой буквы «М». Но с такой работой у тебя было только два варианта: озолотиться или, — она подняла свои большие глаза, — или попасть в рабство.

— Озолотиться у меня никак не получилось, — поспешил заверить я.

Приглушённый свет делал её взор колдовским. И тихий разговор лился легко и просто. Я давно не разговаривал так искренне ни с кем. На Ушакова это было попросту невозможно — там, как в американском кино: «Каждое слово будет использовано против вас». Со Славой я тоже с недавних пор начал «фильтровать базар», думая, что сказать, а чего не стоит. И даже дома с Татьяной и сыном приходилось, опять же с ушаковской оглядкой, поневоле рассказывать совсем не то, что творилось на самом деле («Денег, сынок, у нас теперь будет видимо-невидимо!»), уж подавно умалчивая о главном. И мне вдруг подумалось, что именно её, Любашу, я хотел бы видеть там — за чертой — на месте булгаковского Мастера. Не Маргаритой — разве смел я заслужить! — а той, что придёт желанной гостьей вечером в дом покоя. Ведь перед Татьяной и Семёном мне — за то, главное! — будет нестерпимо стыдно и на том свете…
                
— …Так что — ты можешь мне не верить! — Но взгляд его совершенно ясно говорил: «И с этим гадом я пил!.. И эту сволочь я пускал на порог своего дома!»

— Алексей, — глядя мне прямо в глаза, Люба на упёртых в стол локотках чуть подалась вперёд, — за себя я могу отвечать вполне, но Серёжину реакцию я не всегда могу предсказать — извини! Как за него и ручаться.

Понятно: «Но за Хустова я, само собой разумеется, не ручаюсь».

Да это-то само собой, Любовь Васильевна, разумелось! Уж за ваши-то плечики никто прятаться не думал.

— Скажи, а он, — я подбирал слова, — он на тебя руки-то не поднимает?

— Сейчас нет, — храбрясь, чуть шмыгнула носом Люба. — Сейчас я — сильная!

— Но ведь… — Откинувшись на спинку стула, я теребил кофейную ложку. — В любом случае — ты с ним никогда же не сможешь расстаться?

— Не факт. Если он меня хотя бы раз ещё морально унизит!..

В мимолётно выдавшуюся паузу Люба подарила довольно протяжный, но с тем и оценивающий взгляд сидевшему за соседним столиком солидному мужу — скорее пожилому, респектабельному, наголо стриженому. Взгляд этот был намного выразительнее случайно обращённого внимания, и нисколько не смущался сидевшей рядом с крутолобым благочестивой, наших лет, спутницы.

И вправду — не факт!

— Слушай, но ведь Татьяна рассказывала, что Серёга такой хозяйственный.

— Лё-оша, да какое там хозяйство! — воздев руки, склонила голову набок Любаша. — Обои в нашей комнатке поклеить? Ну, не доверяешь ты мне — ну, клей сам!

Да, тот вечер я помнил хорошо. За два дня до наступления кризисного года. Но тогда всё у всех ещё было «в шоколаде».

Впрочем, не повально у всех…

* * *

— Гриша! Иначе, как издевательство я это не воспринимаю! — в порыве праведного гнева зычно выговаривал я, находясь в низине будущей клумбы. — Не воспринимаю я это иначе, как издевательство над собой и своей семьёй!

— Я тебя услышал, — покивал участливо насупившийся Гриша с высоты бетона будущих дорожек — там, где мне сватали выкладывать в дальнейшем толстый камень. И, вздохнув, зашагал в подвал. Выговаривать Костику: «Чего ты такого опять натрандел Алексею, что он сдулся?!» А ничего особенного Костик и не сказал, брякнув походя, да между прочим(но с умыслом и тонким расчётом, конечно), что Лёша-с-Витей гребут нынче по две тысячи в день — «в лёгкую»: «Поставили себя так!» Ну, а у меня, на доделках агоний дизайнерских мыслей Альвидаса, эти деньги получались почти за неделю. Вот и насмелился голос подать: хорош инфляцию в одиночку сдерживать!

В обед приехал хозяин, прямиком направившись лично ко мне:

— Здравствуйте, Алексей!.. Может быть, есть какие-то претензии, вопросы, пожелания?

Как специально, он был небрит, хоть и при галстуке, а в глазах стояла невиданная мною за два предыдущих года собачья грусть. С усталостью — собачьей, верно, тоже — пополам. От Альвидаса — дизайн-вымогателя, от Костиков и Олежек нерадивых, которым на этом доме путёвку в жизнь дали, а они теперь руки, чуть что, выкручивают. А теперь ещё и от меня — которому так верили!

— Владимир Андреевич, — упершись рукой в край резинового ведра с парящей на морозце водой (туда был всунут кипятильник — это была уже вторая моя ушаковская зима), просто и открыто спросил я, — я вам нужен?

Он вздохнул.

— Хотелось бы, конечно, завершить начатое.

В этот день мне дали денег — в счёт то ли тех самых дорожек, о которых мною ещё на воде вилами было писано (на строительство пруда здесь, кстати, тоже подбивали), то ли ещё черт-те знает чего. И премию — полторы тысячи рублей.

До половины третьего дня Лёше-или-Вите горбатиться!

— С книжки, что ли, деньги снял? — удивилась жиденькой стопочке тысячерублёвок Татьяна.

Я досадливо цыкнул. Смачный поцелуй был мне наградой.

— …Ты пойми, Таня! Ребята, ну вы ей скажите! Двести десять метров — минимум! — этих дорожек: по пятьдесят долларов за метр. Это же одиннадцать тысяч долларов! — под хмельком уверял я у Нахимовых то ли Татьяну, то ли себя.

Она не верила:

— И ты думаешь, что тебе заплатят такие деньги?

Занесла нас нелёгкая к Нахимовым в гости. В конце морозного зимнего дня, когда красное солнце, скользя последними лучами по каменной мозаике фасада, делало его действительно великолепным, позвонила Таня:

— Лёш, ты когда работу заканчиваешь?.. Слушай, ты не хочешь к Нахимовым в гости пойти?.. Любу надо выручить…

Договорились: как будешь выезжать — позвони. Где-нибудь по пути и встретимся, целую!
                
А тут, как назло, у сторожа в бытовке забарахлил электрообогреватель. Он был свойский парень, и мне пришлось, прогрев на полную выложенный нынче фрагмент столба, отжалеть ему обогреватель свой: «Да чёрт с ним, со столбом — отвалится, так отвалится!» Но укутал, конечно, ещё тёпленького, семью слоями утеплителя и плёнки — родная, всё ж, дитятя! В общем, с Татьяной и Любой мы встретились уже на безлюдном вечернем углу улицы, на которой совсем недавно получил служебную квартиру Сергей. Девчонки закупились в угловом магазинчике-светлячке, и весёлой компашкой мы двинулись к четырёхэтажному немецкому зданию бывшей казармы. И когда вошли в нужный подъезд и поднялись к дверям, Любаша вдруг приостановилась — с духом собиралась:

— Ну что?.. Пошли?

— Ах, Серёга, Серёга! — загорланил я, широко распахивая дверь. — Нас встречай у порога!

Вздрогнув от неожиданности, в следующий миг он расплылся в широкой улыбке, отложил рулон обоев и линейку, и радушно распростёр мне свои объятия.

А потом наши жены жарили стейки, мы с Серёгой, радуясь совершенно легальной попойке, выпивали рюмку за рюмкой. Были танцы в единственной их крохотной комнатке, Татьяна висла на Сергее, на всякий случай связывая его по рукам
и ногам, а Люба — не помню уж к чему сказала мне — когда мы, опять же, танцевали с ней: «Я так всегда говорю: вы можете взять моё тело, но душу-то мою вы взять не сможете!» Наверное, не очень впопад — а скорее, очень невпопад! — я что-то
плёл. С откровенными комплиментами, возможно, переборщил — так то ж спьяну, и от души!.. Потом мы с Сергеем спустились в оборудованный им подвал, где на ровных рядах полок стояли рукотворные его маленькие шедевры: фляжки и кружки из нержавеющей стали с символами Балтфлота — безупречная работа, и модели военных кораблей — изготовление их было страстью мичмана.

— Вот, когда жена из дома выгонит — сюда перееду жить! — заверял Серёга.

— Тогда и на меня место готовь, — кивал я, клятвенно обещая сложить здесь печку с камином — чтоб не замёрзли.

Но было всё ещё по-дружески тепло.

И по-семейному крепко…

* * *

Заплатив за кофе, я едва не оставил десятку на чаевые — Люба воспротивилась: «Ещё чего?» И какой же волнующей, давно забытой радостью стало простое ухаживание, когда я подал на плечи и помог надеть Любе серое, облегавшее её ладную фигурку пальто. Чёрный шарф она затянула по молодёжной моде — петлёй поверх воротника. Мы вышли на улицу — такую живую в вечернем своём сновании людей, мелькании огней летящих машин, разноголосье звуков и рвении осеннего воздуха. Подошёл её автобус и мы, как уже было заведено при прощании, чмокнулись в щёку.
                
Я шёл домой, не чуя ног. Как вдруг на полпути удивлённо остановился перед открытой дверью безо всякой вывески, с вечным лишь рукописным объявлением: «Требуется посудомойка». То был мой любимый ранее «гадюшник». Последний, своего рода, осколок «совка», который отчасти и жалко было бы терять. Ромбовидные плиты гранитной крошки на полу, что были сплошь тогда в гастрономах, грязно-ржавые разводы худой кровли на стенах и потолке. Вчерашние котлеты и позавчерашние салаты, липкие столы, солонки из обрезанных пластиковых бутылочек. Сюда не возбранялся вход даже бомжам, хотя постоянно заседали компашками и мужи средней руки — дёшево и сердито. И я здесь проводил часы — в мрачных, и не очень, думах, которые здесь светлели, окрашиваясь порой почти в радужные мечты. Испарявшиеся, впрочем, уже по пути домой. И почему-то именно в этом злачном месте меня доставал очередной неприятный звонок — такой, что приходилось выбегать на улицу объясняться, «отмазываться», обещать. Словно бес козлоногий за углом караулил! Стоило только сесть — между первой и второй… А то ещё и выпить не успевал.

Немыслимо: здесь я сидел часами!

Здесь я убивал время своей жизни! В которой могли — и должны были! — звучать чарующие звуки вальса и будоражащие кровь ритмы ча-ча-ча!

Как только мог, ущерб?

Как никчёмна, пошла, противна, ненужна была эта дешёвая забегаловка пред тем светлым и чистым, дающим сумасшедший заряд жизненных сил залом, где я только что танцевал свой первый в жизни вальс! Пусть и в сорок с лишним лет — плевать!

Придя домой, я попросил у Татьяны — святой своей жены — её фотоальбомы. Которые никогда, наверное, не смотрел с таким интересом. Теперь я выглядывал в череде фотоснимков одно лишь лицо.

Татьяна всё поняла без слов.

— А вот это фотографии с моего дня рождения — как раз в год нашего с тобой знакомства. Любаша пришла одна — оставила Серёгу с маленьким Серёжей нянчиться. На неё сразу вот этот мальчик запал. Ну, а Люба против не была. Ей тогда очень хреново было: денег — ноль, задерживали же тогда зарплату и военным, и нам, учителям. Серёга запил как раз — от жизни такой. Грузчиком подрабатывал в магазине. А Любаша тогда, чтобы малому молоко было на что покупать, серёжки свои золотые продала — подарок отца. Она же отца не видела — он умер до её рождения. Вот на память о нём серёжки и оставались… Она часто сейчас говорит, что всё по-другому у неё в жизни было бы, если
бы отец был жив.

— А что за серёжки были? — взволновался я.

— Золотые, — пожала плечами Татьяна. — Сам, если хочешь, у неё спроси.

— А с ухажером-то этим у неё чего-нибудь было? — пепелил я рыжего и рыхлолицего взглядом.
— Да ну! Нахимова же своему Серёже верная. Провожать-то он пошёл, ну, потискались, может, в подъезде — самое большее… Слушай, а чего ты у меня спрашиваешь — вот у неё об этом и спроси!
                
* * *

В пятницу, когда окоченевшие лужицы отогревались, паря в весёлых лучах солнца на диво погожего утра, я вновь пришёл на Ушакова. Разбитной, развальной походочкой — не был я больше связан этим домом по рукам и ногам. Гришин «мерин» (хозяйский, впрочем, — Гриша на нём был лишь извозчик) уже стоял у ворот. Сам он был во дворе, разговаривая о чём-то с тремя «слаботочниками» — сигнализация, видеонаблюдение и прочие слабые токи.

— О-о, какие люди! Так, а говорили, ты уж всё закончил?

— На отметку! — поручкавшись с Гришей, от души пожимал парням руки я. — Я теперь на вольном поселении!

Косо на меня взглянув, Гриша зашагал в подвал — вроде как по делу.

— Всё-о, каторга закончилась! — лишь чуть понизив голос, довёл до присутствующих я. — Сейчас вот столб за вами залатаю, и — адьёс амигос!

— В Испанию теперь поедешь ваять? Или в моря?

— На Канары — через моря.

О, это были люди! Мужи, но не мужланы, с высшим, кстати говоря, образованием и верным взглядом на жизнь — пусть через очки, но зато при бакенбардах даже. Здешние друзья, не раз выручавшие меня и словом и сотней-другой взаймы — на разогрев нутра и разгон тоски. Жаль только, что появлялись они редкими набегами.

— Я же, парни, теперь на бальные танцы хожу!

— Да ладно!

— А как хотели? Латинская программа — полностью, плюс стандарт: вальсы, танго. Слушайте — я балдею!

— А оплачивает кто? — Бакенбарды кивнули в сторону дома. — Он?

— Хорошая мысль! — оценил я. — Бонусом, на восстановление психического здоровья.

— Ну да! Пусть компенсирует моральный ущерб!

— Да ладно, — махнул рукой я, — сам за себя заплачу. А то вы не знаете, как здесь всё — дороже бы вышло!

Усмехнувшись в разные стороны, парни согласно закивали.

— Хоть получается у тебя?

— А то! Только для лучших дружбанов-слаботочников: настоящее ча-ча-ча! Смотрите — кто вам ещё покажет!.. Так, обожди… Ага — отсюда. И-и!.. Ча-ча, раз, два, три!.. Ча-ча, раз, два, три!.. Здесь нью-йорк, поворот… Блин, мужики, самое-то главное — такая у меня партнёрша!..

Парни были явно в восторге. Чего никак нельзя было сказать о подошедшем Грише.

— Лёха, — вполне серьёзно оглядывался на окна дома он, — ты не боишься, что тебя за ненормального примут?

— А не вы ли, Григорий Викторович, говорили мне: «Да тебя вообще-то здесь никто за нормального не принимает»? Ладно, пошёл тогда я столб ваять.

В подвале, легко нырнув (три размера «на вырост» это позволяли) прямо поверх одежды в новенький замечательный комбинезон — Татьяна из Турции, от брата корабела, привезла, я подхватил никем не тронутый свой скарб: «Ничего, гады, не спёрли?» Собственно, было уже и некому. Да и, разобраться, что тащить — два резиновых, одно в другом, ведра с инструментом: молотки — железный и резиновый, шлифовальная машинка — такая пыльная, что и в руки-то взять страшно, зубило, рваные губки, нож строительный, карандаш, две кисточки. И отдельно, как палитра художника, пластмассовый кузовок с мелким, таким нужным камешком — крошкой. Пара вечно пропадавших гвоздей в выемке пластмассовой ручки — камешек этот, вдруг неказисто ставший, обратно выковыривать. «Пинцет тебе нужен», — хихикал, помнится, как-то Альвидас. И в этом прав был. Но вот до пинцета руки, хоть и в медицинские перчатки неизменно облачённые, так и не дошли.

А про ненормального — так это я сам как-то Гришу просил хозяев уведомить. После того, как выругался трёхэтажно на весь двор сломавшемуся пополам большому камню (полчаса его тесал да резал), в женском, почему-то, роде, а уж потом в страхе оглянулся: хозяйка мирно сажала цветочки в паре, буквально, метрах позади. Завяли те, наверное… Вот я и поспешил через Гришу объясниться: разговариваю уже я с камнем, ну ругаемся, случается — как без этого? Вот он меня и успокоил по-свойски.Утешил.

Брешь на входном столбе была заделана в полчаса: дюжина камней — семечки! Медная коробочка с незатейливыми лепестками — вензельками, похожая на деловитого жука, была бережно обнята камнем.

Гаврила долго шёл дорогой столбовою,
Он камень от столба к столбу мостил не первый год,
Лишь за столбом, что каменной кольчугой
скован будет верною рукою,
Гаврила знал — его свобода ждёт!

Не Пушкин, конечно — Гаврила. Носило, бедолагу, в размерах строки, как по жизни.

— Здравствуйте, Алексей! — послышался сзади звонкий голос. — А я думаю, что за новый строитель у нас появился?

— Здрасьте, Наталья Алексеевна! — оборачиваясь, сердечно приветствовал хозяйку я. — Да нет — я это, просто в комбинезоне новом.

— Вижу. Как ваши дела?
                
 — Да здорово! В море, на полных парах, собираюсь, вас всех добрым словом вспоминаю! — не моргнул я.

— Мы вас тоже! Потеряли уж вас. Вы же у нас уже как член семейства!

Само собой разумелось! Бедный родственник — с натуры, с блудным сыном пополам. Хотя от души хозяйка эти слова говорила. Она была добрым человеком.

Дожив до сорока лет, я ни разу не видел истинно бриллиантового блеска глаз — прекрасных, о которых был, конечно, начитан. А у хозяйки были именно такие глаза: бирюзово-голубые, с настоящим бриллиантовым блеском. Причём, свет этот не был
холодным.

Наталью Алексеевну я впервые увидел на второй день работы. Бойко лепил я, нагоняя ещё темп в надежде на приличный метраж, каменные полоски на самое лицевое место — по центру фасада, над черепичной фермой входа. Раздался свист, и, обернувшись, я увидел Гришу в обществе светловолосой дамочки. Стояли они на тротуаре через дорогу, внимательно изучая и оценивая камень на фасаде. Для полноты картины мне надо было по жестам Гриши, залечь на черепицу. Что я и сделал. А когда, опять же по команде, распрямился во весь свой рост, златовласка одобрительно кивала головой, а Гриша тянул большой палец кверху.

— Хозяйка сказала — отлично! Так и продолжай, — сообщил он мне по отъезду заказчицы.

Хотя лучше бы он вниз тогда палец склонил!

На следующий, выходной день хозяева приехали вдвоём (как приезжали почти каждые выходные и после). Тут уж я не поленился соскочить с козырька, дабы выслушать замечания, пожелания и соображения из первых уст — это была моя работа.

— Всё хорошо, нам нравится. Только вот эти рыжие камни… Да — вот этот, с самого края — слева, над козырьком — вот тот, видите?.. И, пожалуй, вот тот — да, который, как квадрат, — замените, пожалуйста!

Я согласно кивнул, высказав по случаю и своё мнение.

— Разумнее было бы начинать сзади дома. Сейчас я ещё не схватил до конца рисунка, руку как следует не набил. И если мы сейчас вот так и пойдём — спереди, то самые лучшие фрагменты у нас окажутся на заднем дворе.

Хозяева согласились: «Пожалуй…»

— Нам бы хотелось, чтобы всё было сделано одной рукой.

Даже мой мозг безумца не мог представить себе такого: объёмы для этой кропотливой работы были попросту космическими.

— Буду поспешать, — вжал голову в плечи я, — но, уважаемые, смотрите сами — если не буду успевать…
                
— Конечно, конечно, — закивали они, — помощников, если что, мы вам найдём.

Речь шла о строительном сезоне, который сам собой сворачивался к зиме — яснее ясного.
Когда они уходили, хозяйка ещё раз приблизилась ко мне:

— Успехов вам! Берегите себя!

Она не раз говорила мне это и в последующем. Как заклинание. И нежелание сделать эти глаза хотя бы на миг страшно растерянными («Как, Алексей нас бросил?») удерживало меня здесь какой-то лишней ниточкой. Которая, впрочем, всё слабела…
* * *

Через каких-то полчаса экспресс нёс меня к месту свершений. Там, у берега моря, ждала своего рождения желто-кирпичная арка в честь самого Антонио Гауди. Правда, не совсем
такой, как задумывалась, она получалась — прямо скажем. Так ведь и делал-то её не великий зодчий, а Гаврила — мастеровой доморощенный. Который, высверливая в кирпичах перекрытия дырки, забивал в них дюбеля и подвязывал на проволочках — и это в несущей конструкции! На которую труба трёхметровая опираться будет! А что: «Перед нами либо безумец, либо гений», — так же про Гауди-студента профессор университетский сказал! Но не гений великий, не блеск бриллиантовых глаз будоражил сейчас одну смятенную голову.

Гаврила в лёгком был расстройстве,
Гаврила малость осерчал:
Теперь в его мироустройстве
До вторника зиял провал.

И подхватил он вдруг мобильник, и, в небо глядючи, набрал:

Любовь! Как так могло случиться,
Что Вас уж зная столько лет,
Только теперь позволено влюбиться
В ту, что прекрасней в мире нет?!

А к вечеру вдруг откуда ни возьмись нагнало туч, закрапал дождь (осень!), и меня вдруг стукнуло: столб же плёнкой не укрыл, валенок! Клей, накрепко не засохший, может потечь, если дождь будет ливневый, — и подтёки, которые до конца потом не
выскоблить, не вытравить, попортят всю работу.

Шляпа!

Когда я, вернувшись срочно в город, подбежал на Ушакова, дождь лупил вовсю. Но столб, отбивая напор капель своим бетонным оголовком, пока держался полусухим.

Я верил, что он устоит до моего прихода!

Шлёпая по щиколотки в воде (сам виноват — вода, по уклону моей каменной «палубы», стекала безупречно потоком за ворота), я укрыл героя двумя слоями плёнки.

А вечером, когда мои вещички сушились по всей квартире, позвонил Гриша.
                
— …А-а, понятно! Ну, ты хоть меня предупреждай. А то шеф приехал — звонок не работает: слаботочники чего-то сегодня в доме поковырялись. Столб плёнкой закрыт: «Ага — Алексей чего-то накосячил!» Звонит, кричит: «Олени вы северные!»

Плёнку я снял ранним осенним утром — последнее, что я должен был сделать. Не для живущих в этом доме — для столба: он-то ведь ни в чём не виноват.

И понёсся прочь. Так, что «и рога задевали тучи, облака».

Отрывок четвертый

— Любовь у меня, Светлана, любовь! — счастливо оправдывался я.

— Какая ещё любовь? — пеняла мне хозяйка мангала. — Ты — семейный человек!

— Несчастная, ясное дело — какая другая у меня-то может быть?

Цокнув языком и головой покачав, пошла Светлана с Богом — цветы на зиму укрывать, оставив счастливого блаженного со своей несчастной любовью.

Впрочем, «Каталонскую» (поберёг всё же Гаврила хозяев язык) арку она оценила вполне: «Я ещё такого ни у кого не видела».

А прекрасный чистый день рвал душу…

Гаврилы голова кружится,
Когда в синь неба задерёт:
Любовь там реет гордой птицей.
Благословен её полёт!

Задирать голову вверх теперь приходилось — предстояло гнать трубу. И чем-то её высокохудожественно завершать: венец — делу конец!

Хозяева сначала замахнулись на три– четыре метра высоты, но, к счастью моему, кирпичей оставалось только на два. А Гаврила меж тем уже теял в сумасбродной своей головушке то, что наверняка должно было сразить хозяйку в самое сердце, —
а тогда и мелкие грехи-огрехи простятся. У Гауди, опять же, это подсмотрел, самородок! Но до поры молчал разумно умелец —пусть бабахнет пробкой шампанского.

* * *

— Ну, рассказывай, отец родной, что у тебя там опять стряслось?

Алла разогревала в кастрюльке на газовой плите красное, мною принесённое вино с дольками лимона. Шашлык, пожаренный меж кирпичей во дворе, остывал в широком блюде.

Мягко спускавшиеся сумерки заканчивали дачное воскресенье, навевая тихую, неизбывную грусть о неизбежно грядущем понедельнике.

— Алла, беда! Любовь у меня приключилась!
                
Честно отработав день у Светланы с Александром и добросовестно выждав, когда хозяева соберутся и уедут домой, я следом выдвинулся к Алле — инкогнито она приглашала. На вполне конкретный разговор.

— Ха, любовь! Вить, ты слышишь? Я валяюсь! 

Витя отсутствующе хмыкнул. Был он сейчас очень далеко и слишком выше этой суеты. Любовь — не любовь, пришла — приключилась, ушла — исчезла… Баловство всё это и детство! Вот он вчера вечером уговорил, по большой любви, две большие баклажки с пивом, закрепив чувство ещё и несколькими рюмками водки. Вот это серьёзно. И до чего ему было сейчас? Скорее бы «Лёлика» домой отвезти да, ставя у дома микроавтобус, по ходу дела «зацепить», опять же, «полторашечку» холодного, шипящего, сердцу милого пивка — вот это да!

— Так, а она кто? Подруга, ты говоришь, твоей Татьяны?

— Да, работают они вместе, знакомы уж уйму лет — я тогда у Татьяны на горизонте и близко ещё не появился. Да и я Любашу знаю двенадцать лет… Думал, что знаю.

— Её, значит, Любой зовут?.. Любовь! — Алла помешивала свой глинтвейн. — Ну и что ты хочешь — опять всё сначала начать? Во второй раз?

— Да подожди, Алла, не про то разговор! Что я — сам не знаю, что Танюха — чистое золото, лучше её мне никого не найти…

— Правильно, кто же тебя, гонимого, ещё бы терпел столько лет!

— Но, понимаешь — снесло башню!..

— Слышь, Вить, а она у него разве была?

— Напрочь снесло. Ух!.. Чё скажешь-то?

— А что сказать — дурак ты, вот и всё. Но ты и сам, вижу, об этом знаешь… О-ой! — Алла протяжно вздохнула. — Тебе говори, не говори — ты же, дурачок, не слушаешь. И всё равно по-своему сделаешь. А где вы занимаетесь?

— В «Вестере» бывшем, на Ленинском — четвёртый этаж.

— Так это рядом с нами, да? По вторникам и четвергам, говоришь? В шесть?

Дачный глинтвейн получился на диво. Даром, что шашлык совсем остыл.

— Твоя Татьяна, — Алла тщательно подбирала слова, — неумная женщина — вот что я скажу. Отправила бы я Старого на танцы — ха! Я бы ему такие танцы устроила! Да, Старый, чего молчишь?

Витя с достоинством отвёл взор в проём окна с серыми силуэтами дачных крыш и темнеющим уже небом, устремившись, наверное, в холостяцкую свою, морскую молодость. Залихватскую, бесшабашную, забубённую. Где среди жгучих кабацких плясок было и топтанье медленного танца, в котором партнёрши, за мужской его неотразимостью, были на выбор, а счёт лишь один: «Раз — и в койку!»

* * *

Сегодня Нахимова за обедом подходит. Садится напротив, в глаза смотрит, как собачонка, молчит. «Случилось что, Люба?» — «Да нет… Ты на меня ни за что не обижаешься?» — «Я -то нет. Что-то не так?.. Алексей чего-то не то делает?.. Или как партнёр тебя не устраивает — тебе что-то не нравится?» — «Нет, что ты — меня всё устраивает!.. Просто, я не думала, что Алексей такой обаятельный — я его совсем другим представляла». Сидит. «Ну, поговори со мной!» — «Так всё, Нахимова, давай — шуруй, мне в десятом сейчас урок вести».

* * *

— Румба!.. Следующий в латинской программе танец за ча-ча-ча.

В долгожданный вторник было всё тем чудесным образом, коим уже повелось. Работа в радость, в ожидании двух часов дня. Шустрые, до половины третьего, сборы инструмента в выделенный мне хозяевами предбанник, и — избушку на клюшку, дачный участок на замок: Лёха поехал на танцпол. Святое! Желательно было успеть домой в четыре. Тогда можно совершенно не спеша принять душ, с душою побриться — тщательно и осторожно, и, пока сохнут волосы, душевно поговорить с Татьяной о сущем.

— Насчёт денег сильно не переживай. Если через неделю принесёшь — дотянем. Нам завтра–послезавтра зарплату на карточку переведут. Заканчивай, только, давай там поскорей — надо уже морские документы делать.

Без пятнадцати пять можно уже было начинать обстоятельно одеваться, освежаясь, по ходу дела, дезодорантом — к живой радости Семёна: «Мама, а он и там пшикнул!» — «Алексей, ты куда собираешься — точно на танцы?» А в десять, самое крайнее — пятнадцать минут шестого пора было, благодарно кивнув на пожелание Татьяны («Удачи!»), выходить из дому. Минуя лужи, пройти наискосок два немноголюдных двора — сквозь огороженную сеткой площадку для баскетбола и детскую площадку. 

Внимательно глядя по обе стороны, прошмыгнуть по пешеходному переходу к Рыбной деревне. И там, приостановившись, потрепать по затылку медную, приносящую удачу, обезьянку, сидящую у пожилого морехода на коленях, коснуться в рукопожатии и его бронзовой руки: «Спасибо, мореход!» За что? А за всё — за танцпол, за Любу, за вечер этот новый. А дальше, заручившись такой поддержкой, смело бежать через старинный мостик, приближаясь к самому опасному участку пути — к проспекту с шестью полосами двустороннего движения. Проспекту часа пик. И когда, подгадывая интервалы между машинами в первой его половине, я спокойно переходил вторую — светофор в сотне метров удерживал шальной поток, — становилось совершенно ясно: Небо меня не оставляет. На бегу и всуе благодарил я: «Спасибо, Господи, спасибо!»

И это было уже время счастья. Как и предстоящие два часа. Счастья, которого не мог омрачить даже Олежка Длинный, попадавшийся часто навстречу на том самом мостике — с работы шёл (тогда, синхронно отворачиваясь в стороны, мы корчили такие брезгливые гримасы — обезьянка бы подивилась). Нет, всей этой гадливой, вязкой серости никогда не коснуться, не вторгнуться, не посягнуть на этот чистый — как нетронутый искрящийся снег, как сверкающий солнцем лёд на неприступной горной вершине! — истинный мир. Она слишком пред ним ничтожна!..

— Румба — помним мы по самому нашему первому занятию — это медленный танец. Румба — это любовь и ревность. Здесь очень непросто уловить ритм — в этом сложность румбы. Начинаем с основного шага — то же самое, что и в ча-ча-ча, только без
промежуточного шага на «шоссе». Давайте попробуем, а потом изучим «алеману» с поворотом.

Шаги, за выбросом «шоссейного», дались мне сразу — точно так танцевали медленный танец «продвинутого» образца на дискотеках моей молодости. Только что без выпендрёжных коленей назад. А ритм я ловил наугад, не особо на нём заморачиваясь, — рядом была Люба, внимательно вслушивающаяся в мотив: «Сейчас… Ага — пошли!» А в чуть грустной, казалось мне, музыке были и узкие латинские улочки, извилистые каменные мостовые, и деревянные ставни окон, и тяжёлый, изо дня в день, труд за кусок хлеба для своей семьи, и унылая безнадёга всей жизни. Но пока видишь прекрасные, устремлённые прямо в твои, глаза — ты всё равно счастлив; пока держишь гибкий стан в своих объятиях — жизнь прекрасна, и стоит жить!.. И фиолетовая ночь надо всем — до самого утра… В общем, не так сложно мне было румбу понять — я из таких же кварталов! Вот только ча-ча-ча мне нравилось куда больше — искромётней и веселей.

Понятное дело, флиртовать — это не любить по-настоящему. До остановки проводил, на автобус посадил — так можно кабальерствовать!

— …Хочешь, зайдём — кофе выпьем?

— Ну, это чуть раньше надо было предлагать. Теперь меня дома ждут: Серёжа позвонил, они картофельное пюре для меня приготовили. Со сливочным маслом — ещё горячее!

Серёга готовил хорошо — Татьяна про то рассказывала: «Он ещё и на стол так накроет — как не каждая женщина сможет!»

— А ты строганину любишь? — Я вглядывался в номера подъезжающих с моста автобусов.

— Конечно! Когда я училась, одно время нам ребята знакомые приносили омуля — из него они строганину делали — и оленину…

— Омуль — вещь!

— Так мы с девчонками смеялись: «Что сегодня будем есть? Омуленину?»

— А ты никогда не думала домой вернуться?

— В Коряжму? Нет. В этом году я там, в отпуске, поняла отчётливо: меня здесь не будет. Нет, конечно, дома я такая для всех звезда!.. Но здесь возможности совсем другие. На уровень!

— Прямо скажем, — согласно кивнул я, — безграничные… Твой, Любаша, автобус.
                
Ух, развелось туполобых — один за одним едут!

Поцелуй в краешек губ с Любовью был на сей раз с привкусом ревности. К Серёже Заботливому, с картошкой его горяченькой, к ребятам из юности её, с омулем да олениной.

И разве был я в той ревности виноват — как в румбе учили!

* * *

Гаврила счастьем нынче был надутый!
Хоть и не жадничал тем, тому не понукал:
Сполна хватало! Целые прекрасные минуты
Её ладонь своею согревал…

* * *

— А Люба что заканчивала?

— Университет наш. Заочно. А до этого два курса училась в пединституте — там, у себя, в Архангельске. Ну вот, с Серёжей сюда приехала.

— А он служил тут?

— В морфлоте. Понравилось — остался на сверхсрочную. Так он сам к нам в школу сначала пришёл — всё разузнал. В форме, ладный, выправка военная. Помню, мы ещё смеялись: «Наконец-то настоящие мужчины к нам в школу пожаловали!» Думаю, Люба тоже на эту форму клюнула — военный моряк! Тем более, у них там.

— Так, получается, Люба с северов?

— А ты не знал? По ней разве не видно? Да она же сама тебе фотографии показывала. И рассказывала, когда мы у них в гостях были — не помнишь?

— Да чего-то мимо ушей, наверное, пропустил. Получается, в ней много кровей намешано?

— Ну, как она сама говорит: «Я маленькая чукотская девочка». Шутит. Сам у неё спроси…

* * *

В среду, когда я, только что успев переодеться, чин-чинарём возился уже с кирпичами, подъехал Саша. Привёз арматуру — для перекрытия мангала (сэкономили мы на уголках стальных). На эти прогибающеся стальные прутки, помимо двух рядов кирпичей перекрытия, должна была опереться тремя четвертями своей тяжести массивная труба с оголовком.

Мама Антонио Гауди, дорогая!

За арматуру же предполагалось зацепиться хлипкими своими проволочками и арке 
Каталонской, на честном Гаврилы слове держащейся, которая, вообще-то, сама должна была нести трубы нагрузку.

Покажи, называется, ты Гавриле Барселоны собор — хотя бы и на картинке!

Хоть и неведомо было, каким образом что обо что обопрётся, но не дрожала верная рука: «Всё сойдётся красиво! Дуракам везёт».

Гаврила в счастье был везучим,
Он выше счастия не знал,
Чем ясно видеть, как сквозь тучи
Тот лучик золотой сиял!

А с другой стороны — гибкая арматура, в отличие от жёсткого уголка, сможет «дышать» при нагреве, выгибаться, пружинить и, тем самым, не разрушать кладку — работать на нагрев и остывание.

С умом ещё и получится!

Выдержит этот мангал и жар, и стужу, устоит и от штормовой с моря непогоды, переживёт ветра, ливни, снегопады и непутёвого своего создателя.

Гаврила шторма не боялся,
А в штиль лазоревых морей
Он с упоением купался
В безбрежии любви своей.

— Слушай, а ты одну арматуру-то свободной оставишь?

— Парочку — как договаривались. Разновысоких: одну для крючка — ведро с ухой подвешивать, а вторую уже в начале дымохода — для горячего копчения.

Сглотнув слюну, Александр удовлетворённо кивнул.

— Ладно, тогда поеду я — дела, по рейсу, всё морские. Да и лига чемпионов сегодня. Смотреть будешь?

— А то! «Рубин» же наш с «Барселоной» рубиться будет!

Езжай, конечно, Саша. «Ехай»! Без тебя всяк спокойнее.

В Гавриле чувство трепетало,
И без конца твердил он вновь,
С начала — с самого начала:
«Любовь!.. Любовь!.. Любовь!.. Любовь!»

Ох уж эти копчения! На легендарном, для нас со Славой, мангале «Мальборк», что калымили мы, в отрыве от Ушаковки, по выходным, а я ещё и по ночам (случалось!), дело было. Уже высился он могуче на трёх своих нижних арках, уже щурился сурово боковой своей бойницей (отверстие для вертела надо было под готику стилизовать), уже пленял взоры зевак («Ну и нагородил ты здесь, Лёха!»), когда притащил хозяин воскресным днём дружбана своего «лепшего»: «Зацени!»

— Вот это полочки для барбекю и шашлыков, вот здесь — видишь? — трещотки для вертела — поросёнка жарить будем! Здесь, в трубе, крюк для цепочки — для ухи, и съёмные крючки будут — для горячего копчения.

Хозяйский друг, насупившись, глядел исподлобья: нравилось ему.

— А холодного копчения, что ли, не будет? — проронил, наконец, он. — Я вчера леща закоптил — такая вещь!

— Лёша, а у нас что — холодного копчения не предусмотрено? — вмиг озадачился тамошний Александр (тоже хозяина так звали). — А ещё мы сможем его сделать , а? Доплачу — само собой!

Он был деятельный живчик. И доверял мне целиком и полностью: «Я в своей жизни талантливее масона — ты же вольный каменщик! — не встречал». Не мог я ничего на это возразить: против правды не попрёшь!

Результатом такой вольницы стало то, что планируемое поначалу барбекю в итальянских, ХIХ века, мотивах вдруг обозначилось мангалом — замком тевтонских рыцарей Мальборк: неисповедимы пути Господни. Те, которыми Татьяна в этом замке не раз со своими школьниками бывала, откуда альбом «Мальборк» привезла, и коими додумалась мне в руки дать…

Четверть часа, никак не меньше, кумекали мы да «втыкались» с Александром Мальборгским, как теперь коптилку воткнуть. Чертили палкой на песке, замеряли шагами, прикидывали. Дружбан, сдвинув брови, стоял тут же, слушал внимательно, молчал тактично, внимал чутко незадачливому упущению нашему. «Устаканили»: здесь землю подкапываем, дымоход в земле прокладываем, тут фундамент пробиваем, а здесь кирпич — никуда не денешься! — выковыриваем. Помучится Лёха, конечно, но сделает — как же Саня будет без коптилки-то холодного копчения?! Смысл просто всей конструкции теряется напрочь, поблекнет без неё сооружение — как есть!

— Вот только, Саня, в земле канал для дыма у нас будет всего полтора метра — больше теперь уж не получится.

— А надо сколько?

— По уму, метра четыре.

— А у тебя в земле сколько идёт, — живо обернулся Саня к другу, — в коптилке твоей?

— А она у меня электрическая. Чемоданчик такой — переносной.

Сволочью его только и назвать — а как ещё?

Но сделали мы коптилку холодную — хватило и полутора «земляных» метров. И теперь уж все было в полном ажуре: подземный ход холодного копчения теперь в мангале - замке имелся! 
                
 — Друзья говорят, — рассказывал после Саня, — мы к тебе приезжаем, как в музей. А 
один, слышишь, дизайнер строительный: «А можно я буду говорить, что это наша фирма проектировала?»

Книжицу мою, по ходу дела подаренную, «заценил» аж с берегов Адриатики — в Хорватию с семьёй на отдых ездил: «Читаю, вот, сейчас на пляже — прикольно!.. Слушай, я-то понимаю — это душа твоя морская кричит! От матросского того бесправия, от
работы каторжной!»

Он был не дурак, этот Саня.

— Поэтому бросай ты это море — тебе надо со мной работать!»

Совсем не дурак был тот Саня! Хитрость уживалась с рубахой-парнем в нём самым причудливым и непостижимым образом. И душевно ли мне переживая, или, опять же, к себе перетягивая, про Ушакова Александр Мальборгский говорил не раз: «Ты что — собака на привязи? Раз не платят — да пошли ты их на …!»

Но этот смелый его замысел, который он тоже целиком и полностью доверял мне, я осуществить отчего-то никак не решался.

Не такой дурак!

* * *

А залучал меня на работу к себе он порой и так: «А у нас весна — лягушки по утрам квакаю-ют!»

Точно так же и Слава, через пару лет — из дома Вадима: «А у нас тут такая радуга!..»

И ведь ехал я, лопоухий!

* * *

В четверг в студию заявилась Алла. Не одна — с серьёзной своей подругой Ларисой. Лориком.

Серьёзно, получалось, всё уже было.

Лорик, кстати, тоже моей партнёршей по дансингу однажды была. Совсем недавно — в мае этого года, когда обмывали мы всей честной компанией установленную мной и Витей чугунную топку их с Аллой камина (Светлана Зоркая тоже была в числе приглашённых). Все уже разошлись — разбрелись, а мы всё выплясывали перед дачным домом, шевеля и толкая пластмассовый столик, с которого, по счастью, Алла уже всё убрала: «Арам-
зам-зам! Арам- зам- зам! Гули-гули, гули-гули, арам- зам-зам!» Пока таки его не завалили.

Я чуть запоздал. Не так, конечно, как Любаша, — она теперь опаздывала стабильно и всё больше. Когда я вбежал в зал, уже шла разминка. И Алла с Лориком, которых я впопыхах не сразу и заметил, кивали мне с боковых сидений. Своей милостью Артём всегда разрешал наблюдателям присутствовать на занятии. И то было честно и разумно. Люди ведь неспроста пришли посмотреть, а с задумкой, наверное, заниматься. Так пусть  увидят всё, как есть: что на витрине, то и в магазине!

А зал был полон света. Белых потолочных ламп и одухотворённых лиц… Нет:

А зал, меж тем, был полон света — как зарница!
И потолочных ламп, и одухотворенья лиц.
А я всё ждал — когда же дверь та отворится,
И явится Она — Любви что двери распахнула без границ!

И Та, Которую я жаждал видеть, возникла, наконец, в дверях, с порога с улыбкой кивая всем, всем, всем, шальным ветерком пронеслась в раздевалку.

— Сегодня мы начнём изучение танго. — Выдержав секундную паузу, Артём воздел голову кверху: — Танго…

Танго! Смокинги, бабочки, белоснежные воротнички! Страусовые перья в диадемах ярких дамочек. Лорды с «Титаника» и опухшие нэпманы, серебряный век и великая депрессия…

— Танго — это агрессия. Партнёр наступает, партнёрша не сдаётся…

И фикусы в кадках, и чёрно-белый кафель наискосок…

— Вот на этом плакате — посмотрите, — вот это классическая рамка танго: руки и плечи находятся в одной плоскости. Левая рука партнёра и правая партнёрши — полусогнуты. Ладонь партнёра замыкает ладонь партнёрши в вот такой — видите? — замочек. Правая рука партнёра лежит чуть ниже лопатки… Да, вот так, только не клешнёй — пальчики соберите, и ладонь — ладонь! — полувыгнута. Партнёрша же, по сути, касается лишь большим, согнутым пальцем вот здесь — чуточку ниже предплечья партнёра… Плечи ровные.

А ведь танго — это ещё и Эрнесто Че Гевара, в стоптанных своих туфлях танцующий так, что все сеньориты, забыв своих напомаженных мачо, готовы были сдаться будущему «революсионарио» без боя.

— Теперь шаги. Во-первых: в танго — всегда! — ноги чуть согнуты в коленях. Вот, как будто вам по мешку с цементом положили на плечи, и вы с ним поднимаетесь по лестнице… Да — в нашу студию!

Вот тебе на: агрессия — и на полусогнутых!

— Стопы — почти как шестая позиция, только обе чуть повёрнуты влево. Так, что носки партнёра и партнёрши, если приставить вплотную, должны войти друг в друга. Как пазлы! Но шагаем мы прямо. С левой ноги партнёр идёт вперёд, партнёрша, соответственно, ступает назад. Счёт танго — четыре. Быстро, быстро, быстро, медленно: куик, куик, куик, слоу!

Танго! Это и Аргентина — родина этого танца, и товарища Че, в которой — спасибо морю! — побывал и я.

— И вот основные шаги: начинаем с левой — показываю мужскую партию! — вперёд, 
                
правая — вперёд, левая, и здесь — с правой, — шаг в сторону…

Буэнос-Айрес мне несколько лет потом снился!..
                
— Дальше — те же четыре шага, только назад: теперь наступает партнёрша. Давайте попробуем, пока без музыки. В пары, сразу, встаём!

Прошагали легко. С неким даже куражным вызовом. В моей голове некстати, само собой ожило:

«Сын поварихи и лекальщика,
Я в детстве был примерным мальчиком,
Хорошим сыном и отличником
Гордилась дружная семья».

— Куик- куик- куик, сло-оу!.. — Куик- куик-куик, сло-оу!

«Но мне непьющему тогда ещё
Попались скверные товарищи…»

— Хорошо! Давайте теперь попробуем под музыку. И помните простое и непреложное правило — я вам о нём уже говорил: если вы поставили одну ногу, то следующий шаг будет с другой. Итак, под музыку!..

Я шёл теми же шагами, что проходил и товарищ Че!

«Верной дорогой идёте, товарищи!»

* * *
А про скверных товарищей, что с пути сбивали… «Седой всё!» — так я себе полжизни оправдывался.

Да, было дело — в нашем с ним общем рейсе, с которого дружба-то и повелась. На правах старшего и опытного товарища (вся их ходившая вместе из рейса в рейс банда прониклась ко мне симпатией и участием) обучал он меня вязанию мочалки (настоящему матросу — как без того?), изготовлению рыбных чучел, самодельных шлёпанцев из транспортёрной ленты, карточной игре в «тысячу» и многим прочим умениям. Но не было тогда во мне достаточного терпения — торопыжничал я во всем. Короб бы в трюме с размаху швырнуть — да поразудалей! Топором бы рубануть — да с плеча!..

— Подожди, подожди — дай-ка я сам! — отнимал у меня путаную вязь мочалки Витя. — Так!.. Та-ак!.. Нет — не распутать: обрезай до этого места и вяжи отсюда заново!

«Тысяча» тоже не пошла:

— Блин! — перебирая мои карты, уже нервничал Седой. — Лёха, ещё чуть-чуть, и я, кажется, сам с тобой играть разучусь!

С чучелом тоже вышла неудача. Грозный, туполобый пиногор был с грехом пополам выпотрошен — слава Богу! Теперь надо было сходить к врачу, взять у него медицинскую перчатку, надуть её внутри рыбины через трубку авторучки, завязать, а уж потом зашить брюхо, и подвесить на сквозняк — пусть высыхает!

Перечислять действия устанешь!
                
Понятное дело, не стал я озадачиваться по полной. Перчатку заменил презервативом (пачку их возил я, романтичный, по всему свету — в полной готовности к экзотическим его случайностям; сознаёмся — лишь в этот самый раз однажды они и пригодились). Ручку тоже развинчивать да прилаживать кропотливо не стал: налил противозачаточное водой, перехватил ниткой по скорому, всунул в рыбину, зашил, поставил на трубы в транспортёрной галерее — там всегда рыбу сушили.

Надёжно презерватив от рождения шедевра предохранил — развязался! Наверное, почти сразу. Вода вылилась, чучело перекосилось, скособочилось — мягко говоря! — до безобразия: без слёз не взглянешь! Скрючилось, чуть не в винтовую.

— Ты знаешь, это — как кружок «Неумелые руки!» — крякал Седой в кругу товарищей.
Но венцом моих творений явились, конечно, шлёпанцы «морские»!

— Это тебе надо из ленты транспортёрной — жёсткой — резать. В мукомолке, я видел, кусок оранжевой такой, как на транспортёре, лежит. Сходи — отрежь!

Сейчас! Стал бы я в мукомолку переться да из жёсткой такой ленты стельки мучиться — нарезать: у меня в трюмном тамбуре кусок серо-зелёной ленты — в полосочку! — валялся: мягенький!

Отрезал — по ступне, и, не мудрствуя лукаво, засобачил, не примеряясь, три дырки в треугольном порядке: центральную — на самом краю стельки. Продел, как Витя учил, тонкую, через них, верёвочку — в белый отрезок трубки от электрокабеля, связал — заплёл: кури взатяжку, «Salamander»!

Шлёпанцы вышли на славу! Мало того, что при ходьбе они гнулись, отвисая в шаге до самой палубы, но и все, аккурат, пальцы выходили строго за край подошвы: центральную дырку, у большого пальца, надо же было глубже делать — по месту примеряя.

Обновку оценили все.

— Слушай, ты мне одолжишь свои тапки на заход сейчас — в Аллапуловку! — хохмил ещё один наш Дружок (так его и кликали). — Пойду — когти об асфальт поточу!

Мы как раз заходили на рейд шотландского местечка Аллапул… Спасибо Судьбе, случаю и капитану Андрису Валерьевичу — я увидел кусочек Шотландии, устремлённый в небо шпилями соборов Инвернесс, с башнями замков на зеленеющем валу; озеро Лохнесс и Несси — в лужице у отеля, и изумрудно зеленеющие чертополохом, в ярких розовых крапинах, горные склоны!

Никогда не забыть!

А в катакомбах трюма и рыбцеха другое было. У дружной нашей, многими рейсами спаянной бригады, в которую принят был и я великодушно, раз в две недели, — как только бражка успевала отбродить, — выгонялась самогонка. Моторист Дружок, где-то в недрах машинного отделения, продукт и перегонял. И тогда уж была «свадьба» — всеобщая бригадная попойка. Я, хоть и зазывали товарищи хлебосольно, мероприятие на первых порах игнорировал. Хоть и дико было трезвым взглядом на пьяных сотоварищей наблюдать: то Дружок не по делу на меня «бычил», а то…
                
— Ну, ты же видишь — мы не успеваем! — Это раскачивающийся на упаковке Седой доходчиво объяснял, почему они не пакуют, как положено, идущие мне в трюм короба.
Похмелились уже — в начале вахты. Крепко! Так, что «поплыли».

Очень мне от такого объяснения полегчало, тем более что короба вскоре стали приходить всё с одной завязкой вместо двух, потом короб-другой являлся вообще не завязанным… А потом уж без завязок пошёл весь поток.

Картонные короба, не доезжая до меня, рассыпались на транспортёре, и ледяные брикеты выскакивали из них, летели, как снаряды, с грохотом ударяясь о палубу.

Через полчаса трюм походил на Куликово поле после битвы.

— Витя! Вы будете работать или нет?! Короба бьются!

— А ты возьми — вот! — проволоку и в трюме перевязывай!

— Витя, блин!..

— Ты, — безуспешно фокусировал невидящий взор друг, — можешь на нас жаловаться — хоть в ООН!

Как-то я доработал эту смену?! Благо, морозили мы не так много.

— Восемнадцать тонн, говоришь? — чесал подбородок Витя на другой день. — Да ладно — выгрузим как-нибудь!..

Переживал он за работу-то!..

Через две недели, как только пошла оживлённая возня после очередной вахты, я уже сидел в «дежурной» каюте Вити: пусть мне будет хуже!

Как мне было плохо на следующей вахте!.. Здоровый, привыкший к физическим нагрузкам спорта и работы организм не мог мириться с инородной гадостью:

— Тихо — не спеши! — как мог, регулировал скорость работы Витя, — Лёхе плохо!..

Дружок же бегал за сладеньким некрепким чаем: «Вот, попей — полегчает!»

И я сидел у трюмного лаза зелёный-зелёный… Но короба шли в трюм аккуратно упакованными — на две завязки.

До конца рейса я уж от коллектива не отрывался.

Приобретённые навыки я с лихвой приумножил и закалил — до недюжинного умения — в лихие девяностые: на их пороге тот рейс и случился. Когда порой не грех было выпить — грех было не выпить: чтобы не видеть — как в «Вий»! — той дьявольской
свистопляски мрази и нечисти, что творилась вокруг…

А уж больше дюжины лет спустя, обозрев каменную мозаику, что выкладывал я на заборе у тогдашних заказчиков Ланских (такую, что и проезжавшие машины сигналили, и люди, с расспросами да с комментариями под руку, останавливались), Витя в сердцах признался:

— Никогда бы я не подумал, что ты можешь такое делать!

Эх, дружище! Ладно — за всю твою науку тебе прощается, что меня не знал… Но как ты, гуру, в меня не верил?!.

Тем же вечером, выпив, как положено (а может — и сверх того), пива, Витя позвонил мне:

— А знаешь, я бы тоже так мог сделать!

Вот как та мозаика по душе пришлась!

— Да конечно, Вить! Если хочешь — я тебя научу!

* * *

— Алло!.. Привет, ещё раз. Чего-то ты и не попрощался — следом за партнёршей своей убежал… Это она была?.. Да, ну и нашёл ты себе — кикимору!.. Но она хоть в танцах соображает чуть. Ты за ней тянешься… А так, в общем — стадо! Слушай, а вот этот высокий, кучерявый — это кто?.. На педика малость смахивает… А это чё за мужик, в очках, толстый такой, что под конец пришёл?.. Детофил какой-то!

Вычислила. Рассортировала. Определила!

* * *

«Кикимору»?!

Гаврила был прилежный ученик на том паркете:
«Шагнул с одной ноги — шагай теперь с другой!»
Моя партнёрша — лучшая на свете!
И красоты её не видит лишь слепой!

* * *

Группа была небольшая. «Камерная», как выразилась, убеждая Любу в ней и остаться, маэстро Татьяна.

— А что такое — камерная? — не постеснялся по серости своей спросить я у Любы.

— То есть, небольшая — своя, можно сказать.
                
Две девчушки — подружки, в которых безошибочно угадывались студентки первокурсницы. Но точно из глубинки — одна, посещавшая занятия через раз, также через раз и здоровалась; другая — в очках, серьёзная в отношении занятий, вообще воспринимала приветствие как незаконное вторжение в частную её жизнь. Поэтому и танцевала либо со своей подругой, либо, в отсутствие той, одна. Была экстравагантная Екатерина — девушка лет двадцати пяти, ходившая в мужской шляпе. Тоже бывший преподаватель русского и литературы (хотя, сколько там она успела поработать?), ныне она продвигала «железных дровосеков» — мобильные терминалы. За некой внешней вычурностью Екатерина была приветлива и открыта к общению.

— Такие все счастливые! — смеялась она, выходя на лестницу после второго занятия.

Ещё бы — четыре шага ча-ча-ча тогда освоили: «Мы сделали это!» Хотя — перед следующим же занятием я подошёл к ней, пришедшей также пораньше, — пусть покажет ещё раз неисповедимое мне, убогому, «шоссе».

— …И вот здесь мы крутим восьмёрочку. Это вот так — работают вместе бёдра, живот, ну и попа, конечно. Мы с моим молодым человеком всё воскресенье дома тренировались — у меня до сих пор пресс болит.

Молодой её человек появился на занятиях через пару недель. Самодостаточный и самоуверенный юноша — «морено», сказали бы испанцы, — смуглый, черноволосый и черноглазый. Впрочем, амбиций молодости в нём было на обычные двадцать два. Нормальный паренёк. Маленький мачо.

Вторую пару составляли видная, светловолосая девушка — очень милая и простая, наших, верно, лет, и неприметный её спутник, лет на десять постарше. Без строевой выправки, с небольшими залысинами. Виделось сразу — очень добрый. Здесь он оказался явно волею своей партнёрши, за которой исправно тянулся, старательно вникая в процесс обучения. На первом же занятии (они появились в группе неделей позже нас) девушка в ходе разминки решительно сбросила свои туфли на высоком каблуке и продолжила занятие босиком.

Серьёзный, в общем, был у ребят настрой!

Самой солидной парой были представительный мужчина далеко за пятьдесят, всегда собранный, с удовольствием тянувший крепкую ладонь для рукопожатия, и черноглазая обаятельная женщина с красивой, очень женственной фигурой. Смуглянка. На первом же занятии ча-ча-ча они встали в правильную латинскую стойку.

— Видимо, они уже где-то занимались, — не без некоторой зависти оценила Люба.

— Но они тоже не муж и жена, — сообщила она как-то позже, — у неё муж и двое детей. Спрашиваю: «Как же ты везде успеваешь?» Смеётся: «Приходится — куда деваться?»

Хорошая у нас была группа! Без «понтов».

А приглянувшийся Алле Павел был приходящим. Он занимался с семичасовой группой, но, по особой к танцам любви (и по льготной, в этом случае, оплате), занимался, если время позволяло, и в нашей смене. Тем более, что его офис находился через дорогу. Как-то, слово за слово, узнав в досужем разговоре, что всю работу с камнем на Ушакова сделал я, он с искренним восхищением потряс мою руку:

— Когда ко мне польские партнёры приезжают, я их непременно мимо этого дома провожу: «Посмотрите, как у нас умеют делать!»

А мужик в очках — не такой уж, впрочем, и толстый, был тоже из соседней, семичасовой группы.
                
* * *

В субботу Люба заболела. Татьяна сообщила накануне:

— Она сегодня уже никакая — с трудом доработала.

— Так, а чего на больничный не идёт?

— А, видишь, ей нужно в поликлинику по месту жительства обращаться, а она же с Серёжей по части прописана. Такая же, как ты, птица — бесприютная.

Кирпич валился из рук, камень отказывался вставать красиво, мастерок тонул в жидко заведённом растворе — я должен был позвонить! Должен — и всё, даром что Сергей скорее всего дома.

Алло-у… Здравствуй, Лёша… Да нет — ко вторнику выздоровлю наверняка: не дождётесь!.. Ну ладно, Лёша — пока, а то, правда, так голова болит!

Когда возможно было мне бы
Забрать у Вас всю Вашу боль —
Часть долга я вернул бы Небу,
Тогда б на равных был с судьбой.

* * *

Во вторник опять была румба — для закрепления, должно быть. И была она — Любовь! А куда, с другой-то стороны, в румбе, да без неё? Правда, она опоздала…

Лёша же Добросовестный пришёл как обычно, за полчаса, и, дабы времени не терять, залебезил перед скучавшей Екатериной — ещё раз ему, заторможенному, «шоссе» с «восьмёрочкой» показать. После чего принялся чеканить их «на зеркало» —
нормальная практика занимающихся: не обращай внимания на сидящих — тебе надо, ты свои движения шлифуй.

Вот только в этот раз оказались одни залётные — в другие дни недели они занимались. Молодой человек со своей, по слащавым, на публику, поцелуйчикам надо было понимать, подругой. Супругой, будучи лет на двадцать кавалера старше, матрона быть вряд ли могла. Состоятельная, виделось, тётя. А что — очень даже по-латински! Молодой человек был высок и, надо отдать должное, мускулист. Закрепощёнными, впрочем, явно из спортзала, мышцами. С холёной бородкой эспаньолкой и надменной усмешкой самодовольного самца. В сущности — истый мачо. Он-то и вякнул, не смущаясь тем, что я всё прекрасно слышу:
                
— Хорошо, солнышко, в субботу тогда, раз мы не сможем поехать, схожу, тогда уж, на стандарт. Разомнусь чуть. А то скоро уже вот как тот, — он кивнул головой на меня, — Буратино буду танцевать.

«Буратино»?! Ладно, пропустим мимо ушей — не место и не повод для разборок: по сути-то он прав. По другому, вчистую надо его «сделать», а для того — шагай, давай! Любаша тоже, когда по ходу занятия мы в две шеренги стали друг против друга («партнёры на партнёрш»), вдруг резко сменила улыбку на прекрасном, выразительном своём лице на такую, сказал бы Слава, «бычину»: это мачо с надменно холёной усмешкой мерил её оценивающим взглядом.

Подавшись вперёд, я грозно прицелился в посягателя: я тебя за неё порву — de seguro*! Это моя партнёрша! Это моя — по румбе! — женщина.

Всё по понятиям! Чести, имелось в виду.

Я бережно вёл в танце Любовь. Передоверив ей улавливать сложный румбы ритм. Любе он тоже давался непросто.

— Сейчас… Не могу понять… Ага — пошли!

С Вами — хоть на край света!

А когда после занятий мы вышли на залитую вечерним светом улицу, я, вместо собиравшегося дождя, занудил о том, что партнёр вот у Любы никудышный — ритма различить не может, двигается, как Буратино.

— А я очень счастлива, что у меня такой замечательный партнёр! — впервые взяв меня под руку, весело воскликнула Люба.

Тепло её руки, что чувствовал я даже сквозь одежды, блаженным счастьем разлилось внутри.

— Тебя не шокирует поток Гаврилиных эсэмэс?

— Не дождётся, — не стала скрывать улыбки она, и повела своей и моей рукой, — Нет, я, конечно, не такая: «Мяу- мяу, где моё эсэмэс?» — но… Не дождётся!

* * *

Утром в автобусе я учил испанский. Записывал в походный дневник все три спряжения — глаголы склонял. Я вообще любил писать в пригородных автобусах — хлебом не корми! Когда есть добрый час для доброй работы. Добрая половина книжицы моей была написана в автобусах — на колене, натурально. Мир, прекрасно обозреваемый из окна, проносится мимо, гул мотора перекрывает болтовню пассажиров, мысль летит так чётко и стремительно, что к конечной остановке новый рассказ — вчерне — будет рождён. Время в дороге ни от работы, ни от семьи не урывается, а даже, получается, наоборот — расходуется с толком: совершенно творческая атмосфера, потому как — полная гармония! И день задастся наверняка: в самом его начале такое дело сделано!
……………………………………………………………………………………………………………………………………………….
*Наверняка (исп.)

 А самым «сенокосным» в этом смысле выдался двухтысячный год — год рождения моего 
 сына. Просто работы на загородном направлении много было…

Но нынче Гаврила был деловым: каждую минуту — с конкретной пользой. Для той же самой мечты.

Сегодня спрягался — сплошь и поперёк — глагол «dejar», имевший среди своих значений и «оставлять».

О, первое испанское спряжение (как, впрочем, и второе, и третье), ты — песня!

— Йо — дехо! Ту — дехас! Эль — деха, элья — деха, устед — деха!.. Носотрос — дехамос! Босотрос — дехайс! Эльос, эльяс, устедес — дехан!

Ведь проще пареной репы!

Всё в мачо пыжился Гаврила.
Глагол «dejar» он постигая,
Решил: «Ту, что вдохнула жизни силы,
По жизни не оставлю никогда я».

Серьёзное заявление — на всю-то оставшуюся… «Аsta la
muerte»*, проще говоря.

* * *

Мангал уже вышел на трубу. Высокую — на два с половиной метра мы с Александром размахнулись. Саня бы рад был и четырёхметровую забабахать — Гаврилы ж руками, — да на моё счастье кирпича не хватило. И так, по отношению к мангалу, труба была громоздкой, неприкаянной в смысле художественном. Но Гаврила заранее сей момент уж обмозговал: дурак дураком, а что-нибудь умное как придумает! Это же он смекнул треугольные обрезки кирпича — отходы! — из ванны станка вынимая, сложить в круг — получился цветочек. Правда, ровный по краям- «лепесткам», отчего несколько лубочный. Может, «великие» Костик с Олежкой такой находкой и возгордились бы, но нашего каменщика от сохи цветок удовлетворил не вполне. А ежели лепестки разными по длине сделать? Гонимый своей идеей, спешил, нарезал кирпичные кусочки, сложил, глянул, задохнулся от восторга: Антонио Гауди бы «заценил»! Обратил, конечно, взор кверху: «Спасибо, Небо, что не оставляешь!»

Теперь и надо-то было — вырезать по трём сторонам трубы прямоугольные ниши, цветочки аленькие туда умостить и галькой морской по краям облагородить, — всё! Дёшево и сердито. И тяжёлая труба, бездельная, между тем и до того, от эстетиче-
ской нагрузки, гранями своими превращалась в плоскость для чудного, притягивающего взор панно: меняем минусы на плюсы!

«Ура, ура!» — сказала бы тут Люба.
………………………………………………………………………………………………………………………………………….
*До самой смерти (исп.)
                

Гаврила был каменотёсом,
В булыжнике он ведал толк.
 И груду камня очень просто
Гаврила превращал в цветок.

День летел за работой. Вернее, работа поглотила, растворила в себе минуты и часы, 
дачный посёлок и солнце осеннего дня — сейчас вокруг была только она!..

Ведь камень, что веками дышит,
Мгновенья ждёт, чтоб лечь на руки мастеров.
В пруду, на мостовой, в заборе, в нише,
Однажды встав, он вечность радовать готов!

Получалось — жуть! Скулы сводило. Труба на глазах превращалась в неотъемлемую деталь кирпичного ансамбля. Ключевую. Центральную. Из-за забора видную!

В том, что имеет камень душу,
Гаврила наш не сомневался.
И потому с душой, получше,
Уважить камень и людей старался.

Уж Светлану-то он сразит в самое сердце — это точно! За эти цветочки, что ни поливать, ни пропалывать, ни на зиму пересаживать не надо, она ему все грехи спишет.


Хотя, какие там грехи — муки творчества в «протяжке» сроков виноваты, — теперь-то очевидно всем!

Строго говоря, каменные цветы я уже высаживал. Там, на Ушакова. На «палубе». Апрельской субботой, наводя порядок в каменных своих развалах, решил скучковать треугольные обрезки-обломки. Те были очень ценны в укладке: краеугольные пустоты, образующиеся между большими камнями сплошь и рядом образовывали треугольники. И правильные, и неправильные: так что всё в дело пойдёт. И вот, экономя площадь
старого верного моего здесь друга — «низкорослого», но крепконогого козлика (я сколотил деревянный два года назад, с его высоты докладывая верха столбов), сгрудил треугольные камни в круг. И вдруг получился цветок — отчётливый, красивый, живой. Почерепив неделю, в следующую субботу я насмелился втихаря вкрапить цветок на «палубу». В тот день как раз приехали дизайнеры по мебели. И дискуссия с хозяйской стороной затеялась отчего-то во дворе — в двух шагах от меня, партизански своё «ноу-хау» внедрявшего.

Нашли место!
Я ещё, помнится, стушевался из-за куртки своей драной — мелкие осколки, вылетающие из-под фреза станка, неизменно целились в правый бок. Попытался даже у Гриши испроситься в подвале на время исчезнуть — пересидеть. На что он вполголоса заявил:

— А чего ты — тебе стесняться нечего! Это вот пускай они, — он указал на группу прибывших дизайнеров, — твоей работы шугаются.

Симпатичная женщина в туго обтянутых джинсах, стояла в метре от меня, ползающего на 
коленях, и передислоцироваться никак не желала — словно её приклеили.
                
Коленопреклонённый пред Её Величеством Работой, голову я всё же время от времени
поднимал, открыто созерцая прелесть дизайнерских форм — исключительно ради внутреннего протеста.

Цветок получился уж очень натуральным — не по-масонски. «Масонский знак должен 
 быть виден, но не должен сразу бросаться в глаза», — так Татьяна учила.

— Да нет, — пожал плечами хозяин, — глаз он не режет — оставляем.

Вольный стрелок Миша истолковал порыв вольного каменщика по-своему.

— А как он называется? Наверное, Эрос? Нет, скажем прямо — похоть!

По долгу службы цепко приметил мой прицел на изящные линии.

— Я ей сказал, — не остался в стороне и Гриша, — ты, Анжелика, в следующий раз в юбке макси приходи — нечего лучших наших мастеров смущать, от работы отвлекать.

— Ты чё, правда что ли, ей так сказал?

— А что — пусть знает: здесь настоящие мужики работают!

Цветов каменных на ушаковской палубе я высадил аж семь штук — целый букет. Хотел даже подарить их хозяйке, но так отчего-то и не осуществил затею.

Отчего?

Недосуг, знать, было.

А три розы, обрамлённые морской галькой, ало пылали в мягких бликах осеннего заката.

Отрывок пятый

Свет её карих глаз был ярче студийных софитов. Мы шли в медленном вальсе. И в каком-то шаге я сделал невольный заступ — явно не попал в такт:

— И если уж я танцую… С любимой своей… Партнё…

— Ну, хватит, Алексей! — резко оборвала Люба, строго, почти зло взглянув на меня. — После поговорим.

— Всё! Всем спасибо, до свидания! В субботу, как обычно, здесь практика, —напутствовал на прощание Артём, — в два часа я вас жду!

Практика, как мне объяснили, было двухчасовое занятие, обобщающее всё пройденное. И стандарт, и латинская программа — всё вместе, и всего понемногу. Но мы не ходили по субботам — уроки у Любы заканчивались в половине второго.
                
— …Мы с тобой — партнёры! И только! — на ходу к остановке она прижимала к груди кулачок в чёрной перчатке. — И это вот второе дно меня начинает доставать! Думаешь, я ничего не замечаю, не вижу? Но в нашем случае, мы — всего лишь партнёры! И ничего другого между нами быть не должно!.. И не будет! Понимаешь — ты ставишь меня в дурацкое положение!

Можно бы на сей раз было Любиному автобусу уже и подъехать. Само собой, он нынче не
 спешил!

— Люба, но я тебя ревную…

Она удивлённо взглянула на меня.

— Не к Сергею — нет! Какое я право имею к нему ревновать?..

— Да я бы тебе и не позволила!

— К кому-то третьему.

— Но, — задумчиво покачала головой она, — ревность — это плохое чувство. И не всегда, Алексей, мы имеем на это чувство право… Да — даже на него! Ведь это — как ты ни крути! — обратная сторона любви…

Автобус всё не ехал. А говорить чего-то было надо.

— А у тебя моя книжица ещё живая?

— Да, — думая про что-то своё, кивнула Люба. — Дома. С пиратиком.

Она имела в виду обложку, где на чёрном полотнище вместо перекрещённых костей трепетали два рыбных скелета — сам рисовал. Заглавная повесть была основана на реальных событиях, когда наша банд-вахта, под напористым моим началом, укрывая в трюме, продавала дармовую рыбу. Так что Джон Сильвер меня бы по плечу похлопал. Снисходительно: «Вырожденец!»

— Пойду я уже в море скоро, — верил сам себе я, — а партнёром тебе, если что, Паша вон есть!

А самому от одной этой мысли скулить захотелось!

— Да много ещё кто есть, — просто и задумчиво отозвалась она.

— Слушай, кстати!.. У меня ведь фотографии ни одной твоей нет, а?..

Тут, конечно, нарисовался её автобус.

Как бы там ни было, а от прощального поцелуя Лёху и нынче не отлучали!
                
* * *

Гаврила просолённым был пиратом:
Сокровище добыть — то дело лишь одно!
Второе: чтоб надёжней его спрятать —
Как ни крути, нужно оно — двойное дно!

Рыбу-то, кстати, ту — проданную, а потом в прозе воспетую,
я так и скрывал: под двумя рядами коробов…
                
* * *

— Что-то произошло?.. Ну, я же вижу!

Что произошло? Что нынче, скажите, творилось? Словно из далёкой юности смятенно нахлынули вдруг забытые чувства; несерьёзные, святые в своей наивности обиды. Глупое, но всемерное отчаяние отверженности. Самым же страшным было не то, что совладать с эмоциями и чувствами, обуздать их в одночасье я не мог, а то, что унимать эту осеннюю бурю чувств я вовсе не хотел.

Святая моя жена спешила прийти на помощь:

— Слушай, ну появился у тебя в душе этот комочек тепла, ну и пусть он там живёт — не надо его гнать.

Не буду!

* * *

До встречи с ней я был счастлив своим миром, не сомневался в его правильности — даже на Ушакова не смогли трёх его китов поколебать. А теперь она внесла в него смятение.

А третьим тем, к кому ревновал, был, конечно, мир внешний, сильный и агрессивный, с напрочь сбитыми теперь ориентирами и перевёрнутыми вверх ногами устоями. С которым, даже не пытаясь ладить, в открытых я был нынче «контрах».

* * *
— Слушай, Тань! А что такое эпатажный?

— Вызывающий, дерзкий. Возьми — в словаре посмотри! А ещё лучше — у Нахимовой своей спроси: это её любимое слово!

«Своей»!..

* * *
Разлук Гаврила не боялся,
И выходные не терял.
Он к миллионам подбирался,
Он в Барселону зашагал.
                
Назавтра начинались ноябрьские праздники. Покинув тепло полупустого нынче утреннего автобуса, я, припомнив прошлогодний ноябрь, усмехнулся студёному ветру в лицо…

— Слышь, Альвидас, а у вас чего — нет, что ли, праздника-то: победы над этими — польско-литовскими — захватчиками.

— Да какие там захватчики? — отмахнулся непревзойдённый дизайнер. — Шли, шли, полем-лесом — всё брошенное, нигде никого нет. До Москвы уж почти и дошли, как вдруг два мужика пьяных русских спохватились. Проснулись. И — за дубины! Какие уж тут захватчики?
                
И по голове ему было дать никак нельзя: «Пока Альвидас здесь работает, — веско заявил однажды Михаил Александрович выносившим замыслы самосуда Леше-с-Витей, — он неприкосновенен».

Вот и возьми его, генерального подрядчика, голыми, без дубины, руками! Хорошо он, великий дизайнер и прораб по совместительству, здесь устроился!

До поры (по ушаковским, правда, меркам весьма недолгой) Альвидас был на реконструкции, как он это называл, дома богом. Хозяин доверял ему всё — идеи, работы, деньги. Пока не начались вдруг неприятные вещи. То у Альвидаса выкрали с заднего сиденья автомобиля портфель с бесценными его эскизами и шестью тысячами хозяйских долларов на материалы в придачу. То вместо обещанных (и вбитых в смету) матёрых литовских каменщиков на кладке забора появились парни от сохи из окрестных сёл. И, главное, месяцы, отведённые на реконструкцию дома, плавно, явственно и неотвратимо собрались в годы.

А тут ещё появившийся на хозяйстве Гриша, затеяв бумажную ревизию, не свёл дебет с кредитом на какую-то сотню тысяч рублей — мелкие Альвидаса расходы: на мороженое с бензином.

От финансовых потоков деятеля отлучили. Гриша, дабы дело не впало в полную от иностранного работодателя зависимость, стал активно искать через друзей и знакомых стоящих специалистов. Так что выдающемуся творцу чужих идей остались только свои эскизы. На ходу начертанные одолженным у Лёши-с-Витей карандашом на обороте инструкций, на штукатурке, а то и палкой на земле (было и такое!).

Схема же «развода» богатеньких Буратино держалась у дизайнера в голове, не меняясь от клиента к клиенту. Какими-то несчастными судьбами жертвы связывались с Альвидасом,
которого доброжелатели рекомендовали настоятельно. Тот обещал хозяевам высочайшее, безупречное качество, отменных мастеров и полнейший эксклюзив. Благоразумно умалчивая про сроки и всячески задвигая этот вопрос в тень. Зато, не забывая напомнить, что потратиться придётся, так как у него, ввиду всего вышеперечисленного, плюс евросоюзная принадлежность, расценки выше существующих в регионе, да, пожалуй, и в Европе всей.

Обрадованные тем не менее хозяева («Пойдёт теперь дело!») доверчиво отваливали «кучу бабок» вперёд. Получив солидную предоплату, прощелыга дальше мыслил примерно так: «Неужели из этой большо-ой стопки денег, что уже в моём кармане, не могу я себе, любимому и непревзойдённому, отжалеть ма-аленькую большую её половину?». Что, не терзаясь совести угрызениями — по её отсутствии, — и делал: «А там разберёмся».

Что получалось дальше? За оставшиеся деньги нельзя было нанять уже не то что дорогих — средней руки мастера отказывались за работу браться: «Людей смешить!» (Своих-то мастеров, кроме Вити-с-Лёшей, с такой политикой у Альвидаса не осталось). Тогда начинались — тоже не очень спешные — поиски специалистов по газетным объявлениям и людей с улицы. С неизбежно вытекающими нестыковками, чехардой, текучкой, сумятицей, загубленными материалами и потерянным временем. И недовольством, ясно, заказчиков. Нарастающим. Сроки, хотя бы даже и примерные, безнадёжно «тележились», конца-края не было видно, а творимая уже месяцы эксклюзивная ванная оказывалась вдруг почти точь-в-точь как на картинке глянцевого журнала из киоска на углу.

 «Не надо быстро делать, а то нам больших денег не заплатят», — то была классическая формула Альвидаса, можно сказать, его девиз, выбитый, верно, и на фамильном гербе. Общая же картина строительства и вправду представляла полный, своего рода, эксклюзив — ничего не попишешь!

Когда клиент понимал, что облапошен и влип — «попал», было поздно. Кого-то другого искать? Так ведь пару месяцев назад уже заканчивать эту бодягу полагалось! Теперь оставалось, скрипя зубами, терпеть мошенника от строительства до конца, платя ещё за отделочное такое вымогательство немалые деньги: ввиду долгостроя Альвидас умудрялся и расценки повышать и, голову всем заморочив, брать за одну работу дважды — вот здесь он действительно был непревзойдённый мастак!

При своём таком подходе к делу Альвидас благополучно здравствовал, был нагл, розовощёк и весел. Многочисленные пожелания заказчиков: «Всех (его, Альвидаса, строителей и самого его) убить и всё забрать», — так и не были осуществлены — то ли из-за нежелания связываться и мараться, то ли из-за опасения международных осложнений. Он хорошо устроился! Лёша-с-Витей, правда, рассказывали, что навешал однажды-таки дизайнеру лёгких тумаков бандюкующий заказчик — но был тот Альвидасу соотечественником. Тот самый, что на моей уже памяти, влетев во двор на Ушакова, кипя гневом, осведомился у меня, первопопавшегося:

— А где, подскажи, этот рыжий п…аст?

Вот тут я в известной степени отдавал должное бесшабашной Альвидаса отваге: с такими серьёзными клиентами работать с таким раздолбайским к делу подходом!

Но здесь, на Ушакова, не на тех он напал!..

Я с Альвидасом пересёкся по чистой случайности — у каждого ошибки случаются. Случайность именовалась роком. Называется: «Судьба покорного ведёт, непокорного тащит». Собственно, «дерьмо редчайшее», как отрекомендовывали Альвидаса знающие уже его люди, я почувствовал сразу — хватило пары фраз минутного общения. О чём тотчас и уведомил малознакомого посредника Дениску — «Деню» — в телефонном разговоре: «Здесь, с этими людьми, я работать не буду». «В какое положение ты меня ставишь, — завёл скулёж Деня, — так не делается!» — Он работал «под Альвидасом». Я был непреклонен: «Работать я здесь не бу-ду! Тем более, не сезон уже — зима на носу, всё отвалится по морозу — стопудово!» Твёрд, как камень, лежавший где-то под дождём и снегом в ожидании ушаковской участи, я оставался до первого тепла, в глубине души не  сомневаясь, что нашли они, конечно, других мастеров — кто ж столько ждать будет: не сошёлся на мне, понятно, клином свет. Хапнули, наверняка, «клещи» какие- нибудь ушлые работу эту дорогую. И удачи им, и находок творческих, и свершений трудовых! Но Деня зашёл с другой стороны, вернее — по-другому (поднаторел у начальника-то
своего, рыжего!).

— Слушай, но они именно тебя ждут. И Альвидас тебе доверяет. Он ездил туда — к Ланских, забор, который ты облицовывал, смотрел. Теперь хочет, чтобы только ты с камнем работал. Всё спрашивает: «Где Алексей? Пора уже начинать — мы же зиму
ждали»… Да, Лёха, о чём разговор — будешь не успевать, будут тебе ещё люди: ты, главное, хотя бы начни, покажи, а там подхватят. Уже и камень под тебя завтра завозить будут.
                
Вот так: правдами — неправдами (ими-то, пожалуй, больше), не мытьём, так катаньем… Втюхался — сам дурак! А цена вопроса, как выяснилось, была — пять долларов с квадратного метра: такие деньги Деня за моей спиной сверху «прибил», за них он сюда меня продал.

Деню, с плодотворным его таким сотрудничеством, я послал подальше через полтора месяца. «Напнул» его и Альвидас — это Дениска со своими архаровцами запорол объект у называющего вещи своими именами сквернослова. Поставил, всё-таки, Деня себя в известное положение — на шесть «штук» евро мальчишечку «нагрузили». Поделом. Часть денег, правда, погашалась и моим камнем.

А я, рассчитывая пробыть на Ушакова лишь пару месяцев («край!»), завяз там на три с половиной года.

А нечего было с «припудренными» связываться!

* * *

День был студён и ветрен. Пять-семь градусов мороза — рановато для начала ноября. Но нет худа без добра — я был совершенно один. И хозяева, и соседи по даче предпочли носа из городских квартир не высовывать. Так что восторгов по поводу цветов на трубе Гаврила не услыхал. Успеется — эти розы не боятся мороза.

Розы — мороза…

Мичуринцем заделался Гаврила —
Из кирпича взростил он розы. 
Их поливать не надо было,
И не боялись те мороза!

Впрочем, морозцем таким смешным Гаврилу было не запугать («Гаврилу… Не запугать морозом было»… Ладно, хорош стихоплётствовать — работать надо!) — он улицей Ушакова на всю жизнь закалился. Хапнув, правда, при этом левой своей кистью
ревматизм.

Главное дело — было у меня два кипятильника. Маленький — под кружку чая, и киловаттный — воду в резиновом строительном ведре и ванне станка подогревать. А ещё — фен электрический: для моментального отогрева рук и прогрева поверхности камня и раствора.

С таким боекомплектом я мог и до весны продержаться —
легко!

Нет невозможного! Есть на фиг нужное.

А сегодня нужно было что-то решать с оголовком трубы. Кровь из носа! С тем самым конструктивным фрагментом, что должен был защищать дымоход от прямого попадания дождя и снега, обеспечивая между тем свободный выход дыма и даже усиливая тягу. С крышей, проще говоря, для трубы. С венцом, Гаврилу в бок, творения.
                
Вот только ничего достойного на ум не приходило. Сплошной примитив (термин этот однажды от меня услыхав, Костик с Олежкой переняли с завидной быстротой, и сыпали им потом по поводу и без — мне же частенько и перепадало). Да и голова была занята другим. Вернее, другой…

Гаврила отлучён от счастья,
Но музе он не изменял!
И дни душевного ненастья
Он бойко в камне изваял!

А ни черта ведь не получалось, сколько ни мучился. Уже и лепил из мелких кирпичных обломочков оголовок — вроде черепицы: выходила крыша коровника на скотном дворе, причём худая, прогнувшаяся посередине. Да и снег будет лежать, а дождевые капли не отбиваться, а напротив — напитываться в структуре. Как ещё такую тяжесть на верх взгромоздть? Раскрошится по морозу, развалится через год — дай Бог, чтоб не кому-то на голову!
 
Дай Бог. «Дай Бог к устам сомкнуть уста…»

Под порывы студёного ветра в пасмурном свете серого неба я думал о Ней. О Сергее-старшем, о Серёже, о их семье. Без оглядки на которую, как ни крути, я Любу не мог воспринимать. Мы ведь и познакомились в первый же вечер по моему приходу с памятного того, полного Татьяны радиограмм, рейса. И Татьяна же в этот июльский вечер спонтанно приняла решение предпринять визит к подруге. Может потому, что Нахимовы тогда снимали комнату в общежитии неподалёку, и можно было в неё вломиться вот так запросто, без приглашения и предупреждения — свои люди. Я, не доверяя экзотической чужбине своего желания приодеться (на своём рынке роднее!), был в брюках несуразного фасона, для лета, впрочем, очень лёгких, и в немодных уже туфлях. И Люба, улучив момент, удивлённо повела бровью Тане за моей спиной: «Не поняла!» Посидели, просто и шумно, пока не пришло время Сергунчику уложиться уже в кровать. Нахимовы пошли нас провожать, и Серёга, прискучившись умной беседой подруг, сорвался погонять в нижнем этаже долгостроя курящих девчонок малолеток. К упорному невниманию не подавшей вида и, казалось, даже не заметившей этого супруги.

Но что же, всё-таки, было с трубой делать? Чего такого придумать, чтобы видом своим она всей работы не попортила?

Крепкий ветер доносил запах моря.
                
Так, а не иначе, но мы оба связали с морем жизнь — и Сергей, и я. Только как никчёмны и бестолковы виделись сейчас мои протабаненные в море годы, да что там — эгоистичны, перед службой Сергея. Он Родине служил. Отечеству! Вопреки творящемуся бедламу, среди хаоса и разрухи, не имея ни зарплаты толковой, ни угла для своей семьи мало-мальского. А я тем временем выживал мелкошкурно, работая только на свой карман — тоже, правда, исправно худой Только вот в 1995 году, когда Нахимовы, в ожидании маленького на свет, ютились в комнате ветхого дома с котелковым отоплением, я пришёл из рейса с полными карманами денег. Повезло залихватскому нашему судну с отчаянным капитаном и разбитным, вечно пьяным экипажем — только «Весёлого Роджера» за кормой и не хватало. Время такое было — все вокруг хапали, тащили, воровали. А мы честно черпали и добросовестно «сливали». И денег по приходу у меня было — как у дурака фантиков. Нет, не так: денег у меня, дурака, было — как фантиков! И текли они, по холостяцкой-то жизни, всё одно — сквозь пальцы. Не то чтобы я их на ветер швырял, но, жируя эпизодами и сам, одарял совершенно случайных в моей жизни, никчёмных людей, по случаю лишь оказавшихся в тот момент рядом. И знал я тогда, и трезвой, порой щемящей до стыда тревогой подспудно чувствовал: кому-то сейчас эти деньги, что так бесцельно и глупо «палил», были бы так нужны!

— …Серёжка? Он сложный ребёнок… Видишь, когда Люба его носила, Серёге постоянно зарплату задерживали — помнишь же, какое тогда было время, как военным зарплату по полгода не платили? В общем, всю беременность, считай, она сидела то на сухарях, то на картошке… Потом ещё из комнаты той — Любе уже вот-вот рожать! — их погнали. Нервотрёп какой, представляешь!.. Как тут ему не быть сложным ребёнком?

А после — серёжки для Серёжки…

Я потянулся за запылившимся на столе веранды телефоном.

— Ал-лёу, да!.. Привет!.. Да вот, иду, гуляю — праздник ведь, как-никак.

Она говорила впопыхах ходьбы, на заднем фоне гудели машины, шумел город. Она была не так далеко. Она была рядом.

Она была!

— Люба, ты меня извини, пожалуйста — что я не так делал! Двойное дно я уже сломал — не тревожься! Теперь я буду партнёром — и только! — не переживай больше на этот счёт. А о том… О том, что тебя любят, ты вспомнишь, когда захочешь.

— Спасибо, Лёша… Спасибо!

Так, а если нашим чудо-станком разрезать кирпич по диагонали — с угла на угол: два прямоугольных треугольника получается. Их совместить, а между ними, по месту, вырезать клинышек? Мысль! Семь кирпичей, получается, всего-то и порезать — не дольше, чем голову ломать. На два их стальных уголка (те закоптятся моментом — не будут снизу и заметны) приладить без спешки, но с душою, совместить бережно, аккуратнейшим образом заполнить и разделать между ними швы. Вытереть ветошкой мизерные помарки — баста! Пару часов работы, верно, и займёт.

Вода закипала в резиновом ведре — впору было снимать пену.
                
Станок резал кирпич, как масло. Родной ты мой! Верил ведь я, знал — там, на Ушакова, что мы с тобой «делов» ещё натворим! Хорошим людям на диво.

Оголовок был нахлобучен ещё до первых, ранних уже сумерек. Здорово он смахивал на пиратскую треуголку. Симпатичный, необычный, практичный — ручной работы. Достойно он венчал мангал — молодец, Гаврила!

Ни снег, ни грозовые с моря тучи
Теперь мангалу не страшны!
Пирата треуголку нахлобучив,
Стоять штормлёный будет от весны и до весны. 

Оно, конечно, старый пират на деревянной своей ноге не очень «плясал» под каталонские мотивы, но… Должно быть, бывал в чудесном этом городе в свою-то бытность. А может быть даже, там и осел: с мешком золота, что прихватил с собой, сбежав с борта «Эспаньолы» (кстати!), где ещё райской жизни и найти?

В любом случае — Небо вело моей рукой. Значит, Ему так было угодно.

* * *

— Здорово! — оценила Светлана в воскресенье. — Очень красиво получилось.

— Да, не стыдно даже Алле с Лориком уже показать — пусть придут, глянут, оценят. Будет им и культурная, на выходные, программа — не всё же на даче глинтвейн запитывать!

Скрыв улыбку, хозяйка покосилась на меня:

— А ты, оказывается, Алексей, тоже на язычок злой… Ну розы, конечно, вообще!..

— Только, Светлана, — честно спешил упредить я, — я их уже подарил.

— Кому ты мог мои цветы подарить? — искренне возмутилась хозяйка.

— Даме… Сердца!

— Ой, Лёха, ну тебя! Скажи лучше, когда уже закончим-то, наконец? Там уже домашние-то твои, дамы и короли, кроют, наверное, меня по чёрной масти! Ой! — Представляя, Светлана передёрнула плечами.

Да никто, Светлана Зоркая, вас не кроет, не клянёт, не костерит — а то они меня не знают? Муки творчества — обычное дело. Унесли ваятеля, как весеннее половодье — с берега теперь только безнадёжно и гукай: для очистки только совести своей! Ну, вышло чуточку больше полутора недель — второй месяц всего лишь пошёл: пред Ушакова-то — ничто! Миг мимолётный, мгновенье краткое, можно сказать, незаметное. А с розами, Гаврила, ты верно смикитил — Ей подарим!
                
* * *
Она была где-то недалеко. Она была рядом — все эти двенадцать лет. А ты, сноб, Её просто не замечал!

А может, тебе ещё не было дано разглядеть Её? Её красоты — необычной, истинной, видной лишь немногим. Избранным? А ты, пока не прошёл круги ушаковского ада, но сотворивши при этом нечто, не был ещё посвящён. И вот теперь ты видишь — ясно! — цветенье дивной розы. И чем дальше — тем ярче будет оно в неповторимой своей красоте.
                
* * *

Не был Гаврила мудрым Леонардо — старче,
Но силу он любви почувствовав в груди,
Увидел ясно, как всё ярче
Цветенье алой розы впереди.

* * *

Кое-как пережили длинный, скучный понедельник. Прошедший в скором, без потуг, громождении последней детали конструктива — «перекрыши» декоративного примыкания мангала к трубе. Тут уж Гаврила мудрить не стал: времени на изыски действительно не оставалось. Заканчивать надо было. Вчера. А завтра наступит долгожданный вторник… Я не видел Её уже четыре дня!

И он наступил! И опять за полдень было свёрнуто и забыто дело, экспресс унёс домой, откуда дорога прямым ходом была теперь только одна — на танцпол.

И был счастливым этот путь! И озарились улыбками лица присутствующих. И светлоликая Татьяна снизошла до меня участливым вниманием:

— Ваша партнёрша — такая молодец! Она та-ак здорово в субботу танцевала! Так отрывалась!

— В субботу? — Пакет со сменной обувью готов был выпасть из рук и бухнуться со стуком на паркет.

— Да! Зажигала тут — мы ахнули! Умница!

— В субботу?.. Она была?

Свет — искрящийся — померк в моих глазах… И на лице, верно, отобразилась такая смятённая буря чувств, и уж таким растерянным несмышлёнышем застигнут был ею я, что стоявший рядом Паша поспешил прийти на помощь:

— Да партнёра-то мы ей тут нашли, не переживайте!

Утешил! Подобрал, называется, нужные сердцу слова!

— Ой, — искренне опешила, оборачиваясь к Артёму, Татьяна, — получается, я — сдала?
                
— Да бросьте, вы что! — уже брал себя в руки я. — Разберёмся мы как-нибудь.

— Разберутся, — спокойно уверил Татьяну вовремя подключившийся Артём.

Он был профессионал своего дела.

Татьяна, готовившая было шубейку на плечи, опять повесила её на вешалку.
Вот, знать, как грозен был ликом один персонаж! Сидел он теперь, сняв куртку и плетёнки обув, как оплёванный. Сам виноват — нет бы порадоваться за партнёршу-то, восхититься! А теперь — что делать-то? Развернуться, в сердцах хлопнуть дверью и уйти обиженно? Да не по-мужски это будет, никак не по-мужски! По отношению к той же Любе — как она одна останется? Как эту дурацкую твою выходку хотя бы Татьяне — моей — объяснит? Ну, сходила она в субботу одна, «оттянулась» по полной — так это ж потому, что ты под ногами не путался! Что она — права не имеет: вы только партнёры! Протанцевали занятие и — adios amigo*: всё по латине!

Вот только звонил же я ей в субботу… За полчаса, получается, до занятия.

Звезда появилась, как ни странно, ещё до начала. Вообще-то правильно — были осенние каникулы. Стремительно, как всегда, впорхнув в зал, она со счастливой улыбкой кивнула через стойку Артёму с Татьяной, всем- всем, и приблизившись, радостно мне. И тут её взор, наткнувшись на хмуро-булыжную мою физиономию, в тот же миг погас, улыбка испарилась, и даже плечи, — как расправленные к полёту крылья, опустились — сломались. Даже сгорбившись чуть, она поспешила пройти мимо.

Ну, вот зачем? Зачем, спрашивается, человеку счастье омрачать?

Любимому человеку.

Но ничего с собой поделать я не мог — сволочь!

* * *

— Не кисни! — слегка тряхнула мою руку Люба.

Я не пытался в этот вечер стараться, как впрочем — отдайте должное! — не подумал даже специально на ноги партнёрше наступить. Невзначай выходило.

Татьяна, с особым нынче вниманием снующая от пары к паре, радушно улыбалась нам всё занятие: переживала, держала ситуацию под контролем, посильно её исправляла — как уж получится.

И всё-то из-за одного какого-то!..

К счастью, всё прошло благополучно. И только на выходе, пропуская партнёршу вперёд, зануда затянул:

— Ты, говорят, в субботу так здорово танцевала!
……………………………………………………………………………………………………………………………………………….
*До свидания, друг (исп.)
                

— Уже застучали! — обернувшись, задохнулась праведным гневом Люба.

— Люба, да дело-то не в этом…

— Этот, конечно, в очках! — кивая себе головой, не слышала она меня. — Ах, нет, он бы не успел — у них же занятие с семи.

Вот доставалось-то дядьке ни за что, ни про что ото всех!..

— Люба! Не про то я сейчас. Ты — совершенно свободный человек и можешь ходить сюда, когда хочешь.

— Конечно, — немного успокаиваясь, с определённым вызовом сказала она, — я вольна в своих решениях и могу поступать, как хочу!

— Вот-вот, — с облегчением выдохнул я, — поэтому единственное, о чём я хочу тебя попросить! Если я тебе мешаю, если  путаюсь здесь под ногами, так…

— Совсем не то! — не стала дослушивать она. — Да, я не сказала тебе, что пойду — я сама до последнего момента не знала, пойду ли. Зачем было тебя дёргать? Я же знаю — ты бы всё бросил и примчался. Целый день из-за пары часов разорвал, потерял. — Она досадливо качнула головой.

— Давай пройдём одну остановку?

— Давай, — не могла сейчас отказать она.

— А тот партнёр — в субботу, — он хорошо танцует?

Она поразмыслила мгновенье.

— Он хорошо слышит музыку. Он в себе уверен. Нет, конечно, он тоже ошибался, но он не боялся ошибиться. Потом, он высокий, сильный такой! Когда мы танцевали венский вальс — мы же там всё прошли: и румбу, и ча-ча-ча, танго, и медленный с венским вальсы, — я думала, что он сейчас меня просто оторвёт, как пушинку, и понесёт.

— Они давно занимаются? — Я ещё не сдавался вовсю душившей меня жабе.

— На два месяца больше нас. Но разница ощутимая — налицо. Он очень хорошо двигается!

И внезапная догадка осенила меня: это был он — тот мачо: «Не как вон тот, Буратино»!..

— Но, — наклонив голову, промолвила Люба, — он очень заносчивый. То у него рука заболела, то нога. В общем, второй  час я танцевала одна.

Ну, это немного меняло дело — не всё так плохо, вернее — не такая уж она плохая, чтоб совсем… Гаврила даже духом малость воспрянул!
                
— А как думаешь — мне, вообще, возможно так научиться танцевать?

— Лёша! Там была одна пара — у них всё в танце двигается! Если бы я на них оглядывалась, так мне вообще бы надо было сидеть, со скамейки даже не вставать! Надо заниматься, и всё получится!

— Да, — кивнул я, — всё будет хорошо!

— Всё уже хорошо!
                
Как в романе «Мастер и Маргарита»: «Всё будет ослепительно хорошо!»…

— Твой автобус… И знай — никто тебя не застучал. Все просто с дружным восторгом сообщили, как здорово ты танцевала, вот и всё… Счастливо!

А партнёр-то субботний — мало того, что индюк надутый, так вдобавок ещё и дурак набитый. Коль не «чухнул» счастья своего — с такой танцевать! Лошара! Если момент такой, счастливым случаем дарованный, прохлопал. А теперь — бабушку свою весели!

И впрямь: «Не из каждого полена можно сделать Буратино»!

* * *

— Как дела? — обернулась с подушки Татьяна. — Чего ты такой?

— Не-не, нормально всё.

— Да на тебе лица нет!

Не переодевшись в домашнее, я бухнулся в кресло, тупо уставившись в мерцавший в темноте комнаты телевизор.

— Нахимова в субботу, оказывается, на танцпол пошла, а меня даже не предупредила!

— Не по-партнёрски, конечно, — сочувственно вздохнула Татьяна.

— Да ладно, жил же я без неё столько времени!

Татьяна подняла глаза:

— Ты что — точно, что ли, влюбился?

В её вопросе не было и тени упрёка — лишь искреннее удивление. С долей разочарования, быть может, чуть.

Я не ответил.

— Сёмка срубился уже — хотел тебя дождаться.

Чего мне, дураку, ещё в жизни надо?
                
— Слушай, Тань, а чего она вообще туда пошла?

— Кто — Нахимова? Она говорит, что это для неё отдушина. И от школы, и от дома. Правильно — в однокомнатной-то гостинке им, конечно, тесно. Но я, зная Нахимову, думаю, что там ещё что-то есть. Может быть, расширить круг общения…

— Личного?

— Ну, ты же понимаешь: любое общение — личное… Ну а так, как одна она пойти не
могла, ей надо было от кого-то оттолкнуться.

Ага! Значит, всё-таки мебель!

— А чего она одна тогда не пошла?

— Ты что — ты Нахимову не знаешь! Как это так: она, да без партнёра придёт?! А вдруг кто-то хотя бы усомнится, что она может быть одна!

— А чего не с Серёгой?

— Ну, ты ж понимай: Серёжа-то тоже, так как он её любит очень, боится в её глазах упасть — а ну как у него не получится?

— А Серёга как на танцпол смотрит?

— Он считает: «Опять приключений на задницу ищешь?» Серёга — он такой домашний!
Помолчали. Но я не унимался.

— А чего она вообще от жизни хочет?

— Да как все мы, — пожала плечами Татьяна, — чтобы всё в жизни было хорошо, в семье благополучно. Чтоб было счастье…

— В жизни личной?

— Слушай, забодал! Сам у неё спроси! Боюсь только, не ответит. Потому что сама не знает. Зато я знаю точно — она очень неспокойна, ей постоянно нужно куда-то бежать, что-то делать. Она даже спит мало. Её постоянно удивляет, как это я могу днём спать?

— Сиеста — святое дело! — В святом этом деле и сам был
я грешен.

— Но ты ведь не бросишь, нет?

— ?..

— Надеюсь, танцы ты не бросишь? Ну, даже если у вас там что-то не так выходит — есть же, говоришь, девушки без партнёров. Тебе это так на пользу! Посмотри — у тебя даже и осанка выпрямилась, и походка изменилась. Да и сам ты — другой стал… В конце концов, ты ведь не из-за неё ходишь, нет?.. Ты пойми — это же к тебе там уважуха, раз тебе всё рассказали!

Я шумно потянул носом воздух.

— Ну ладно, — заключила, наконец, Таня, — сами вы там разберётесь.. Главное — ты не бросай!
                
  — Не брошу, Тань, не брошу…

* * *

Как там:

«Ту, что вдохнула жизни силы,
По жизни не оставлю никогда я».

* * *

Странно, откуда ему было взяться — этому сну? Но в последние года полтора-два он снился мне часто. Татьяна уходила от меня к другому. Которого знает то ли давно (иногда — до нашего с ней знакомства) — и всё это время чувства теплились незаметно, то ли познакомилась вот-вот — и страсть вспыхнула всесжигающим огнём. И тогда я подскакивал в ночи, ища её и сгребая в объятиях поверх одеяла.

— Ты чего?!. Спи, спи, не волнуйся — всё хорошо! Это всего лишь сон.

И вправду — этого не могло быть! С тех пор, как я покинул родительский дом, ничего более прочного и верного в моей жизни не было.

А засыпая, я неизменно раскаивался: почему я во сне люблю её, ею дорожу гораздо сильнее и больше, чем в реальной жизни?

* * *

Среда была моим другом. Всегда. Я верил, что и сегодня она меня выручит. Не «попомнит обидки» — за то, что заслонилась она теперь долгожданными и сумасшедшими вторниками с четвергами.

В помощь мне нынче была и работа — ручная, оставлявшая моей бестолковке возможность думать и о своём: всегда я свой труд за это ценил.

До захода солнца (вот так!) надо было принять решение. Правильное — как дальше быть?

Итак, бросить танцпол немыслимо: Таня расстроится, повиснет между ней и Любой дурацкий вопрос. Да и ты-то — ты! — как сможешь теперь без вторников своих и четвергов прожить, — уж не криви душой! Открыли тебе, убогому, новый мир, так не
будешь же ты полным идиотом («Лошара!» — Слава бы сказал), чтобы эту дверь с треском захлопнуть! С Любой только надо как-то «разрулить». Красиво и деликатно (muy — muy delicado, как на Гран-Канариа говорят).
                
Шлифовальной машинкой я точил декоративный столбик из двух обломков газоблока, оставшегося у Сани от строительства бани. Столбик, который вкруговую надо было обложить мелким камешком (по замыслу, красным, с белой, змеёй по нему вьющейся
полоской), должен был скрыть мой «косяк» первых дней — когда просчитался я сзади на один кирпич. Вписывался он туда неплохо, безусловно, добавляя колорита, разбавляя своей круглой формой острые углы и занимая своё, в общем, место (а может даже, становясь центром экспозиции — стержнем) на задней части мангала.
                
Меняем минусы на плюс! Только не во всём…

Если действительно партнёрше своей ты — обуза, а сказать об этом, тебя же щадя, она не решается (хотя Татьяна по этому поводу как-то всхохотнула: «Нахимова? Она тебе — не переживай! — всё сразу выложит, не постесняется… Да ещё при всех!»), тогда надо «свалить по-тихому», но по-мужски. «Мавр сделал своё дело, мавр может уходить». Скажем, в другую группу другого дня — почему нет? Выход! И все тогда останутся при своих: волки сыты, овцы целы, мавры «в потерях».

Молодец, однако, Гаврила: «По жизни не оставлю никогда я!» Отвечает мужичина «за базар»!

Но ведь, наверное, она так захотела.

Отложив в сторону заготовку для столбика, я выудил из кармана телефон. Надо набрать и отправить это sms. Заставив себя не думать сейчас о том, как смогу теперь жить без ожидания вторников — четвергов, без оглядки во время разминки на танцполе на белую дверь: «Сейчас войдёт она!» Не трави себе душу воспоминанием о том, что не будет больше вечерних провожаний с непременным поцелуем её в уголок губ (и живот — не скули — она тебе больше не ущипнёт: два раза ведь осчастливила!): снявши голову, по волосам не плачут.

Хоть и храбрился он, душа паскудно ныла,
И стыден был скулёж сей, не к лицу!
Беда случилась — влип по уши наш Гаврила!
Вскружила голову бесовка молодцу!

«Люба, извини, завтра прийти не смогу — работа».

Вот так — так будет лучше. А там, за спасительницей своей — работой — и пропадём потихоньку, в другую группу перейдя.

Хорошо, что она у меня есть — моя работа. Которой я буду нужен всегда.

Столбик, в круговерти моих мыслей, вытачивался идеально. Вот как страданья творчеству помогают! Не будь у художника переживаний — и шедевры бы на свете не рождались? Хотя — на «радостях»-то лично тебя, грешного, тоже несёт — будь здоров! Но счастье — это тоже переживание: противоположный страданию полюс.

Тачай столбик свой давай, страдалец и мыслитель!..
                
Серёжки меня теперь волновали — и только! В смысле, золотые. Которые в ушах — украшения. Вернуть же ей их надо. Не те самые, но хотя бы подобные. Соврав чего-нибудь вдохновенно про круговорот вещей в природе и замкнутость круга — Гаврила
бы придумал, он мастак наплести, да на уши навесить! Вот только как угадаешь, какие они — мы же их в глаза не видели. А и не спросишь же у неё, в самом деле: «Люба, а какие они были — серёжки-то те? Ну, которые…» Ты тут заплачь ещё! Слащаво до безобразия, до тошноты.

Но придумать что-то явно надо: круг замкнуть.
                
Сладко звякнув, телефон засветился принятым sms.

«Жаль, а я уже приготовила фото. Буду одиноко одинокой одиночкой».

Вот это работа со словом!

— …Люба, ну если так, то конечно смогу я вырваться! Права же не имеет Гаврила тебя бросить — прообещался! Целую, пока!

* * *

И ведь ведал я, что после чёрной ноябрьской субботы наши хрустально-трепетные отношения не станут прежними никогда: я познал её измену. Образ святой Любви разбился вдребезги и перестал существовать. На смену явилась Любовь земная.

Но была ли она хуже?

И ведал светлым воскресеньем наш Гаврила,
Что за изменой уж Любви не будет той.
Любовь земная ей на смену приходила.
Не был Гаврила против — он и сам был не святой.

Отрывок шестой

— Хорошая новость: в пятницу, тринадцатого, идём в театр!

— Наверное, это будет что-то ужасное?

— «Левша». Помнишь, я тебе обещала, что в следующий раз все втроём, с Семёном, сходим?

Да, точно, было дело.

— Мы своих детей — два класса, с Любовь Васильевной ведём. Ах, с Любовью Васильевной! Так сразу надо было и говорить — конечно, идём! Вприпрыжку.

— А четырнадцатого — помнишь? — у неё день рождения. По секрету — у неё кто-то появился. На праздники они с девчонками ездили на море, в Зеленоградск, сидели в кафешке — она рассказывала: «Всё так красиво, романтично!» Показала даже стихи на телефоне, что он ей присылал. Лена Уланова говорит: «А ты уверена, что это он сам сочинил? Может, он их из интернета скачал». — «Нет, это его слог, я знаю!»
                
Стихи! И это вы называете стихами!

Подобно инженеру Щукину, Гаврила в пене —
У рта, пока не оправдался
Марине, Оле, Рите и Елене:
«До воровства стихов не опускался!»

А может, и действительно кто-то появился — почему нет?
                
В круженье творчества полёта
Хотел Гаврила всё ж заметить:
За прочих клятых стихоплётов —
Романтиков — он не в ответе.

Развелось бумагомарак — как собак нерезаных!

* * *

Поспешая на занятия, я не поспевал за обвалом строк: «Пожарником Гаврила не был… И под тревожным тем осенним небом…» Лились строки беспорядочным потоком, затрудняя
и без того опасные пешеходные переходы. «Пожар латинский разгорелся… Не в силах он его тушить». Однако успел — пришёл даже с небольшим запасом. Так что оставалось ещё время наскоро набрать черновые четверостишья в память телефона.

Но растревоженная гроза (не буди, называется, лиха!) уже надвигалась…

— Итак, мы помним: танго — это агрессия. Каблуками толкаемся от паркета, ноги чуть в коленях согнуты. Вот, как кошка крадётся — в любой момент она готова к прыжку… Сегодня мы изучим файф-стэп.

Отчего-то танго мне давалось легче и веселее других танцев.

— Файф-стэп — это пять шагов в диагональ. Татьяна!.. Татьяана! Смотрите — показываем.

А вот если бы Миша — телохранитель ушаковский, и ему подобные, танго изучали, сюда свою агрессивность расходуя, глядишь, всем легче жить бы было.

— И вот посмотрите на нашу стойку: вот тут, на уровне груди, словно раскаты грома между партнёрами протекают, словно грозы проходят.

А вообще, Миша тот — до фонаря мне теперь. Я и там, на Ушакова перед ним не мандражировал, не заискивал, не лебезил. «Дурака включал» постоянно — да! — так это по образу тамошнему своему: так единственно возможно и было.

— Давайте, встаём друг против друга — партнёры в одну сторону, партнёрши в другую. Так, сначала смотрим мужскую партию…

Да и вообще пора уже всех этих Миш, Гриш, и всех, всех, всех ушаковских забывать. Выбросить просто из памяти этот оторванный жизни кусок.
                
— Давайте теперь попробуем свои партии, а потом станем в пары.

Да хоть бы сюда он сейчас припёрся — не спасовал бы пред ним — кто он мне теперь такой?!

Здорово у нас с Любовью получалось пять этих шагов туда — обратно пройти. С душою! С грозой и молнией.
                
— Ещё момент: когда встали друг против друга — в середине файф-стэпа и по окончании, то вот такое движение головой — чик! — передёрнули. Как затвор.

В тему. Как положено телохранителю, Миша без пистолета не ходил. И кровельщикам его, шуткуя, демонстрировал («А то я могу быстро вас с крыши снять — спустить»), и друга моего — поляка — однажды под дулом привёл, — уже серьёзно.

— А когда вы идёте обратно, то взоры ваши должны быть устремлены вот сюда — повыше кисти партнёра. Будто здесь у вас находится прицел, сквозь который, надвигаясь, вы атакуете стену.

Стена готова была зашататься — в страхе: такими взорами мы в неё «целились»: как Миша в того, на кого досужий гнев хозяина ложился.

Наверное, здесь мы были красавцами. Следующей группе, что уже начала стягиваться к полю боя, оставаясь пока в тылу скамеек, было видней. Пожилой седовласый мужчина снимал нас на камеру телефона.

— Хорошо! Давайте теперь совместим основные шаги с тем, чему сегодня научились.

И вот тут началась лёгонькая неразбериха. Пройдя чёткую линию основных шагов, пары уходили в диагональ, где неизбежно упирались в зеркала и стены, наталкивались друг
на друга. Возникла сутолока и паника — как при бомбёжке. И «разрулить» дело не мог даже Артём — размеры зальчика развести пары на безопасное расстояние никак не позволяли.

Вот в какой-то момент возрастной партнёр черноглазой смуглянки, прижав её к самой стойке, оттолкнулся с каблука — как учили! — и размашисто шагнул назад. В том направлении, что шёл вперёд я — с Любой-тараном. Тут он ей по голени и саданул!

Оттолкнув мои руки, она зло глянула на меня: весёлые чёртики в её глазах превратились в злого беса:

— Ты меня подставляешь! Понимаешь — под-ста-вля-ешь!..

Зрители напряжённо смолкли, я замер в дурацком оцепенении. Когда ничем, кроме слова, помочь ты не можешь, то лучше уж молчи — ты своё дело сделал!

— Блин! Теперь синяк будет.

Дело спас Артём, призвав минуточку внимания, за которую дипломатично довёл до народа мысль, что танец — танцем, но, дабы друг другу не мешать, не сталкиваться, не 
топтать друг друга, не калечить, смотреть нужно, всё-таки, и по сторонам.

Красиво, в общем «съехал», отчасти меня выгородив, переложив долю ответственности и на ветерана. Хотя вина-то целиком и полностью, понимали все, была моя.

Следом же маэстро свернул занятие, выразив в завершение надежду, что коль с каблука приходится шагать и в стандарте — а уж в латине без него, высокого, вообще никак! — то надеется он, что обувь на каблуках когда-то (но лучше скоро) будет у всех партнёров.
                
Наехал-таки на меня — для порядка и по справедливости: резали бальный его глаз плетёнки мои летние.

— …Люб, ты прости меня! Сильно болит?

— Да ну, я и забыла уже.

— Вот видишь, а была бы одна — осталась бы невредима.

— Не факт ещё.

— Стыдно так!

— Прекрати! Думай о том, как многому мы сегодня научились.

— А ты разве этого не знала? Татьяна говорит, ты серьёзно танцами занималась.

— Да это сестра моя старшая занималась, а я так — что подсмотреть успевала. В школе — да! — с пятого класса в танцевальном кружке. Но там, извини меня, мы по три часа пахали — два раза в неделю! А танго я впервые, вместе с тобой, учусь.

— Слушай, а вот что слуха музыкального у меня напрочь нет?

— Глухие люди поют. — Она чуть раздражённо возвела руку. — Мой автобус. Завтра увидимся — ты на «Левшу»-то идёшь?..

Люба благополучно села в автобус, помахав на прощанье рукой. И следом ей полетели три sms-сообщения — в один формат текст не умещался…

* * *
Достойна она их нынче — не достойна?.. Если они родились только благодаря ей, да и — сознайся! — для неё, о чём тут, ёшкин кот, думать?

Кем бы Гаврила в жизни не был,
Пожарником он был худым.
И под октябрьским тем небом
Беда вдруг приключилась с ним!

Пожар латинский разгорался —
Он потушить его не мог!
Да что там — даже не пытался:
В огне он углядел цветок.
                
То роза дивная пылала!
Любви и истины была в ней красота.
Об этом просто и сказал он.
И, засмущавшись на признанье, отвечала та:

«Но пылкости в ответ ты не дождёшься:
Ты у другого греешься огня.
                
В кипении крови ты скоро обожжёшься,
А заодно с собой попалишь и меня».

Пожар души своей Гаврила
Для розы хоть и потушил,
Смотрел на мир теперь уж не уныло —
Ведь жил Гаврила нынче, жил!

Вот так-то, Муза Васильевна!

* * *

В одном из последних рейсов, в соседней каюте жил матрос Витя — мировой парень. У него было музыкальное образование — музыкальное училище закончил. И слух, получается, тоже.

— Витёк! — спрашивал бывало я. — Аль не мешает ли тебе, друг ситный, мой хрипунок? Не шибко громко магнитофон слушаю?

— Слушай! — обрадовавшись представившемуся случаю (сам ведь я разговор завёл), ловил момент он. — Ты там у себя что хочешь делай: музыку слушай, пляши, на голове ходи, только — слышь! — сам не пой, ладно?! Пожалуйста — я тебя очень прошу!

И заглядывал при этом в глаза проникновенно.

И когда, забывшись, я начинал мурлыкать под нос, или даже заводил в голос что-то душевное, он теперь принимался колотить в переборку.

…А и Слава, что музыкальную школу по классу баяна заканчивал, тоже дивился не раз: «Да, ну слуха у тебя — никакого!»

* * *

«Сообщения. Входящие. Люба. «Спасибо!». 12/11/2009. 20:28:16».

* * *

Помнится, когда я увидел по телевизору, как грохнул на весь мир, не удержав в поддержке свою партнёршу наш фигурист, порадел и за него: ведь, по-человечески, невелика его вина - ну, дрогнула в тот самый миг рука, выскользнула ладонь партнёрши. И в следующее мгновенье стал он уже для всех слабаком — самое меньшее, ненадёжным, веры которому впредь не будет уже никогда! А то и предателем партнёрши своей — ведь 
та ему верила…

Всю ночь кошмары снилися Гавриле,
Тьмой их гнала неискупимая вина:
Не фигурист на лёд партнёршу уронил — он!
В доверии к нему теперь поднимется ль она?

Какой-то миг, всего лишь! Именно тот, в который должен я был Любу от удара уберечь — обязан! Да куда уж мне: тут в своих ногах двоих бы разобраться — не до хорошего! — 
 чтоб ещё и по сторонам глядеть. Вот это и есть — дилетант! Опытный партнёр всё боковым зрением бы схватил, и сделал, как надо.

Защитничек! Рыцарь, ёшкин кот!
                
* * *

Спозаранок уезжая на работу, я оставил бальзам «Спасатель», которым залечивал в море ушибы и который непременно носил в кармане на Ушакова вместо крема для рук, на листе формата А;4. Во всю ширь коего распинался слёзно перед Татьяной передать чудотворный Любе-партнёрше.

Спасатель этот мне «присоветовала» милая знакомая — фармацевт из аптеки неподалёку от дома, по взаимной, ни к чему не обязывающей симпатии. Бальзам был универсален: он и от ожогов, он же и от обморожений, от ушибов, порезов, воспалений — тоже он. Как на  базаре в Кальяо у перуанского торговца пучок непонятной травы: «От всех болезней». Потому и купил его, отправляясь в рейс на иностранный «пылесос», без меры черпавший рыбу в экономических водах Мавритании. Как оказалось, не зря: сразу пошёл тюбик по рукам, неумолимо худея в объёме. Но грех было отказать своим на чужбине. Немного и мне осталось — мазать лицо перед спуском в морозный трюм: «Бог даст, вылезу обратно». Ибо каждая вахта там была, как бой. Работа трюмных была не на пределе физических сил — за гранью, по сути, человеческих возможностей. И до конца каждой вахты нужно было попросту дожить: тридцать тонн, что опускали тебе из цеха, надо было
разбросать за пять с небольшим часов — полторы тысячи коробок. Да и не под ноги себе швырнуть — разнести по бортам, забрасывая и на тринадцатый — на вытянутых руках — ряд. И на каждый короб двадцатикилограммовый на всё про всё у тебя — подхватить, унести, уложить, вернуться — шесть секунд. Таков интервал между коробками, цепью надвигающихся по ленте транспортёра, как танки на поле боя. И некуда пятиться, нельзя
отступить!

Когда мне, в рейс снаряжая, знающие люди о том говорили, я отказывался верить: «Брехня! Невозможно просто это — физически». Когда уже работал в этом кошмаре, не мог даже сам себе, вахту закончив, объяснить — как, в конце концов, это сделалось:
короба таки были уложены!

С трюмным моим сменщиком мы расходились со словами: «Я сделал всё, что мог! Удачи! Держись! Не будешь успевать — буди». Старались, конечно, облегчить друг другу участь на предстоящие шесть часов: лесенкой закладывали борта, чтобы оставалась лишь середина — меньше бегать. Однажды, когда Атлантика чуть приштормила наше небольшое судно, все мои благие потуги ухнули десятками тонн, сложившись в ужасающую взор груду. Слезший шотландский очкарик — рыбмастер, искренне поне-
годовав («Fuck! Fuck!»), засучил рукава и, локоть о локоть со мной, взялся за дело. Потом,
вытирая запотевшие очки, наказал укладывать короба от борта до борта — чтоб никакая 
качка страшна не была, и велел идти есть: «Coock! Coock!» Я ослушался и остался с ним до победного — мы тоже, чай, моряки! И громоздил в дальнейшем коробки всё так же лесенкой — на свой страх и риск.

Потом тоже многие не верили, сколько заработал я за тот рейс. Грише однажды для хохмы захватил из дому расчётный лист: «Посмотрите, как Лёху ценили!»

Правда, деньгам тем была уготована горькая участь…
                
Даром трюмный мой собрат сказал однажды: «Ничё, Лёха! Сейчас доработаешь контракт, улетишь домой — и забудешь всё, как страшный сон!»
                
Настоящий кошмар — ужас тихий! — был на самом деле ещё только по курсу!.. Как айсберг у «Титаника».

* * *

Да будет тебе, Гаврила, скулить! А вспомни те семнадцать евро, что щедро и безоглядно выделяла в том рейсе европейская компания на твоё питание ежесуточно! Шведский стол, с полудюжиной салатов, из которых ты за обедом смог съедать только две-три ложки, буквально, своего любимого — с крабовыми палочками, — в придачу к трём же ложкам горячего бульона. Больше перед вахтой есть было никак нельзя — через двадцать минут ты будешь уже задыхаться в беге, проклиная и эти «лишние» ложки. А бедро курочки гриль заворачивал в фольгу и клал на верхнюю полку рундука в раздевалке: «На перекуре
заточу — уже можно будет!»… А лососина, порезанная тонкими кусочками судовым коком — поваром от Бога! — на огромной тарелке, что стояла постоянно в холодильнике салона — её почему-то, кроме Гаврилы, никто не ел, предпочитая котлеты и бифштексы: сельпо! Не ты ли просил: «Парни, сфотографируйте меня с бутербродом на фоне этой тарелки — чтоб я мог рассказывать, как однажды в жизни я красной рыбы досыта, до
отвала ел!»…

Да, и не хлебом единым!.. Вспомни, как выбегал ты на время небольшого, в сорок минут, перерыва-перекура на бак судна, спешно сбрасывая с себя и тут же развешивая на шпиле и якорном устройстве всю свою взмокшую трюмную одежду: пусть, под лучами яркого солнца и под дуновение лёгкого бриза, подсохнет чуть! И здесь же, рядом, подостлав картонную тару, свершали молитву мавританцы. И в том состоянии передышки от адской
работы ты очень остро чувствовал эту необходимость — разговора с Небом, это нужное отрешение от суеты, эти минуты маленького счастья единения с этим, окутывающим судно лёгкой дымкой, бризом, с лучами солнца, искрящими всеми цветами радуги на пенных гребнях синих волн, и с этими людьми такой же нелёгкой, как и твоя, доли, занимающих сейчас — здесь! — своё место под солнцем. И освобождённой от трюмных
одежд кожей ощущал, что все люди — люди!.. Даже те — свои, что валили тебя сейчас немилосердно коробами, только бы выгадать этот сорокаминутный перекур.

А однажды сидели с моим трюмным сменщиком в вечерний час выдавшегося безрыбья в салоне, пили кофе натуральный — из автомата! — со свежеиспечённым яблочным пирогом, что только-только внёс неугомонный наш кок. Возник в дверях Максимка — молодой мавританец, как-то сразу ставший общим любимцем — из-за наивности и простодушия своих, наверное. Цепким взглядом африканца узрел на стойке новое блюдо
и осторожно, чуть не крадучись, начал подступать к нему, непроизвольно вытягивая шею. Добрался уже вплотную, когда сменщик, выждав момент до конца — когда уже готов был мавр пирог пальцем ковырнуть, — воскликнул:

— Максимка! Сейчас как хрю-хрю выскочит!..

Чего он парняге пирога яблочного пожалел?

…А фотографию ту — с лососиной, я обрамил опущенной в ячейку фотоальбома бесхозной золотой цепочкой, что нашёл как-то у лифта: золотой, мол, был рейс!
                
* * *

Бальзам, когда под вечер я примчался собираться в театр, так и остался нетронутым на листке.

* * *
В пятницу, тринадцатого, запаздывал уже я. Увлёкся работой, не рассчитал, что путь на автобусе по городу в седьмом часу будет ничуть не меньше по времени, чем до приморских моих дач. Ехал теперь по заторам в автобусе, через каждые пять минут отвечая на звонки Татьяны: «Сейчас, Тань, еду, подъезжаю!» Перебегая улочку, за которой светились театральные афиши, едва не угодил под колёса дёрнувшегося было в пробке «Мерседеса»: водитель, бедолага замороченный, уже и за голову обречённо
схватился. Оставалось лишь на бегу похлопать в мужской солидарности ладонью по капоту: «Ты ж, дружище, смотри!» Адреналин выплеснулся в кровь лошадиной дозой. Вбежав в фойе, я сходу наткнулся на взор Сергея. Не особо, прямо скажем, доброжелательный. Его увидеть, честно, я никак не ожидал. Но не стушевался — сунул руку и тут же, выуживая тюбик «Спасателя» из кармана куртки перед гардеробом, поведал о вчерашней своей «подставе». Серёга, узнав об этом только от меня, показа-
лось, даже порадовался чуть — за меня ли, за супругу, или же за нас обоих.

Тут подошли наши. Солидно кивнул Семён: «Привет, Алексей». Жены примкнули каждая к своей половине.

— Люба, вот тебе бальзам — ушиб смазывать, — я опустил тюбик в оранжевый её пакет.

— Да прошло уже всё давно.

Белый батник, облегавший тонкую талию и оставлявший простор груди, делал Любу прекрасно смуглой.

— Да тут две девицы у нас отличились, — подбирая юбку, усаживалась в кресло Татьяна. — Напились. Стеречь их теперь будем.

— А чего их домой не отправили? — недовольно покосился я на две русые чёлки, беспорядочно покачивающиеся на ряд впереди.

— Ты что — это целая история. Мы же тогда должны домой их привести, родителям на руки передать. Самих-то отправь — домой ведь наверняка не пойдут, найдут ещё, чего доброго, на задницу себе приключений. В школе завтра с ними поговорим.
                
Мы втроём сидели в первых рядах, Любовь с Сергеем — на галёрке: согласно дислокации учеников. Зал был полон учениками других школ, весёлого шума ожидания хватало. По первой волне аплодисментов актёры живо начали «Левшу».

Это был «Другой театр». Музыкальный. Малые его размеры выплёскивали действие в проходы зрительного зала. Да и на сцене, обрамлённой тремя кирпичными стенами, свободными от сбитой штукатурки, актёры были так близко, что энергия, шедшая из них,
ощущалась почти физически. Спектакль творился не за рампой (которой вовсе не было) — он жил здесь, среди всего зала. Простые находки были дёшевы и сердиты. Два крутящихся зонтика изображали колёса катящей кареты. Крутили их, за ними
же скрывшись, ясно, вручную, в конце концов спица одного сломалась: не выдержала 
непролази российских дорог, по которым до Левши добирались. А сенсационная лента английских газетных полос — два раза сцену обернуть — была соткана из «Калининградской правды» и, почему-то, «Советской России»: ничего, примелькается! Актёры были сплошь молоды и, сдавалось, «ГИТИСов не кончали». В том смысле, что в их игре не было и налёта штампа — ручная работа. Творческая! С куражом. Это зрителя пронимало и увлекало. Так что, когда со сцены сельская матрёшка в платочке взвизгнула на высекаемую левшой искру, хмельная та ученица вздрогнула: «Дура!» — «Тьфу, дура!» — тотчас вторили актёры на сцене: оттолкнувшись от зрителя, действо
возвращалось на театральные подмостки.

Мне понравился фронтмен, сыгравший трёх царей и Вельзевула в придачу — один ведь черт! Раздухарившемуся Гавриле сдуру — но не спьяну! — шальная мысль пришла, что загубил он, по трюмам да каменоломням, талант в себе артистический — мог
бы, наверное, вот так же здорово сыграть!

С твоим-то слухом — точно! Впрочем, Ванюшку-дурачка ты всю жизнь играешь — небесталанно, заметим!

Семёна тоже очень впечатлило бодренькое спектакля начало, особенно поразили воображение вдовы в чёрных одеждах, голосящие над павшими своими мужами. Вторую же часть спектакля, который ощутимо «сдулся», он уже смотрел, частенько прикладываясь на материнский бок.

Само собой, из зала и из театра, поневоле пропустив в проходах и гардеробе воспитанных (теперь ещё и театральным просмотром) детей, мы выходили последними.

— А вот этот вот актёр — который все роли играл?..

— Максим, — подсказала мне Люба.

— Ага… Он, Таня, меня выше?

Татьяна сделала губами: «Тпр-ру!»

— Конечно! Да он и двигается как здорово! Театральное образование — их же там всему этому учат.

Быстро попрощавшись с Нахимовыми, разошлись каждый в свою сторону. Татьяна упёрто предпочла трястись на трамвае, с остановки которого до дома топать было гораздо дольше, чем с автобусной. Тем более, она была на каблуках.
                
— Знаешь, с бальзамом этим мне, как жене, было неприятно!

 — Тань, ну я вчера её подставил, сегодня, посильно, искупаю вину — уж как могу. Чисто по-партнёрски!
                
— Ой, ладно рассказывать!.. У тебя даже глаза меняются, когда ты на неё смотришь!

Ничего себе!
                
— И зачем ты, тем более при ком-то, себя сравниваешь: выше, ниже! У тебя своё обаяние, свой шарм, своя неповторимость. Как у каждого человека. Вот, когда ты пишешь, когда в этот момент ничего вокруг для тебя не существует — ты весь там! — вот это ты! Ты — такой! Понимаешь?

* * *

Да понимал я, понимал — чего там! Вот только три года уже я не писал толково. Случалось разве что промежутками в несколько дней плести по абзацам, а то и по строчкам, свой роман: в автобусе, утром, по пути на Нахимова. Двадцать минут
у меня было в комфортабельном пригородном автобусе, делавшем промежуточные остановки в городе. С моей, второй, там всегда можно было сесть — чаще всего и у окна. «Надыбал» я эту лазейку однажды, и каждый раз, располагая открытую тетрадку
на коленях, благодарил за эти прекрасные двадцать минут работы Небо.

Несколько глав я всё-таки «выгнал» — добротных, «просушенных», «вылежанных», законченных. Но запоями, от души, с крыльями за спиной писать не получалось. И я себя не понукал: ДА НЕ БУДУТ СТРОЧКИ В НЕВОЛЕ РОЖДЕНЫ!

А Татьяна моя святая никогда не переставала повторять: «Тебе надо писать!»

* * *

— Сегодня у Любови Васильевны день рождения, ты не забыл?

— Нет, Таня, помню. Поехал я, в общем, работать. Может, сегодня и пораньше вернусь — суббота…

«Сообщения. Исходящие. Люба. «Хочу, чтоб жизнью вся насквозь дышала, Достаток ровно к миллиону шёл, Любовь Серёженек за край переливала, И счастлив был тобой танцпол! С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!». 14/11/2009. 08:38:26».

«Сообщения. Входящие. Люба. «СПАСИБО!!!». 14/11/2009. 08:41:01».

«Сообщение. Входящие. Тэн. «Гаврила жизнью не обижен, Он дарит людям красоту! В руках его любой булыжник Преображается в цветок! В руках его простая ручка Творит шедевры для души! В руках его партнёрши танца — Скользят по сказке, трепеща». 14/11/2009. 10:27:18».

Кто там над рифмой смеётся в кулак? То белые стихи, колхоз «Победа»!
                
«Сообщения. Исходящие. Тэн. «Спасибо, Танечка! Всё только начинается. Целую, люблю!». 14/11/2009. 10:29:58».

* * *

«Тэн»… А ведь был ещё и «Сэм» в справочнике моего телефона. Шифровал я теперь Татьяну с Семёном после того случая, когда однажды и вовсе их стёр…

 Последним этим, ушаковским, летом дело было. Когда добивал уже палубу — въезд 
только выложить и оставалось. В субботу, когда хозяин «дозором обходит владенья свои». При нём был Гриша с блокнотом. Венецианские мазилы — сеньор Костян
с доном Олежищем, — с которыми только и оставались мы теперь на особняке, по укороченному субботнему дню уже свернулись восвояси. И в затенённом от жаркого солнца высокими клёнами за забором послеполуденном дворе истекали последние часы
рабочей недели. Тут и Слава позвонил…

— Лёха, ты где?.. Слушай, я тогда сейчас подскочу — надо будет съездить, заказ посмотреть. Ирина позвонила — сто тридцать метров тигрового песчаника на цоколь, отмостку и въезд в гараж, я понял, укладывать надо.

Ирина была местным дилером литовской фирмы, торгующей в регионе натуральным камнем со всего мира — очень дорогим, но дивно красивым. Деловой парнишка — фирмач, ещё по зиме, увидав с улицы ушаковский фасад, высмотрел и меня сквозь
щели забора, настырно позвонил, всучил вышедшему охраннику на закланье толстый каталог и вызволил меня на улицу. Поговорить о сотрудничестве: «Когда будут приезжать покупать камень, будут, естественно, и интересоваться, есть ли у нас свои мастера
с ним работать». Настоящий деловой подход, хватка и энергия не оставляли сомнений: с таким можно и нужно работать. «Вы приезжайте к нам в офис, там предметно поговорим». Но куда было мне, придавленному грузом ушаковской каменоломни! Визитку я, конечно, взял для вида, но так бы она и истлела, затрепавшись до трухи в кармане комбинезона, если бы не Слава. Припёртый кризисной зимой к стенке (не то, что год назад: «Ой, а я вторую неделю после Нового года никак не могу на работу выехать — так лениво начинать!»), он позвонил однажды, жёстко начав разговор без привычной шуточно-прибауточной прелюдии: «Так, сразу: давай поговорим серьёзно. У тебя из работы что-то есть?» Тут-то, среди гвоздей, огрызков карандашей, каменных осколоч-
ков и каменной пыли, я и нащупал визитку.

Клещами они с Джоном — Евгением, новым своим напарником и компаньоном, за фирмача ухватились. Молодцы — я бы всё равно до него никогда не доехал. Тот первому их визиту, ясно, порадовался, а после третьего выразил желание и меня уже увидеть: от того ли вы, ребята, человека? Привезли, показали — я заодно на бирюзово-розовый таиландский и малахитово-- зелёный — со дна моря! — исландский камень поглазел. И фирмач удостоверился. Наладил в городе дело, торговлю камнем организовал, оставил на хозяйстве яркую девушку Ирину (на которую Слава, естественно, не мог не запасть: «Предупреждаю: на неё глаз не ложить — убью!»), — и поехал дальше, другие регионы осваивать. Ну, а Ирина начала Славе заказы подбрасывать. За десять им самим благодушно предложенных процентов стоимости работы: хорошо быть «сэкси»! «Да нет, Лёха, не то ты говоришь, неправильно ты понимаешь: просто чтобы у неё заинтересованность была нам, а не кому-то другому, работу отдавать». Прав он был, конечно, добрая душа. В исполнении одного заказа я уже поучавствовал. Дважды, урывками по полдня, убегал по весне с Ушакова — показать двум мастерам Славы, как укладывать каменную плитку на фасад. Хозяин ушаковский как раз с семьёй был в 
Германии на отдыхе, Гриша посему торчал на доме не целый день, и хотя работой я был нагружен в избытке («А он всегда так — через неделю приедет, а спрашивает работу,
как будто его месяц не было»), но время для помощи друзьям я выкроил — святое ж дело! Тем более, совсем уж скоро будем мы работать вместе — пока придётся делать морские свои документы, жить-то надо за что-то будет!

 Парни схватили каменную кладку на лету (да и сложного-то не было ничего: прямоугольные пластины камня, что плитка керамическая — лепи и лепи: главное, чтоб рука не дрожала), и дело было слажено быстро. Без дальнейшего моего, как не без
удовлетворения не преминул Слава походя в телефонных разговорах замечать, участия.

Правильно: «А на этом участке фронта, товарищ Жу-юков, ми обойдёмся и без вас!» Да оно и мне, тянувшему воз ушаковский, легче.

Но вот теперь Слава опять теребил меня. Надо было ехать куда-то и вдруг, чуть не демонстративно, подразумевалось, помахав ручкой самому хозяину. Который, как на грех, вот уже второй час кряду шастал в дотошном обозрении по двору, в подвал, а из подвала обратно во двор, подзывая, случалось, через Гришу и меня для согласования пришедших вдруг дельных идей и обсуждения нахлынувших прожектов. Пробило — не иначе…
И как тут ему своим уходом в душу плюнуть? Как на неприятность нарваться? Главное же дело — денег сегодня должны были дать. А Слава, между тем, уже подъехал — его грохочущий без глушителя микроавтобус я, как обычно, заслышал ещё за два перекрёстка. С верным Адилем — славным парнишкой — сидел он теперь в душной кабине, припарковавшись чуть поодаль, теребя в нервных поклонах бейсболку о руль и каждые три минуты набирая меня — я уже, в присутствии хозяина с Гришей и сбрасывать его звонки начал. Пару раз, захватив для вида рулетку и какой-нибудь камешек, выскальзывал я за ворота, увещевая друга подождать ещё чуть-чуть: «Да щ-щас, они свалят!..» Но Слава проявлял редкостную нынче несговорчивость и нетерпеливость. Упёрся, и всё тут! Наконец, решился я на единственно правильный в этой ситуации ход. Умыкнуть прямо
так, в робе, предварительно стерев два самых дорогих номера из телефонного справочника: мобильник надо было оставить здесь же, на виду, среди своего разложенного инструмента. Если Гриша начнёт в пути дёргать своими звонками («Лёха, а ты где вообще?.. Ну ты красавец — я в шоке! Шеф тебя обыскался!»), толку от поездки будет мало: Гаврила «сядет на измену», «загрузившись» по полной. А Слава по такому случаю ещё и масла в огонь подольёт — наслушаюсь тогда с двух сторон. А так, хва-
тятся, Гриша меня наберёт — телефон тут же и отзовётся преданно: «Здесь Лёха, здесь! Где-то… Только отбежал — сейчас вернётся!» Успокоятся, через минуту, глядишь, о Лёхе и забудут (дольше-то о нём здесь всё равно вряд ли помнят). Вот только два номера из телефона людям этим — серьёзным — знать не надо: ни к чему это им!

Опасения насчёт Гриши оказались напрасны — ни единого раза, как выяснилось, он меня не набрал.

Неприятности ждали в этот день с другой стороны…

* * *

В то время часто всплывала увиденная однажды по телевизору картина: серый матёрый волчище, разбрасывая лапы в последнем своём беге, уходит от погони по хрустящему фиолетовому снегу в синей ночи: «Он уводит охотников от волчицы с волчатами».
                
* * *

— Трус ты, Алексей, трус! — в сердцах высказывал Слава, вертя между делом баранку.
Зажатый между ним и напряжённо молчавшим Адилем, я краснел, закипал, но огрызался пока вяло.
                
— Трус!.. Потому что ты не можешь им всё в глаза сказать! Не можешь взять, да и послать их на хрен!

Таким я Славу ещё не видел. И выслушивать от него такое мне ещё не приходилось. Знай, я бы и не поехал — много радости: «Я коней запалил, от волков ускакал», — а он мне за это выволочки устраивает!

— Трус, потому что не можешь оттуда уйти!

Вот Слава красавец! Он что, меня за идиота держит, законченного? Идиотом был, что влез туда, на Ушакова, но теперь ещё, за последний рывок до окончания, уйти оттуда вот так, «некрасиво» — полное безумие. Бестолково — куда эти три с лишним года? Кому — ни себе, ни людям? Нет, работу — теперь! — нужно было довести до конца — и знак восклицательный!

— Да что ты, Слава, такое говоришь — как сейчас уходить оттуда, когда совсем уже чуть-чуть до победы осталось?

Теперь-то чего барагозить — за две недели до конца? Раньше тогда надо было — а сейчас уж поздно.

— Да ладно — две недели! Твои две недели уже второй год тянутся!

— Четвёртый.

— Вот видишь! Они тебе на голову сели и ножки свесили. А ты боишься даже на два часа отъехать. Что, сказать не можешь просто: «Мне надо»?

— Да зачем, на хрен, мне у них отпрашиваться лишний раз — сам уйду. Мне вообще о чём-то там просить — в падлу!

Слава меня не слышал, да и слышать, похоже, не хотел.

— В лес? Так и скажи им в лицо: «Давайте в лес!» Бывает, когда мужик так прямо говорит, такие как они и отпрыгивают!

А если «не бывает»!.. «Загнался» Слава совсем — жара на улице. Накалили крышу автобуса и ему «башню».

— Да какой, бляха медная, лес?! Никто со мной речи о том не ведёт! И не вёл… Но закончить-то надо! Ну не дадут они сейчас уйти по-хорошему. Что — «в потери уходить»! Ещё не хватало, чтобы искать начали!

— Да кому ты нужен?! Ты кем, скажи, себя возомнил?! Ты чё — пуп земли? Да, вот пусть я безбашенный, на всю голову отмороженный, но я бы так и сделал!
                
Я молчал, закипая, Адиль зло сопел. Мы ехали уже по той самой, длиннющей улице. Улице Емельянова.

Уж тот ли это был Слава, которого я знал с первого дня ушаковской опупеи (а ведь с ним первым я там познакомился — с ходу)? Единственный, обретённый на Ушакова друг.
                
Единственный за эти годы человек, которому только и мог я довериться сполна
и откровенно, ведь даже на рассказах жене лежала тень ушаковской цензуры, заставлявшая порой попросту врать.

— Блин, ты для них такое дело сделал! Вот сколько мы стояли — скажи, Адиль! — каждый проходит, и каждый норовит руками потрогать столбы твои — что это вообще такое? А это и по Библии грех — метать бисер перед свиньями! Почему? Ты это время, силы и умение можешь потратить на хороших людей — тех, кто это оценит, а не тех, кто о тебя ноги за это будет вытирать!

Эко, раздухарился! Видать, жирный заказ ломился.

— Да никто ноги не вытирает, чего ты говоришь! — отпирался я, хотя, по Библии, был, конечно, Слава прав.

Он всегда выручал меня. Советом дельным, словом добрым, шуткой весёлой. Притом, чувства юмора хватало, по остаточному принципу, у него и на понимание моих острот. И ещё, в условиях Ушаковки, у Славы был бесценный для меня, в эту тюрьму попавшего, опыт общения с вполне определённым контингентом. Регулярно выручал он меня и копейкой — до зарплаты (долги, пусть даже и сторублёвые, я возвращал всегда исправно и в срок, и сам пару раз одалживая крупные, снятые со счёта, суммы: то не в счёт — мы друзья). И всё всегда у нас было душа в душу. До сегодняшнего, ровно, дня…

— Послушай, Слава! — завёлся уже и я. — Вот ещё бы десять– пятнадцать минут, и, глядишь, хозяин бы ушёл в дом, Гриша укатил, и я, собравшись толково, спокойно бы поехал с тобой смотреть заказ. Обстоятельно! С чувством! С толком! С расстановкой! — Я уже делал ударения-удары на слова: точно по Маяковскому. — А так — ты сам дёргаешься, меня драконишь — специально, что ли? Или мне там без этого проблем мало? Да выше крыши! Зачем, скажи мне, лишний раз с ними обострять момент? Зачем ситуацию накалять? А ты упёрся — вот поехали, срывайся, и всё тут! Не ты ли сам мне говорил, что закончить там надо!

И вправду, не уставал он повторять: «Заканчивай! Заканчивай поскорей».

И тут Слава, в сотне, как я понимал, метрах от нужного нам места, резко крутанул руль, и мы развернулись на противоположную полосу.

— Так, поехали обратно, — потерянно произнёс он. — Если так — поехали!

Вот трюкач! Цирка бродячего. Артист — театра погорелого!

— Не занимайся фигнёй: нас же люди — хорошие, наверно! — ждут!

— Поехали! — опять вроде как не слышал Слава. — Бы’чку он ещё будет включать! Если ты думаешь, что я хочу тебе плохого!.. Если ты думаешь, что кто-то, кроме нас с Джоном, 
тебе поможет…

«Вона как»!..

— Возвращайся на своё Ушакова — ты, видать, без своих друзей не можешь!
                
Так, прямо скажем, монолог. Наигранный, с фальшью. А уж комедия и вовсе дрянная…

Теперь, вдобавок, мы «верта’ли взад»: спасибо, Гаврила, что с Ушакова ты «сбёг»! А ещё, что литовца-фирмача каменным своим рукоделием залучил, через которого Слава теперь заказы получает, на которые тебя с нервотрёпом тягает, за которые тебя же ещё и строит, жучит, да стружку снимает!

— Да — может, я отмороженный на всю голову!..

Я тоже начинал об этом думать…

— Но я вот такой! Я бы, как ты, там работать не стал бы!

Дурость ситуации усиливалась ещё и тем, что в кармане пыльной моей рубашечки, прикрывающей модным своим вырезом дыру — от широкого шага — штанов (а ещё поклёп вкруговую наводили: «Медленно идёшь»!), не было ни копейки: говорю же — я Славе верил больше, чем себе. И идти в такой одёже через весь город в субботний, уже выходной полдень было немыслимо.

Так что и дверью, как следовало бы, не хлопнуть было никак: сиди, называется, теперь на сиденье ровно, на кочках не подпрыгивай!

Да я и сидел: жирно другу — настоящему! — будет, если дёргаться начну. И когда отъехали уже порядком — на середине, верно, пути — спокойно, но веско произнёс:

— Я номера жены и сына сейчас в телефоне стёр, а ты назад разворачиваешься.

— Зачем?

— Мобильник-то я там, на виду оставил — вместо себя. Ткнутся — мало ли чего: ребята-то тревожные… Вертай давай, не дури — люди ждут. Уж они-то точно не виноваты, что мы с тобой, а я на Ушакова, договориться не можем.

Слава принял на обочину и заглушил двигатель.
— Просто ты их боишься, — обречённо вздохнул он.

— Я боюсь одного: быть пидором.

Слава в задумчивости почесал двухдневную щетину подбородка.

— Говоришь-то ты всё правильно…

Сбившийся с пути микроавтобус развернулся вновь и покатил, грохоча, по направлению той самой улицы, с конца которой судьбой уж было предначертано вскоре начаться новому моей жизни отчёту. Времени Любви.