Пока цветут звезды

Пролог

На планете Элиан никогда не бывает холодно.

Два солнца — большое Золотое и малое Голубое — заливают её мягким, вечным светом, и даже в ночные часы, когда одно из них уходит за горизонт, трава продолжает светиться изнутри, словно впитав весь дневной жар. Воздух здесь густой и сладкий, как нектар, и если закрыть глаза и просто дышать, кажется, что пьёшь само время.

В Священной Роще, где земля теплее, чем где-либо, и где даже камни помнят песни первых фей, рос цветок.

Он был огромен — выше человеческого роста, с стеблем толщиной в руку взрослого мужчины. Его лепестки, плотно сомкнутые в упругий бутон, переливались всеми оттенками зари: у основания — тёмно-пурпурные, почти чёрные, выше — густо-розовые, а к самому кончику — прозрачно-золотистые, будто их выдули из солнечного света. Тысячи мельчайших ворсинок покрывали каждый лепесток, и на них, как на ресницах спящей красавицы, дрожали капельки росы, не желая падать вниз.

Цветок жил. Он дышал.

Ритмично, едва заметно, лепестки вздымались и опадали, словно внутри билось сердце. От него исходило тепло — не то, что дают звёзды, а иное, глубинное, идущее из самой середины бутона. Вокруг него трава росла гуще и ярче, а мужские цветы, что жались к его стеблю, тянули свои головки вверх, словно хотели дотронуться, защитить, полюбоваться.

В то утро Голубое солнце только показалось из-за холмов, когда по лепесткам пробежала первая дрожь.

Медленно, мучительно медленно, верхушка бутона начала светлеть изнутри. Сквозь плотную ткань пробивалось сияние — нежное, перламутровое, живое. Лепестки дрогнули, разошлись на миллиметр, и наружу вырвался вздох. Первый вздох новой жизни.

Воздух вокруг зазвенел. Миллионы пыльцевых зёрен, спавших на соседних цветах, вдруг поднялись в воздух и закружились в медленном, торжественном танце. Ветер, вечно гуляющий меж стволов светящихся деревьев, стих, словно даже природа замерла в ожидании чуда.

Лепестки раскрывались медленно, как занавес в самом главном театре вселенной. Один, второй, третий... Они отгибались назад, обнажая сердцевину, полную золотистой пыльцы, и в этой сердцевине, свернувшись, как дитя в утробе, лежала Она.

Сначала показалась рука. Тонкая, почти прозрачная, с длинными пальцами, на которых ещё держались капли сладкого сока. Пальцы шевельнулись, сжались в кулачок и потянулись к свету, словно проверяя, настоящий ли он, не обманет ли.

Потом — волосы. Они хлынули наружу потоком, тяжёлым и живым, переливаясь оттенками спелого меда и молодой листвы. В них запутались лепестки, и на мгновение показалось, что это сам цветок пытается удержать своё сокровище, не хочет отпускать.

И наконец — лицо.

Его невозможно было описать словами, потому что слова слишком грубы для такого совершенства. Кожа светилась изнутри ровным, тёплым светом, и на ней не было ни единой поры, ни единой складочки — только лёгкий, едва уловимый перламутровый отлив, словно её вылепили из лепестков белой лилии и обмакнули в звёздную пыль. Глаза открылись не сразу — сначала дрогнули веки, длинные ресницы, на которых ещё блестела роса, взметнулись вверх, и в мир посмотрела сама вечность.

Глаза были огромными, чуть раскосыми, цвета тёплого янтаря с золотыми крапинками, и в них ещё не было ни мыслей, ни знаний, только чистое, безграничное удивление. Она смотрела на небо, на два солнца, на зелёные верхушки деревьев и не понимала, где она и кто она, но уже знала одно: этот мир прекрасен, и она — его часть.

Она села в своём цветке, и лепестки, словно нехотя, выпустили её, опав вниз тяжёлым шёлковым платьем. Тело её было совершенно — тонкое, гибкое, с длинной шеей и узкими бёдрами, и вся она напоминала только что распустившийся бутон, который ещё не привык к тому, что стал отдельным существом.

Она подняла руки к небу, поймала в ладони луч Голубого солнца и улыбнулась. И от этой улыбки в Священной Роще запели все цветы сразу.

***

Так рождаются феи на Элиане.

Их не носят в утробе, не ждут девять месяцев, не считают схватки и не боятся за жизнь младенца. Они зреют в цветах двадцать долгих лет, питаясь светом двух солнц, голосами старших и соками тёплой, влажной земли. Всё это время матери поют им — каждый день, каждый час, каждую минуту, пока спят сами или бодрствуют. Они поют о мире, в который те придут, о ветрах, что будут ласкать их кожу, о мужских цветах, что опылят их, когда придёт время, о дочерях, которых они родят точно так же — из семени, из лепестка, из песни.

Потому что мужчины на Элиане — это цветы.

Они не ходят, не говорят, не берут за руку. Их удел — стоять на полянах, тянуть головки к солнцу и ждать, когда ветер или крылья пчёл перенесут их пыльцу на раскрывшиеся бутоны фей. И в этом нет печали, потому что они — часть целого, такие же нужные, как земля или вода. Когда приходит время, они отдают себя без остатка, и в этом их счастье.

А феи... Феи приходят в мир уже носящими в себе семена.

Это великая тайна и великое бремя. Едва покинув цветок, каждая из них чувствует внутри лёгкое, томительное тепло — зов будущих детей. Они не выбирают, когда это случится. Тело само знает срок. И когда приходит час, они идут в Священную Рощу, ложатся на тёплый мох и отдают земле то, что носилли под сердцем, — три, иногда четыре светящихся семени, из которых через двадцать лет раскроются новые бутоны с новыми девочками внутри.

И снова двадцать лет пения. Двадцать лет защиты. Двадцать лет ожидания.

Это их предназначение. Их радость. Их проклятие.

Никто не знает, откуда пришли первые феи. Говорят, они упали с Голубой луны миллионы лет назад, и там, где упали, проросли первые цветы. Говорят, их создал сам свет, чтобы было кому петь этой планете. Говорят, они — души умерших звёзд, нашедшие покой в зелени.

Но правду не знает никто. Даже Мира, самая старая из фей, которая помнит ещё те времена, когда роботы не следили за рощами, а небо было чистым от железных птиц.

Да. Роботы.

Они появились не сразу. Сначала было только небо, трава и пение. Потом в небе вспыхнули огни, и с них спустились железные люди в блестящих шкурах. Они не причиняли вреда, не трогали фей, только смотрели, записывали, ставили свои приборы. А потом оставили роботов — неуклюжих, медлительных, с добрыми светящимися глазами, — и улетели.

 Глава 1. Шёпот в бутоне

Мне тепло.

Это первое, что я помню. Не мысль, не слово, а ощущение — густое, тягучее, бесконечное. Тепло обволакивает меня со всех сторон, оно мягче самого мягкого мха и нежнее первого вздоха. Оно внутри меня и снаружи, оно пульсирует в такт чему-то далёкому, ритмичному, как сердцебиение огромного зверя, спящего глубоко под землёй.

Я не знаю, где мои руки и где мои ноги. Я не знаю, есть ли они у меня. Я просто есть — маленький сгусток тепла в бескрайнем, уютном мире, который зовётся «внутри».

Здесь пахнет мёдом.

Не тем мёдом, что позже я научусь есть, а другим, первозданным — сладким, густым, с горчинкой молодой листвы и терпкостью только что раскрывшегося бутона. Этот запах проникает в меня сквозь каждую пору, он течёт по жилам вместе с тем светом, что заменяет мне кровь.

Я не вижу глаз — они ещё закрыты, да и нужно ли видеть, когда всё тело видит лучше любых глаз? Я чувствую, как надо мной смыкаются лепестки. Тысячи, миллионы лепестков — хотя откуда мне знать это число? — они укрывают меня, баюкают, защищают от мира, к которому я ещё не готова. Они плотные, упругие, но при этом живые. Они дышат вместе со мной.

И сквозь них, сквозь эту толщу живой плоти, до меня доносится звук.

Сначала он кажется частью тепла — просто вибрацией, дрожью в той жидкости, что меня окружает. Но потом вибрация складывается в голос.

Голос идёт откуда-то издалека, из такого далёкого далека, что у меня нет слов, чтобы измерить это расстояние. Но при этом он рядом. Он внутри меня. Он льётся прямо в ту часть моего существа, где ещё нет мыслей, но уже есть память.

Голос поёт.

Слова незнакомы, но я понимаю всё. Так, наверное, понимают птицы песню ветра или рыбы — язык воды. Это не язык, это чистое знание, которое впитывается без усилий, как свет впитывается листьями.

Голос поёт о том, как возник мир.

...Сначала была только тьма. Не пустота, а тёплая, плотная тьма, похожая на ту, что окружает меня сейчас. И в этой тьме плакал Первый Цветок. Он плакал от одиночества, и слёзы его падали вниз, становясь землёй. Он плакал от тоски, и вздохи его становились ветром. А когда он устал плакать, он раскрыл лепестки, и из его сердцевины вышли первые феи...

Голос поёт долго. Я не знаю, сколько времени проходит — минуты, часы, годы. Времени здесь нет. Есть только голос и тепло, и запах мёда, и тихое, ровное биение жизни где-то глубоко внутри моего собственного тела.

Иногда к первому голосу присоединяются другие. Они звучат ближе, но тише — это матери поют своим детям, тем, кто растёт в цветах рядом со мной. Я слышу их сквозь сон, сквозь толщу лепестков, сквозь разделяющую нас землю. Они поют о солнце, о траве, о том, как прекрасны будут дочери, когда раскроются. И каждая песня — как прикосновение, как обещание.

Я не знаю, кто поёт мне. Та, что звучит громче всех, главнее всех — я чувствую в ней древность, такую глубокую, что захватывает дух. Она старше этих холмов, старше рощи, старше, наверное, самой земли. Её голос чуть хриплый, чуть уставший, но в нём столько любви, что мне хочется плакать.

Но я не умею плакать. Я только слушаю и впитываю.

И однажды я слышу в её песне своё имя.

— Лерая... — поёт голос. — Ты будешь Лераей. Та, что приносит свет.

Имя ложится на меня, как второй слой кожи. Я примеряю его, поворачиваю так и этак, и понимаю: да. Это я. Это моё.

С этого момента я начинаю чувствовать себя отдельной. Не просто частью тепла и голоса, а кем-то, у кого есть имя. Я начинаю шевелиться.

Сначала просто пробую, есть ли у меня пальцы. Оказывается, есть. И руки. И ноги, поджатые к животу. Я лежу, свернувшись калачиком, в самой сердцевине цветка, и вокруг меня — золотистая, чуть липкая жидкость, пахнущая так сладко, что кружится голова. Я делаю глоток — и понимаю, что это и есть моя еда. Мой нектар. Моя жизнь.

Я расту.

Я не знаю, как долго это длится. В темноте нет смены дня и ночи, есть только песни и сны. Я вижу сны о том, что будет: зелёная трава, огромные деревья, светящиеся в темноте, сёстры, с которыми мы будем водить хороводы. Я вижу лица — пока размытые, без черт, но я знаю, что это лица тех, кого я полюблю.

А потом однажды я просыпаюсь от того, что что-то изменилось.

Тепло стало другим. Оно больше не обволакивает, оно подталкивает. Оно говорит: пора.

Я слышу голос Миры — теперь я знаю, что так зовут ту, древнюю, главную. Она поёт громче обычного, и в её песне нет больше колыбельной нежности. В ней есть приказ, зов, почти мольба.

— Просыпайся, дитя. Солнце ждёт. Мир ждёт. Твои сёстры ждут. Раскрывайся.

Я хочу спросить: «Как?» — но не умею говорить. Я только сжимаюсь в комок сильнее, и вдруг чувствую, что стены вокруг меня начинают дрожать.

Свет.

Впервые за всё время я вижу свет.

Тонкий, острее иглы, луч пронзает темноту где-то далеко вверху. Он золотой, горячий, живой. Он касается моей щеки, и щека начинает зудеть, гореть, требовать продолжения.

Я тянусь к этому свету.

Сама не понимая, что делаю, я разжимаю кулачки, распрямляю пальцы, толкаюсь ногами. Тепло внутри меня становится жаром, жар — огнём, огонь — нетерпением. Я должна выйти. Я должна увидеть то, о чём пела Мира.

Лепестки надо мной начинают расходиться.

Сначала медленно, мучительно медленно. Я слышу, как они трутся друг о друга, как с них капает сладкий сок, как где-то рядом щебечут проснувшиеся пчёлы. Щель становится шире, и в неё врывается уже не лучик, а целый поток золота.

Я зажмуриваюсь — слишком ярко. Но даже сквозь сомкнутые веки я вижу этот свет. Он красный, горячий, он пульсирует в такт моему сердцу.

Я толкаюсь сильнее.

Лепестки разлетаются в стороны, и я вываливаюсь наружу — неуклюже, мокро, всем телом, ещё не привыкшим к пустоте.

Я падаю.

Но падение длится лишь мгновение — мягкая, упругая трава ловит меня, принимает в свои объятия, и я остаюсь лежать, раскинув руки, глядя в небо.

Оно бескрайнее.

Голубое, с золотыми прожилками, с двумя солнцами — одно большое, тёплое, почти белое, второе маленькое, ласковое, синеватое. Они висят рядом, как две матери, склонившиеся над колыбелью.

 Глава 2. Встреча с опекунами

Рука робота была тёплой.

Я почему-то ожидала холода — он же из металла, из тех блестящих штук, что я мельком видела во снах, — но его пальцы, покрытые мягким эластичным материалом, оказались почти живыми. Они сомкнулись вокруг моей ладони, и я почувствовала, как внутри механизма что-то тихо зажужжало, словно он проверял мои жизненные показатели.

— Добро пожаловать, новая, — произнёс он голосом ровным, без интонаций, но почему-то не пугающим. — Ваш индекс: Лерая-Семь-Восемь-Двенадцать. Я — Страж Ростка, модель семь-бета. Моя функция: сопровождение и защита в первые циклы.

Я смотрела на него снизу вверх, всё ещё сидя в траве, и пыталась понять, что из его слов — важное, а что — просто шум. Глаза робота горели мягким зелёным светом, и в их глубине, кажется, крутились какие-то цифры, слишком быстрые, чтобы их можно было уловить.

Он помог мне подняться. Ноги дрожали, подкашивались, отказывались держать тело, ставшее вдруг таким тяжёлым. Робот придерживал меня за локоть, и я висела на нём, как стебель, который ещё не научился стоять прямо.

— Первые шаги будут затруднены, — сообщил он. — Это нормально. Через три-четыре цикла координация восстановится.

Я хотела что-то ответить, но не знала, как складывать слова в предложения. Я вообще не была уверена, что умею говорить. Внутри цветка я только слушала, но никогда не пробовала издавать звуки сама.

Я открыла рот, и из горла вырвался странный, сиплый выдох.

Робот склонил голову набок, словно анализируя.

— Речевой аппарат функционирует. Первые попытки вербальной коммуникации могут быть несовершенны. Рекомендуется практика.

И тут я услышала крики.

Они донеслись со стороны рощи — звонкие, радостные, похожие на птичий гомон, только громче и ближе. Я обернулась и увидела, как из-за светящихся грибов, из-за высоких стеблей цветов, из-за деревьев вылетают... нет, не вылетают, а выбегают, выпархивают, вытанцовывают — существа, похожие на меня.

Феи.

Их было много. Четыре, пять, шесть — я сбилась со счёта, потому что они двигались слишком быстро, переливались слишком ярко, смеялись слишком заразительно. Они неслись прямо к нам, и их волосы развевались за спинами, как живые плащи — золотые, медные, серебристые, цвета спелой вишни и утреннего неба.

— Смотрите! Новая! Ещё одна!
— Какая красивая! Волосы — как мёд!
— Идём скорее, идём!

Они обступили меня плотным кольцом, и робот вдруг оказался оттеснён куда-то на край этого круга. Я почувствовала, как его рука отпускает мой локоть, как он делает шаг назад, повинуясь какому-то невидимому приказу. Он не сопротивлялся, просто отъехал на пару метров, замер у толстого ствола светящегося дерева и уставился на нас своими зелёными огнями. Следил.

Но мне было не до него.

Меня окружили.

— Ну-ка, ну-ка, покажись, — сказала самая старшая из них, с волосами цвета тёмного серебра и глубокими синими глазами. Она взяла меня за подбородок, повернула моё лицо к свету, и я замерла под её взглядом. — Прекрасная. Сильная. Цветок был здоров?

— Мира говорила, этот бутон пел громче всех, — ответила другая, рыжеволосая, с россыпью веснушек на переносице. — Я слышала. У неё голос будет — заслушаешься.

— А ты чего молчишь, новая? — наклонилась ко мне третья, совсем юная, почти девочка, с глазами цвета молодой травы. — Испугалась? Не бойся, мы все тут свои. Я — Илли, я родилась сорок циклов назад. А это — Райна, — она кивнула на синеглазую, — она наша старшая в этой части рощи. А это Вейя, а это Трисса...

Имена сыпались на меня градом, я не запоминала, только смотрела на их лица, такие разные и такие прекрасные. У каждой кожа отливала своим оттенком — у кого перламутром, у кого лёгкой позолотой, у кого едва уловимой розоватостью. У каждой в волосы были вплетены живые цветы, и цветы эти не вяли, а продолжали жить, раскрывать бутоны, дышать.

— Тише, тише, — Райна подняла руку, и все замолчали. — Напугаете ребёнка. Дай ей осмотреться.

Она снова повернулась ко мне, и её лицо стало мягче, добрее.

— Ты как? Головокружение есть? В глазах не двоится?

Я помотала головой, не зная, как ответить словами.

— Хорошо. Тогда давай подниматься. Стоять на земле — это только начало. Ходить — вот что тебе теперь нужно.

Она кивнула, и все четверо принялись хлопотать вокруг меня. Кто-то поддерживал под спину, кто-то поправлял волосы, убирая с лица прилипшие лепестки, кто-то гладил по руке, согревая своим теплом.

Я смотрела на них и чувствовала что-то странное. Они были добры. Они были заботливы. Они улыбались мне так, как улыбаются долгожданному ребёнку. Но...

Я не чувствовала среди них ту, чей голос слышала внутри цветка.

Та, чей голос был моим самым первым воспоминанием, самым главным теплом, самой важной песней — её здесь не было. Я вглядывалась в каждое лицо, прислушивалась к каждому голосу, и понимала: нет. Это не она. Это другие. Чужие. Хорошие, добрые, но чужие.

Где моя мама?

Я не знала этого слова — «мама». У нас не было такого понятия. Та, что поёт, та, что дарит голос — мы называли её просто «Та, кто пела мне». И я не видела Её среди этих четверых.

— Ты чего загрустила? — спросила Илли, зелёноглазая. — Всё хорошо. Сейчас мы тебя оденем, и пойдём пробовать ходить. Это весело, вот увидишь.

— Падать будешь много, — хихикнула Вейя, та, что с веснушками. — Я первые три цикла только и делала, что шлёпалась. Вся в синяках ходила.

— У неё не будет синяков, — строго сказала Райна. — Мы же рядом.

Она достала откуда-то из-за пазухи свёрток — лёгкий, почти невесомый, сотканный из чего-то прозрачного и мерцающего. Когда она развернула его, я увидела, что это одеяние — длинное, струящееся, с рукавами, похожими на крылья стрекозы.

— Это из паутинок горных ткачих, — пояснила Райна, накидывая мне на плечи эту невесомость. — Самые первые феи научились их плести. Паутинка лёгкая, но тёплая. И красивая, смотри.

Она подвела меня к лужице воды, оставшейся после утренней росы, и я впервые увидела своё отражение.

Глава 3. Знакомство с миром

Райна отпустила меня, но осталась рядом — тёплая, надёжная, готовая подхватить, если я снова рухну в траву. Рядом кружили Илли, Вейя и Трисса, переглядывались, пересмеивались, и их смех звучал как колокольчики, рассыпанные по ветру.

— Пойдём, — сказала Райна, беря меня за руку. — Покажем тебе мир. Ты ведь ещё ничего не видела, кроме этой полянки.

Я послушно шагнула за ней, и мы двинулись сквозь высокую траву. Трава доходила мне до пояса, её стебли были мягкими, шелковистыми, они раздвигались перед нами и смыкались за спиной, словно живые. На каждом стебле дрожали капельки росы, и когда солнечный луч попадал в них, они вспыхивали тысячами крошечных радуг.

— Это трава-шёлк, — пояснила Илли, обгоняя нас и поглаживая верхушки растений. — Из неё можно плести постели. И ещё она пахнет, когда заходит солнце. Ночью здесь весь воздух будет сладкий, ты потом почувствуешь.

Я шла и вертела головой во все стороны, боясь пропустить хоть что-то.

Слева от нас возвышались светящиеся грибы — такие огромные, что под их шляпками могла бы укрыться целая семья. Они росли группами, как деревья в лесу, и излучали мягкое голубовато-зелёное сияние, которое делало всё вокруг немного сказочным, немного нереальным.

— Светлянки, — кивнула на них Вейя. — Их споры лечат лихорадку. Если кто-то заболеет, мы приносим споры Светлянок и кладём под подушку. К утру болезнь уходит.

— А если не уходит? — спросила я, удивляясь своему голосу. С каждым разом слова давались легче, будто язык вспоминал то, что всегда знал.

— Не бывает такого, — улыбнулась Вейя. — Элиан лечит всех.

Мы вышли на открытое место, и я ахнула.

Перед нами раскинулась поляна, усыпанная цветами. Их было так много, что глазу не за что было зацепиться — только бесконечное море лепестков, красных, синих, золотых, фиолетовых, переливающихся, мерцающих, живых. Цветы тянулись к солнцу, покачивались на ветру, и над ними кружились сотни существ, которых я видела впервые.

— Это пчёлы, — сказала Трисса, указывая на золотистых мохнатых созданий, деловито перелетавших с цветка на цветок. — Смотри, какие толстые. Они собирают пыльцу и делают мёд. Мы его едим.

— А это бабочки, — добавила Илли, и в этот момент огромная, размером с мою ладонь, бабочка опустилась ей на плечо. Её крылья переливались всеми оттенками синего, от небесного до почти чёрного, и на них были узоры, похожие на глаза. — Красивые, правда? Они не кусаются, не бойся.

— Я не боюсь, — прошептала я, заворожённая.

Бабочка перебралась с плеча Илли на мою протянутую руку. Её лапки были невесомыми, щекотными, а крылья, сложенные вместе, тихонько подрагивали. Я смотрела на неё, и мне казалось, что я вижу чудо.

— Она чувствует, что ты добрая, — сказала Вейя. — Бабочки не садятся на злых.

Бабочка посидела ещё немного, потом раскрыла крылья и упорхнула, растворившись в цветном море.

Мы пошли дальше. Илли то и дело наклонялась, срывала травинку или цветок и давала мне понюхать.

— Это мята. Чувствуешь, как холодит? Если голова заболит, приложи к вискам.

— А это — сон-трава. Её нельзя нюхать днем, а то уснёшь и не проснёшься до следующего утра.

— А это — плакун-цветок. Видишь, на лепестках роса даже в сухую погоду? Говорят, это слёзы первой феи, которая потеряла дочь.

Я слушала и впитывала, как земля впитывает дождь. Каждое слово ложилось в память, каждое название прирастало к образу.

И вдруг я услышала звук, от которого всё внутри замерло.

Тихий, едва уловимый шелест, а потом — хлопок, похожий на то, как лопается перезревший стручок.

Я обернулась.

Шагах в пятидесяти от нас, среди цветов, раскрывался бутон.

Он был чуть меньше моего, розовато-золотистый, с лепестками, которые расходились медленно, величественно, словно знали, какое зрелище готовят миру. Изнутри бил свет — тёплый, молочно-белый, и в этом свете угадывался силуэт.

— Смотри, — прошептала Райна, останавливаясь. — Ещё одна.

Мы замерли все, даже робот, следовавший за нами на почтительном расстоянии, остановился и уставился на бутон своими зелёными огнями.

Лепестки опали.

Из цветка, так же как я совсем недавно, вывалилась в траву девушка. Она была темноволосая, с волосами цвета спелой вишни, и кожа её отливала лёгкой розоватостью, будто она впитала в себя цвет своего бутона. Она моргала, щурилась от солнца, и на лице её было такое же растерянное, детское выражение, как у меня всего несколько часов назад.

И тотчас же откуда-то из-за деревьев выбежали феи. Две, три, пять — они окружили новорождённую, заслонили её от нас, засуетились, заохали, запричитали.

— Осторожно, не трогайте резко!
— Дай воды, воды несите!
— Какая красивая, посмотрите, какие волосы!

Я смотрела, как они хлопочут вокруг неё, и вдруг услышала сквозь их голоса тоненький, дрожащий вопрос:

— А где... где моя? Та, что пела мне? Где она?

Голос новорождённой был таким же неуверенным, как мой всего час назад, но вопрос прозвучал отчётливо. И от него у меня самой что-то сжалось внутри.

Феи вокруг неё замерли. Переглянулись. И одна из них, высокая, с волосами цвета спелой пшеницы, опустилась перед ней на колени и взяла её руки в свои.

— Милая... твоей матери здесь нет.

— Почему? — в голосе девушки послышались слёзы. — Она же пела мне. Двадцать лет. Я помню её голос. Где она?

Старшая фея погладила её по щеке.

— Она пропала. Несколько циклов назад. Мы не знаем, где она. Это случилось внезапно, никто не успел ничего понять. Одним утром её дом опустел, она пропала и больше не вернулась.

— Но кто же теперь... кто будет моей матерью? — прошептала темноволосая, и слёзы покатились по её щекам, оставляя на розоватой коже мокрые дорожки.

— Мы все, — ответила старшая, и остальные феи согласно закивали, загудели. — Мы все будем тебе матерями. А ещё есть Мира. Самая старая из нас. Она поёт всем. Она заменит тебе ту, что потерялась. Ты всегда будешь слышать её голос.

 Глава 4. Сердце в бутоне

Прошло несколько дней. Или обращений, как говорили здесь. Я ещё не научилась считать время, но уже знала, что утро начинается, когда Голубое солнце выползает из-за дальних холмов, а вечер — когда Золотое уходит спать за Радужный лес.

Я уже лучше держалась на ногах. Уже почти не падала, когда ходила, и даже пробовала бегать — смешно, неуклюже, как детёныш, впервые ощутивший скорость. Илли смеялась надо мной, но смеялась добро, а потом учила ставить ноги правильно, чтобы не заплетались.

В этот день Райна позвала меня с собой.

— Пойдём, — сказала она, протягивая руку. — Я покажу тебе кое-что важное.

Мы пошли через рощу, туда, где светящиеся грибы росли особенно густо и где воздух был плотным, влажным, пахнущим мёдом и чем-то ещё — живым, дышащим, сокровенным. Я чувствовала этот запах кожей, и от него внутри разливалось странное тепло, похожее на то, что я испытывала, когда слушала песни Миры.

— Куда мы идём? — спросила я, когда грибы расступились и мы оказались на небольшой поляне, скрытой от посторонних глаз.

Райна не ответила. Она только указала рукой вперёд.

И я увидела.

Посреди поляны, залитой мягким светом двух солнц, пробивающимся сквозь кроны, стоял цветок. Он был огромный — выше меня, выше Райны, выше даже самых высоких цветов, что я видела у Сладкого Озера. Его стебель толщиной в мою руку уходил глубоко в землю, а бутон — плотно сомкнутый, ещё не раскрывшийся — переливался всеми оттенками синего: от нежно-голубого у основания до густо-синего, почти чёрного, на кончиках лепестков.

Я замерла, боясь дышать.

— Подойди, — тихо сказала Райна. — Не бойся. Он ждал тебя.

Я сделала шаг, другой. Подошла к цветку вплотную и несмело протянула руку, касаясь лепестков кончиками пальцев.

Они были тёплыми. Живыми. Под моими пальцами лепестки чуть дрогнули, словно цветок почувствовал моё прикосновение и отозвался.

— Кто здесь? — прошептала я.

— Здесь моя дочь, — ответила Райна, и голос её дрогнул. — Моя единственная. Она спит внутри уже тринадцать циклов. Осталось ещё семь, и она раскроется.

Я обернулась к ней. Глаза Райны блестели — не то от света, не то от слёз, которые она не позволяла себе пролить.

— Твоя дочь? — переспросила я. — Та, что родится из цветка?

Райна кивнула и подошла ближе. Она встала рядом со мной, положила обе ладони на бутон и закрыла глаза. Её губы беззвучно шевелились — она пела. Я не слышала звука, но чувствовала вибрацию, которая шла от её рук, проникала в цветок и, наверное, добиралась до той, маленькой, что спала внутри.

— Хочешь послушать? — спросила она, открывая глаза.

— Можно?

Райна взяла мою руку и прижала моё ухо прямо к тёплому, чуть подрагивающему боку бутона.

— Закрой глаза и слушай.

Я закрыла.

Сначала было только тепло. Оно обволакивало щёку, затекало под кожу, разливалось по всему телу. Потом — тихий, едва уловимый шум, похожий на дыхание. Ритмичный, спокойный, бесконечный.

А потом я услышала сердце.

Оно билось глубоко внутри цветка — маленькое, быстрое, настойчивое. Тук-тук-тук-тук. Как птичка, которая пытается вырваться из клетки, но не хочет улетать, потому что здесь тепло и безопасно.

— Это... — выдохнула я, не веря.

— Это её сердце, — кивнула Райна. — Она живая. Она растёт. Она слушает мои песни каждый день и уже знает мой голос лучше любого другого. Двадцать циклов я буду петь только ей. И никому больше.

Я слушала это сердцебиение и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Я не понимала, почему плачу, но слёзы лились сами, и я не могла их остановить.

— Ты плачешь? — удивилась Райна, заглядывая мне в лицо. — Отчего?

— Не знаю, — всхлипнула я. — Просто... это так красиво. Там внутри кто-то есть. Кто-то живой. И ты его мама.

Райна улыбнулась и обняла меня одной рукой, не отрывая второй от бутона.

— Да, я её мама. И через семь циклов она выйдет наружу, такая же, как ты. Будет учиться ходить, говорить, есть нектар. А я буду рядом. Все двадцать лет я ждала этого момента.

— Ты будешь её учить? — спросила я, утирая слёзы.

— И я, и другие. Как мы учим тебя сейчас. Так у нас заведено: все матери помогают той, кто родилась. Мы все друг другу сёстры. А для неё я буду самой главной. Той, чей голос она слышала до рождения.

Я прижалась щекой к бутону, слушая это удивительное, живое тук-тук-тук. И вдруг почувствовала, как внутри моего собственного тела отзывается что-то похожее.

Тёплое. Живое. Требовательное.

Я отдёрнулась и положила руку себе на живот.

— Что это? — прошептала я, испуганно глядя на Райну.

Она мягко улыбнулась и присела передо мной на корточки, положив свою ладонь поверх моей.

— Ты чувствуешь их, да?

— Их?

— Своих детей.

Я замерла, боясь дышать.

— Там... там тоже кто-то есть?

— Не кто-то, а три кого-то, — рассмеялась Райна тихо, чтобы не потревожить спящую в цветке дочь. — Разве ты не знала? Ты родилась уже с ними. С тремя семенами внутри.

Я знала. Где-то глубоко, на самом дне памяти, голос Миры пел мне об этом. Но знать и чувствовать — совсем разные вещи.

— Они... они живые? — спросила я, прижимая ладонь сильнее.

— Пока нет, — покачала головой Райна. — Сейчас это только семена. Маленькие, тёплые, готовые к тому, чтобы ты отдала их земле. Когда придёт время — а оно придёт скоро, твоё тело само подскажет, — ты пойдёшь в Священную Рощу, отыщешь самое мягкое место и отложишь их в землю. Так же, как когда-то та, что пела тебе, отложила твоё семя.

— А потом?

— А потом ты будешь петь. Двадцать циклов, каждый день, каждый час. Ты будешь петь своим дочерям, и они будут расти внутри цветов, слушая твой голос. А когда раскроются — узнают тебя по голосу.

Я смотрела на свой живот и пыталась представить, что там, внутри, спят три маленьких семечка. Таких крошечных, что я их даже не чувствую по-настоящему — только тепло, только лёгкую тяжесть, только обещание.

— И у меня будут три дочери, — прошептала я. — Сразу три.
— Если повезёт, — кивнула Райна. — Иногда семена не прорастают. Иногда цветы слабеют. Но если ты будешь петь хорошо, если земля будет тёплой, если солнце будет светить — они раскроются. Все три.

Глава 5. Тайна в воде и на берегу

Я вынырнула из воды и рассмеялась — тихо, довольно, запрокинув голову к небу. Капли стекали по лицу, по шее, запутывались в волосах и падали обратно в реку, и каждая такая капля вспыхивала на солнце крошечной радугой.

Вода была тёплой. Не той обжигающей теплотой, что у Сладкого Озера, а мягкой, ласковой, будто сама река обнимала меня, уговаривала остаться подольше. Я откинула мокрые пряди со лба и нырнула снова, открыв глаза под водой.

Мир там, внизу, был совсем иным.

Сквозь золотистую толщу воды пробивались лучи двух солнц, и они рисовали на песчаном дне причудливые узоры — световые дорожки, которые двигались и переливались в такт течению. Песок был мягким, бархатистым, и стоило опуститься на него пальцами ног, как он взвивался лёгким облачком, кружился и оседал обратно.

Ракушки лежали повсюду.

Одни — крошечные, витые, с перламутровой изнанкой, которая светилась даже в тени. Другие — огромные, размером с мою ладонь, раскрытые, будто приглашали заглянуть внутрь и увидеть жемчужину. Я подплыла к одной, провела пальцем по краю — гладкий, прохладный, живой. Ракушка чуть дрогнула и захлопнулась, обиженно выпустив облачко воды.

Я засмеялась под водой, выпустив пузырьки, и поплыла дальше.

Рыбы сновали между моих ног — маленькие, юркие, чешуя которых переливалась всеми цветами Радужного леса. Одна, золотая с алыми плавниками, ткнулась носом мне в колено, словно здороваясь, и умчалась прочь, сверкнув хвостом. Другая, полосатая, как пчела, замерла напротив моего лица, уставилась круглым глазом и вдруг раздулась, став похожей на колючий шар.

— Ой! — выдохнула я, выпуская воздух, и шар метнулся в сторону, прячась под большой камень.

Я вынырнула снова, жадно глотая воздух, и в этот момент услышала:

— Лера-а-ая!

Голос Райны летел над водой, разрезая утреннюю тишину, и в нём было столько тревоги, что я сразу почувствовала себя виноватой.

Я быстро поплыла к берегу, разгребая воду руками. Ноги нащупали дно, я выбралась на отмель, ступая по прохладному песку, и тут же накинула на себя одеяние из паутинок — оно висело на ветке прибрежного куста, сохло после прошлого купания.

— Лерая! — Райна выбежала из-за поворота, запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками. Её синие глаза метали молнии, серебристые волосы растрепались, выбившись из косы. — Сколько раз я тебя просила? Сколько?

Она подлетела ко мне, схватила за плечи и начала ощупывать — руки, плечи, голову, будто проверяя, цела ли я.

— Я... я просто купалась, — пролепетала я, пряча глаза. — Вода такая тёплая, а на дне...

— Молчи! — перебила она, но голос её дрогнул. Она прижала меня к себе, крепко-крепко, и я почувствовала, как колотится её сердце. — Ты хоть понимаешь, что я подумала? Что ты пропала. Как те... как другие.

Последние слова она почти выдохнула, и я поняла.

Пропавшие феи. Те, о которых шептались в роще, которых искали, но не нашли. Моя мать, мать той темноволосой новорождённой, что плакала на поляне.

— Прости, — сказала я, обнимая её в ответ. — Прости, Райна. Я не хотела, чтобы ты волновалась. Просто... дно такое красивое. Там ракушки, рыбы, одна даже раздулась, как шарик, когда я на неё посмотрела! И песок мягкий-мягкий, и вода тёплая, и я думала, что ненадолго, что ты не заметишь...

— Не заметишь? — Райна отстранилась, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Я пол-рощи оббегала, все поляны, все тропы. Думала, уже к Мире бежать, чтобы она пела поисковую песню.

Она сердито смахнула с моего плеча прилипший листок и принялась расправлять моё одеяние, одёргивая складки, поправляя пояс, словно через эти заботливые движения выплёскивалось её беспокойство.

— Я больше не буду, — пообещала я, глядя ей в глаза. — Честно. Никогда не уйду одна.

— Смотри мне, — погрозила она пальцем, но в глазах уже загорались тёплые искорки. — А ну-ка повернись. Волосы отжать надо, простудишься.

Я послушно повернулась, и Райна взяла в руки мои мокрые пряди, ловко скручивая их, выжимая воду. Капли закапали на песок, и я смотрела, как они впитываются, оставляя тёмные следы.

— Я правда не хотела тебя пугать, — тихо сказала я. — Просто... там, под водой, целый мир. Ты бы видела! Ракушки — они живые! Когда я тронула одну, она захлопнулась и обиделась. А рыбка ткнулась мне в колено, как будто поздоровалась.

Райна вздохнула, и её пальцы на мгновение замерли в моих волосах.

— Знаю, — сказала она уже мягче. — Я сама в твоём возрасте целыми днями в реке пропадала. Только тогда ещё не было этих...

Она не договорила, но я поняла, что она имеет в виду нечто другое. Не пропажи. Не опасность. А что-то, что появилось позже.

Я огляделась, и взгляд мой упал на берег.

Там, чуть поодаль, метрах в десяти от воды, стоял он.

Камень.

Я видела их и раньше, но как-то не задумывалась — просто часть пейзажа, просто очередная диковинка Элиана. Но сейчас, после купания, после разговора о пропажах, я вдруг посмотрела на него по-новому.

Он был огромный, овальный, выше меня ростом, и стоял вертикально, будто его кто-то вкопал в землю с великой тщательностью. Поверхность его была гладкой, неестественно гладкой — ни одной трещинки, ни одного выступа, только ровный серый камень, который... светился.

Светился едва заметно, внутренним, глубинным светом, и от него исходили волны. Я не видела их глазами, но чувствовала кожей — лёгкую вибрацию, похожую на ту, что бывает, если приложить ухо к цветку с растущей внутри феей.

— Райна, — перебила я её ворчание. — А что это?

Я кивнула в сторону камня. Райна проследила за моим взглядом, и лицо её стало серьёзным.

— Ты про менгиры?

— Менгиры?

— Мы их так называем. Пошли, покажу.

Она взяла меня за руку, и мы подошли ближе. Песок под ногами сменился травой — жёсткой, колючей, будто не желающей расти рядом с этим предметом. Я протянула руку и коснулась поверхности.

Камень был тёплым. Не горячим, а именно тёплым — как живое тело. Под пальцами я ощутила ту самую вибрацию, только сильнее, отчётливее. Она шла откуда-то изнутри, ритмичная, ровная, как пульс.

Глава 6. Зов предков

В ту ночь я долго не могла уснуть.

Что-то мешало — не боль, не страх, а странное, зудящее беспокойство глубоко внутри, там, где жили мои семена. Они словно ворочались, напоминая о себе, просили внимания. Я ворочалась с боку на бок на мягком мхе, который Илли называла «постелью», прислушивалась к своему телу и никак не могла найти удобное положение.

Рядом, под соседними светящимися грибами, спали другие феи. Илли свернулась калачиком, подложив ладонь под щёку, и её зелёные волосы разметались по мху светящимся ореолом. Вейя посапывала, уткнувшись носом в сгиб локтя. Трисса что-то бормотала во сне — наверное, пела своим ещё не рождённым дочерям.

А я смотрела в небо.

Два солнца давно ушли за горизонт, и теперь Элиан освещали только звёзды — миллионы, миллиарды звёзд, таких ярких, что казалось, до них можно дотронуться рукой. Они мерцали, перемигивались, складывались в причудливые узоры, о которых Мира пела в своих древних песнях.

Где-то там, среди этих звёзд, жили терранцы. Смотрели ли они сейчас на нас? Видели ли меня, маленькую фею, ворочающуюся на мху?

Я зевнула, прикрыла глаза и сама не заметила, как провалилась в сон.

***

Сначала была тьма. Густая, плотная, как та, что окружала меня в цветке до рождения. Но тьма эта была не пустой — она дышала, она ждала.

А потом вдали зажёгся свет.

Голубой. Мягкий. Он рос, приближался, и вдруг я поняла, что это не просто свет — это феи. Вереница фей, идущих через ночной лес.

Я смотрела на них откуда-то сверху, со стороны, и не могла отвести взгляд. Они шли медленно, плавно, будто танцевали даже на ходу. Их тела светились изнутри тем самым голубым сиянием — не ярким, а нежным, лунным, от которого всё вокруг становилось сказочным, нереальным.

Я насчитала семь, потом двенадцать, потом сбилась — их было слишком много. Они выходили из-за деревьев, из-за светящихся грибов, из-за высоких цветов, и каждая несла в себе свет. Свет жил в их глазах, в их волосах, в их пальцах, и самое главное — в их животах.
Там, внутри, пульсировали маленькие звёздочки. Одна, две, иногда три. Они переливались, подрагивали в такт шагам, и я вдруг поняла: это семена. Это их дети, которых они ещё не отдали земле.

Феи шли молча. Вокруг не было слышно ни песен, ни шелеста травы, только тихое, ритмичное дыхание — вдох-выдох, вдох-выдох, как пульс самой планеты.

Они вышли на поляну.

Я узнала это место — Священная Роща. Та самая, куда мы приходили с Райной слушать сердце её дочери. Но сейчас роща выглядела иначе. Грибы светили ярче обычного, их сияние смешивалось с голубым светом, идущим от фей, и воздух вокруг искрился, звенел, жил.

Феи встали в круг.

Медленно, торжественно, они взялись за руки. Их пальцы переплелись, и в месте соприкосновения вспыхивали крошечные голубые искры. Круг сомкнулся, и тогда началось движение.

Сначала едва заметное — покачивание, как у цветов на ветру. Потом быстрее, ещё быстрее. Феи кружились в хороводе, их волосы взлетали вверх, одеяния из паутинок развевались, открывая светящиеся тела. Они кружились, и их голоса — беззвучные, но такие отчётливые — сливались в одну общую песню, которую я слышала не ушами, а сердцем.

Песня звала. Песня просила. Песня обещала жизнь.

Я смотрела на это кружение, и внутри меня что-то отзывалось, вторило, хотело сорваться и закружиться вместе с ними. Я чувствовала, как мои семена — три маленьких звёздочки внутри живота — начинают пульсировать сильнее, громче, настойчивее.

Хоровод ускорялся. Лица фей стали размытыми, только голубой свет оставался — одно большое светящееся кольцо, вращающееся с невероятной скоростью.

И вдруг — стоп.

Они замерли все разом, как по команде. Тишина повисла в воздухе, такая плотная, что её можно было трогать руками.

Феи подняли руки к небу.

Их пальцы тянулись вверх, к звёздам, к тем самым далёким огням, что мерцали над рощей. Каждая фея запрокинула голову, закрыла глаза, и на лицах их застыло выражение такого блаженства, такой полноты, что у меня перехватило дыхание.

А потом от них отделился свет.

От каждой феи, от её живота, отделялась одна, две, три маленькие звёздочки. Они выходили наружу легко, без боли, без усилия — просто отделялись и взмывали вверх, вращаясь, переливаясь всеми оттенками голубого и золотого.

Звёздочки взлетали высоко-высоко, почти к самым верхушкам грибов, а потом начинали медленно опускаться вниз, кружась в плавном танце. Они падали на землю, на мягкий мох, и там, где они касались почвы, происходило чудо.

Земля вздрагивала. Из неё, из той самой точки, куда упала звёздочка, начинал пробиваться росток. Тонкий, зелёный, он тянулся вверх прямо на глазах, крепчал, толстел, и вот уже на нём появлялся бутон — плотный, упругий, налитый жизнью.

Бутоны росли, раскрывались, и внутри каждого я видела тусклый, едва уловимый свет — свет будущей феи, что будет спать там двадцать лет, слушая песни матери.

Я смотрела на всё это, затаив дыхание, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Это было так красиво, так правильно, так неизбежно, что сердце разрывалось от счастья и тоски одновременно.

И тут одна из фей в кругу повернулась ко мне.

Она посмотрела прямо на меня, туда, где я парила над поляной невидимой наблюдательницей, и улыбнулась. Её глаза светились, и в них я увидела себя — свою собственную голубизну, свой собственный свет, свои три звёздочки внутри живота.

— Пора, — сказала она беззвучно, одними губами. — Твоё время пришло.

И я проснулась.

***

Я села на мху, хватая ртом воздух, как после долгого бега. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, а внутри живота...

Внутри живота горел огонь.

Не больно. Совсем не больно. Но тепло, что последние дни жило там глубоко-глубоко, вдруг поднялось, разлилось по низу живота горячей волной, и я почувствовала... движение. Словно три маленьких звёздочки из моего сна проснулись и заворочались, требуя выхода.

— Лерая? — сонный голос Илли донёсся откуда-то сбоку. — Ты чего?

 Глава 7. Танец жизни

Мы шли молча.

Райна вела меня за руку, но я почти не чувствовала её прикосновения — всё внимание было обращено внутрь, туда, где три маленьких огонька пульсировали в такт моему сердцу. Они звали. Они торопили. Они пели мне ту самую песню, которую я слышала во сне, и теперь этот зов заполнял всё моё существо.

Грибы-светлянки расступались перед нами, словно знали, куда мы идём. Их голубоватое сияние стелилось под ноги мягким ковром, и казалось, что мы ступаем не по земле, а по самому свету. Воздух становился всё плотнее, всё гуще, пропитанный запахом влажной земли, цветов и ещё чем-то неуловимым — древним, священным, тем, что живёт только здесь.

— Мы пришли, — тихо сказала Райна.

Я подняла глаза.

Священная Роща встречала меня утренним полумраком. Голубое солнце только начало подниматься над горизонтом, и его лучи пробивались сквозь кроны светящихся деревьев тонкими, призрачными нитями. Грибы здесь были выше, чем где-либо, их шляпки уходили высоко в небо, а стволы светились ровным, спокойным серебром. Вокруг, куда ни глянь, росли цветы — тысячи цветов, больших и маленьких, раскрывшихся и ещё спящих, и в каждом из них, я знала, спала будущая жизнь.

А в центре поляны, куда мы вышли, была земля.

Самая мягкая, самая влажная, самая тёплая земля, какую я только видела. Она дышала — я чувствовала это кожей, каждой клеточкой своего тела. От неё поднимался лёгкий пар, и в этом паре танцевали золотистые искры, похожие на тех светящихся пчёл, что собирали нектар у Сладкого Озера.

— Здесь, — выдохнула я, и мой голос прозвучал глухо, как сквозь толщу воды.

Райна кивнула. Она отпустила мою руку, отступила на шаг и посмотрела на меня долгим, тёплым взглядом.

— Я останусь рядом, — сказала она негромко. — Спрячусь вон за теми грибами. Если захочешь, чтобы я была рядом — просто позови. Я услышу.

Я покачала головой.

— Нет. Я хочу сама. Это только моё.

Она улыбнулась — той улыбкой, какой улыбаются мудрые матери, когда дети делают первые, неуверенные шаги.

— Я знала, что ты так скажешь. Я буду ждать.

Она коснулась пальцами моей щеки, задержалась на мгновение и бесшумно исчезла за стеной светящихся грибов. Я осталась одна.

Ну, почти одна. Со мной были они — три маленьких огонька в моём животе, которые теперь пульсировали так сильно, так настойчиво, что я чувствовала их биение каждой клеточкой тела.

Я сделала шаг в центр поляны.

Земля под ногами была мягкой, как мох, в котором я спала все эти дни. Она податливо прогибалась под моими ступнями, и от каждого шага по ней расходились лёгкие, едва заметные волны, будто я ступала не по твёрдой почве, а по живому, дышащему существу.

Я опустилась на колени.

Трава здесь была особенной — низкой, шелковистой, с крошечными голубыми цветочками, которые раскрывались прямо на глазах, приветствуя новый день. Я провела по ним ладонью, и они сомкнулись за моими пальцами, словно целуя их.

— Я здесь, — прошептала я. — Я пришла.

Внутри толкнулись — громко, радостно, нетерпеливо.

Я опустилась на мох и закрыла глаза.

Сначала я просто дышала. Глубоко, ровно, впуская в себя запахи рощи, тепло земли, свет двух солнц, что теперь поднимались всё выше. Я чувствовала, как моё тело становится частью этого места, как границы между мной и землёй стираются, как я перестаю быть просто Лераей и становлюсь чем-то большим — звеном в бесконечной цепи жизни, что тянулась от первых фей до моих ещё не рождённых дочерей.

А потом я запела.

Это не было похоже на те песни, что я слышала от Миры или других фей. Это был не голос даже — это был звук, идущий откуда-то из самой глубины моего существа, из того места, где жили мои семена. Он поднимался снизу вверх, проходил через грудь, через горло и вырывался наружу тихой, тягучей мелодией, у которой не было слов, но было одно-единственное послание:

Я здесь. Я готова. Я люблю вас.

Моё тело начало раскачиваться. Медленно, плавно, в такт той мелодии, что лилась из меня. Я не управляла этим движением — оно происходило само, как дышат или как бьётся сердце. Раскачивание становилось всё глубже, всё ритмичнее, и вместе с ним уходили мысли, уходил страх, уходило всё, кроме этого чистого, первозданного чувства.

Я проваливалась в транс.

Это было похоже на тот сон, что приснился мне ночью, только теперь я не наблюдала со стороны, а была внутри. Я была той феей, что кружилась в хороводе, и той звездой, что отделялась от живота, и той землёй, что принимала в себя семена.

Всё вокруг исчезло. Не стало рощи, не стало грибов, не стало солнца. Осталась только песня и три маленьких огонька, пульсирующих в такт этой песне.

Пульс учащался. Огоньки разгорались ярче, требуя выхода. И вдруг я почувствовала, как внутри что-то сдвинулось, освобождаясь.

Это не было больно.

Совсем.

Это было похоже на то, как раскрывается бутон после долгой зимы, выпуская на свет лепестки. Как река принимает в себя упавший лист и несёт его дальше по течению. Как ветер подхватывает семя одуванчика и уносит в небо.

Это было освобождение.

Я чувствовала, как три тёплых комочка один за другим отделяются от меня, выходят наружу легко, естественно, будто так и должно быть. Каждый выход сопровождался вспышкой света — такой яркой, что даже сквозь закрытые веки я видела золотистое сияние.

А потом всё стихло.

Песня оборвалась сама собой. Раскачивание прекратилось. Я открыла глаза.

И замерла.

На мху, прямо подо мной, лежали они.

Три семени.

Они были размером с крупный лесной орех — такие же гладкие, такие же округлые, но при этом совершенно иные. Они светились. Изнутри, мягким, тёплым золотистым светом, и этот свет пульсировал в такт дыханию — моему дыханию, я почему-то знала это точно.

Скорлупа их была не твёрдой, как у орехов, которые мы иногда находили в лесу, а мягкой, бархатистой на вид, покрытой тончайшим узором, похожим на лепестки ещё не раскрывшихся цветов. Каждое семя было чуть разным: одно отливало розоватым, другое — голубоватым, третье — золотистым, и в каждом, глубоко внутри, угадывалось едва заметное движение.

Глава 8. Первая песня

Я не знаю, сколько просидела так, глядя на три светящихся семени и не смея к ним прикоснуться. Время в роще текло иначе — его измеряли не удары сердца, а дыхание цветов, шелест листьев, медленный танец солнечных лучей, пробивающихся сквозь кроны.

Но пора было действовать. Земля ждала.

Я протянула руку и наконец коснулась ближайшего семени. Оно было тёплым — таким тёплым, что на миг мне показалось, будто я держу в ладони маленький уголёк, только что вынутый из костра. Но это было приятное тепло, живое, пульсирующее в такт моему сердцу. Бархатистая поверхность чуть пружинила под пальцами, и я вдруг отчётливо ощутила, как внутри этого семени бьётся крошечное сердце.

Моё сердце. Частичка меня.

— Я не подведу вас, — прошептала я, осторожно беря семя в ладонь. — Обещаю.

Я огляделась. Поляна, на которой я сидела, была идеальным местом — мягкая земля, ровная поверхность, рядом огромный светящийся гриб, который будет укрывать это место от слишком яркого солнца в полдень и согревать своим теплом в прохладные ночи.

Я выбрала место чуть поодаль от того, где сидела сама, чтобы не затоптать, и начала рыть.

Пальцы легко входили в мягкую, влажную почву. Она пахла так сильно, так сладко, что у меня кружилась голова — или это от усталости, или от счастья. Я выкопала первую ямку, глубиной в половину моей ладони, и бережно, словно величайшее сокровище, опустила в неё семя.

Оно легло на дно, и земля вокруг него чуть засветилась золотистым.

— Спи тут, маленькая, — прошептала я, засыпая ямку. — Здесь тепло. Здесь мягко. Здесь я буду петь тебе каждый день.

Я разровняла землю ладонью и сформировала небольшую колыбельку — аккуратную, круглую, похожую на те, что делали старшие феи у цветов своих детей. Потом я набрала пригоршню мягкого мха и укрыла им верхушку, чтобы земля не пересыхала.

Второе семя я положила левее, на таком расстоянии, чтобы их будущие цветы не мешали друг другу. Третье — ещё левее, так что в итоге получился аккуратный треугольник, три земляных колыбельки, три обещания, три будущие жизни.

Когда последняя колыбелька была готова, я отползла назад и просто смотрела.

Три колыбельки светились слабым золотистым светом — изнутри, из глубины, где спали мои девочки. Вокруг них земля словно ожила: на ней тут же начали появляться крошечные зелёные росточки, какие-то мелкие цветы, которых я раньше не замечала, тянулись к свету, исходящему от колыбелек.

— Красиво, правда?

Голос Райны донёсся откуда-то сбоку. Я обернулась. Она стояла на краю поляны, прислонившись к стволу светящегося гриба, и улыбалась. Глаза её блестели.

— Я не слышала, как ты подошла, — сказала я.

— Я тихо. Не хотела мешать. — Она шагнула ближе, остановилась за моей спиной, положила руки мне на плечи. — Ты справилась. Сама. Я горжусь тобой.

Я смотрела на три колыбельки и чувствовала, как по щекам снова текут слёзы. Усталость навалилась вдруг, тяжело, пригибая к земле. Всё тело ломило, как после долгого пути, хотя я почти не двигалась. Но внутри, вместе с усталостью, жило такое огромное, такое всепоглощающее счастье, что ему, казалось, не было места в моём маленьком теле.

— Я хочу им спеть, — сказала я тихо. — Сейчас. Первую песню.

Райна кивнула и отошла обратно к грибу, уступая мне место.

— Я подожду там. Спой им всё, что у тебя на сердце. Они услышат.

Я осталась одна.

Я подползла ближе к колыбелькам, наклонилась над ними так низко, что почти касалась губами мха. Закрыла глаза. И запела.

Сначала голос срывался, дрожал, не слушался. Я не знала, какие слова нужно говорить тем, кто ещё даже не стал ростками. Но потом слова пришли сами — из того самого места, откуда приходила песня во время сна, откуда вышли эти три маленьких семени.

Я ждала вас так долго,
В темноте, в теплоте, в тишине.
Я считала мгновенья,
Чтобы встретить вас здесь, при луне.

Я искала это место,
Где земля всего мягче и теплей.
Где грибы светят нежно,
Чтобы стало светлей, моим феям, теплей.

Вы растите под песню,
Что я буду вам петь двадцать лет.
Каждый день, каждый миг
Вам мой голос подарит свой свет.

Я приду к вам с росою,
Я укрою от ветра листвой.
Никому не отдам вас,
Потому что вы — сердце моё.

Голос мой крепчал, разливался по поляне, поднимался к небу, уходил в землю к тем, кто спал в трёх маленьких колыбельках. Я пела и чувствовала, как под моими коленями земля начинает чуть вибрировать, отвечать, вторить.

Я пела о том, как впервые услышала их внутри себя. О том, как боялась и как ждала. О том, как шла сюда через рощу, чувствуя их нетерпение. О том, как они вышли — три маленьких солнца, три обещания жизни.

Я пела, и слёзы текли по щекам, падали на мох, и там, где они падали, тоже вырастали крошечные голубые цветы.

Я не знаю, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Когда я открыла глаза, два солнца стояли высоко в небе, заливая поляну светом. А три колыбельки передо мной светились ярче прежнего, и в этом свечении мне чудилось мерцание — будто они подмигивали мне в ответ.

— Я буду приходить к вам каждый день, — пообещала я, вытирая слёзы. — Каждый день буду петь. А вы растите. Хорошо?

Колыбельки чуть дрогнули. Или мне показалось? Нет, не показалось. Земля на одной из них шевельнулась, будто там, глубоко внизу, кто-то повернулся на другой бок.

Я рассмеялась сквозь слёзы — тихо, счастливо, бесконечно.

— Я люблю вас, — сказала я. — Мои девочки. Мои маленькие. Я люблю вас.

Где-то за спиной деликатно кашлянула Райна.

— Лерая, — позвала она мягко. — Тебе нужно отдохнуть. И поесть. Ты совсем обессилела.

Я обернулась к ней. Она стояла на краю поляны, протягивая мне руку. Лицо её было серьёзным, но в глазах светилась такая теплота, что мне захотелось снова заплакать.

— Я не хочу уходить, — призналась я.

— Ты вернёшься. Завтра. И послезавтра. И каждый день. Двадцать лет, помнишь? — она улыбнулась. — Но сейчас тебе нужно набраться сил. Твои дочери хотят, чтобы их мать была сильной.

Глава 9. Первый росток

Прошло несколько дней.

Я перестала считать их почти сразу — время теперь измерялось не восходами солнц, а приходами к колыбелькам, песнями, которые я пела, и тихим, едва уловимым пульсом, что шёл из-под земли.

Я поселилась на поляне.

Феи приходили ко мне по очереди — Илли, Вейя, Трисса, другие, чьих имён я ещё не запомнила. Они приносили нектар в больших листьях, свёрнутых кувшинчиками, приносили сладкие корни и мягкий мох, чтобы мне было удобнее сидеть. Они обнимали меня, гладили по голове, улыбались.

И они уговаривали.

— Лерая, милая, — говорила Илли, присаживаясь рядом и поправляя мои волосы, растрёпанные после бессонной ночи. — Ну нельзя же так. Ты совсем исхудала. Посмотри на себя — кожа да кости.

— Я в порядке, — отвечала я, не отрывая взгляда от трёх колыбелек. — Мне здесь хорошо.

— Но опасно, — вступала Вейя, наклоняясь надо мной и заглядывая в глаза. Её веснушчатое лицо было встревоженным. — Ты же слышала про пропавших фей. Никто не знает, куда они исчезают. А ты тут совсем одна, на краю рощи.

— Я не одна, — я кивала на колыбельки. — Со мной они.

Феи переглядывались, вздыхали, но спорить переставали. Только приносили еды побольше и уходили, оставляя меня в покое до следующего раза.

На четвёртый день пришла Трисса. Она долго сидела молча, глядя, как я поливаю колыбельки водой из большого листа-кувшина, а потом тихо сказала:

— Райна тоже не уходит от своего цветка. Говорит, дочь вот-вот раскроется. Чувствует.

Я обернулась к ней.

— Правда?

Трисса кивнула, заправляя за ухо выбившуюся прядь тёмных волос.

— Бутон уже светится изнутри. Мира сказала, что остались считанные дни. Может, даже часы. Райна сидит рядом. Мы носим ей еду, а она даже не смотрит — всё поёт и поёт.

— Я понимаю её, — улыбнулась я. — Я бы тоже не ушла.

— Поэтому тебя никто больше не уговаривает, — Трисса пожала плечами и протянула мне горшочек с нектаром, сплетённый из тонких стеблей. — Ешь давай. А то Райна нам головы оторвёт, если увидит, какая ты худая.

Я послушно взяла горшочек и начала пить, не чувствуя вкуса. Глаза мои были прикованы к трём маленьким бугоркам, под которыми спали мои девочки.

— Они ещё не проклюнулись? — спросила Трисса, кивая на колыбельки.

— Нет. Но я чувствую их. Они там. Им тепло.

— Это главное, — улыбнулась она. — Ну, я пойду. Завтра загляну.

Она ушла, а я осталась одна.

Ночь опустилась на рощу мягко, как пуховое одеяло. Грибы засветились ярче, заливая поляну ровным голубоватым сиянием. Два солнца давно скрылись за горизонтом, и только звёзды мерцали в вышине.

Я лежала на мху, в двух шагах от колыбелек, и смотрела в небо. Рука моя лежала на земле, касаясь кончиками пальцев того места, где спала старшая — та, что в первой колыбельке. Я чувствовала её тепло даже сквозь толщу почвы.

— Спокойной ночи, маленькая, — прошептала я. — И ты спи, средняя. И ты, младшая. Мама рядом.

Земля чуть дрогнула под пальцами. Или мне показалось?

Я закрыла глаза и провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, какой бывает только после многих дней без отдыха.

***

Я проснулась от того, что что-то изменилось.

Воздух был другим. Он звенел, он пел, он наполнился чем-то новым, чего я не чувствовала раньше. Я села на мху, протирая глаза, и посмотрела на колыбельки.

Сначала я ничего не поняла. Всё было как обычно — три бугорка, мох, свет двух солнц, только что поднявшихся над рощей. Но потом я присмотрелась.

Из средней колыбельки, той, что была чуть ближе к грибу, торчало что-то зелёное.

Маленькое. Тоненькое. Почти незаметное.

Моё сердце пропустило удар.

Я подползла ближе на коленях, боясь дышать, боясь моргнуть, боясь, что это видение исчезнет, если я сделаю лишнее движение.

Это был росток.

Самый маленький росток, какой я только видела в своей жизни — тоньше моей мизинца, высотой не больше сустава на пальце. Он был нежно-зелёного цвета, почти прозрачный на кончике, и на самой его макушке дрожала крошечная капелька росы, в которой отражалось сразу два солнца.

Он был живой.

Он тянулся вверх, к свету, к небу, ко мне.

— Ой... — выдохнула я и тут же зажала рот рукой, чтобы не расплакаться в голос.

Но слёзы уже текли. Они лились по щекам, падали на мох, а я смотрела на этот крошечный росток и не могла поверить.

— Ты здесь, — шептала я сквозь слёзы. — Ты здесь, моя девочка. Ты растёшь.

Я протянула руку, чтобы коснуться, но в последний момент отдёрнула — боялась повредить, сломать это чудо. Вместо этого я наклонилась ниже, ниже, пока мои губы не оказались в нескольких сантиметрах от ростка, и запела.

Тихо-тихо, чтобы не спугнуть, чтобы не повредить, чтобы просто дать ему знать: я здесь, я рядом, я твоя мать.

Ты проснулась, малышка,
Ты тянешься к свету с утра.
Я спою тебе песню,
Что пела, когда ты ждала.

Ты расти, моя радость,
Под солнцем, под небом, под землей.
Я здесь рядом, я рядом,
Прикрою тебя от ветров собой.

Я пела, и слёзы капали на землю, и каждая слеза, падая, заставляла мох вокруг ростка светиться чуть ярче. А он, мой маленький, мой первый, мой ненаглядный, стоял и слушал. Я знала это. Я чувствовала это каждой клеточкой своего тела.

Я не знаю, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Я очнулась оттого, что рядом кто-то кашлянул.

Я обернулась. На краю поляны стояла Илли, и по её щекам тоже текли слёзы.

— Я пришла проведать тебя, а тут... — она всхлипнула и улыбнулась. — Лерая, это же чудо. Настоящее чудо.

Я кивнула и снова посмотрела на росток. А потом перевела взгляд на две другие колыбельки. Они пока молчали. Но я знала — скоро. Совсем скоро они тоже проклюнутся.

— Это только начало, — сказала я тихо. — У меня три дочери. Три.

Илли подошла ближе, села рядом и обняла меня за плечи.

— Ты будешь замечательной матерью, — прошептала она. — Я уже вижу.

Я прижалась к ней, не в силах говорить. Счастье переполняло меня так, что, казалось, я сейчас лопну, как переспелый плод, и разлечусь тысячей маленьких искр по всей этой поляне.

Глава 10. Будни матери

Жизнь на поляне вошла в свою колею.

Я просыпалась с первым лучом Голубого солнца — оно всегда вставало чуть раньше Золотого, и его свет был мягче, нежнее, будто специально создан для того, чтобы будить молодых матерей. Я потягивалась на своём мху, умывалась росой из больших листьев, которые научилась складывать чашечкой, и первым делом подползала к колыбелькам.

За те дни, что прошли после появления первого ростка, многое изменилось.

Во-первых, проклюнулись остальные две.

Средняя девочка показалась на свет через день после старшей — такой же тоненький, трепетный стебелёк, только чуть темнее, с лёгким голубоватым отливом на кончике. А младшая заставила себя ждать целых три дня. Я уже начала волноваться, прикладывала ухо к земле, слушала, пела особенно громко и нежно, пока наконец на четвёртое утро не увидела долгожданную зелень.

Теперь три ростка стояли рядышком, чуть поодаль друг от друга, чтобы не мешать, и тянулись к солнцу каждый по-своему. Старшая — самая высокая и прямая, целеустремлённая. Средняя — чуть изогнутая, будто пританцовывала даже в неподвижности. Младшая — самая маленькая, но с самым ярким, насыщенным зелёным цветом.

Я знала их уже. Различала по сотне мелочей.

***

Утро только начиналось, а Золотое солнце уже припекало совсем не по-утреннему жарко. Я посмотрела на небо, прищурилась и забеспокоилась.

— Слишком ярко, — сказала я вслух. — Моим девочкам так нельзя.

Я огляделась. Вокруг поляны росло много растений с огромными листьями — каждый размером больше моей головы, а то и в два раза больше. Я подошла к ближайшему кусту, осторожно, стараясь не повредить, сорвала самый большой лист и принесла к росткам.

Примерилась. Лист был широким, но одного не хватит, чтобы закрыть все три.

— Ладно, — вздохнула я. — Значит, буду по очереди.

Я воткнула черенок листа в землю позади ростков так, чтобы он нависал над ними, создавая тень. Получилось кривовато, но тень действительно падала на старшую и частично на среднюю. Младшая осталась под солнцем.

— Сейчас, маленькая, сейчас.

Я сходила за вторым листом, пристроила его с другой стороны. Теперь все три были в тени, и я удовлетворённо отошла, любуясь своей работой.

— Неплохо для первого раза, — раздался голос откуда-то сбоку.

Я обернулась. На краю поляны стояла Вейя, вся в веснушках, с корзинкой, сплетённой из стеблей, полной сладких корней и нектара в кувшинчиках.

— Я смотрю, ты осваиваешь материнскую науку, — улыбнулась она, подходя ближе. — Только листья надо немного иначе ставить.

Она присела на корточки перед ростками, внимательно оглядела мою конструкцию и покачала головой.

— Смотри. Если воткнуть лист вот так, под наклоном, тень будет падать ровнее. А если ещё и повернуть его чуть к солнцу, то он дольше проживёт и не завянет.

Она ловко поправила оба листа, и я сразу увидела разницу — тень легла ровным пятном, закрывая все три ростка сразу.

— Спасибо, — выдохнула я. — Я бы сама не догадалась.

— Научишься, — Вейя пожала плечами и протянула мне корзинку. — Держи. Тут на пару дней. Илли просила передать, что зайдёт вечером, у неё для тебя совет какой-то важный.

— Какой? — насторожилась я.

— Не знаю. Сказала, про дожди. Говорит, ты ещё не заставала в роле матери ливней на Элиане, а они скоро начнутся. Нужно знать, как ростки защищать.

Я кивнула, принимая корзинку. Внутри шевельнулась тревога — дожди? Я видела лёгкий дождик однажды, ещё когда жила в роще с другими феями, но тогда меня укрыли, и я почти ничего не запомнила. А сейчас...

— Не бойся, — улыбнулась Вейя, заметив моё лицо. — Мы научим. Мы все через это проходили.

Она присела на мох рядом со мной, и мы обе уставились на три зелёных стебелька.

— Слушай, — сказала я, помолчав. — А как ты... ну, когда у тебя дети появились? Ты одна их растила или кто-то помогал?

Вейя вздохнула и поправила выбившуюся прядь рыжеватых волос.

— У меня трое семян появилось, — улыбнулась она. — Две дочери и сын.

Я кивнула, не удивляясь — я уже знала, что мальчики рождаются, хоть и гораздо реже нас. Мира пела об этом, да и в роще я пару раз видела фей, которые уходили на дальние поляны, к мужским цветам.

— Редкая удача, — сказала я. — Говорят, на сотню девочек — один мальчик.

— Вот именно, — Вейя довольно улыбнулась. — Мира сказала, это особая честь. А я тогда думала только об одном: как я буду всё успевать?

— А что ты делала? — я подалась вперёд, заинтригованная.

— То же, что и с девочками. Пела, ухаживала, растила. А когда он проклюнулся и окреп, я отнесла его на другую поляну, подальше отсюда. Там живут только мужские цветы. Они должны расти отдельно, чтобы потом, когда придёт время, опылять наши цветы.

— Ты его носила? На руках?

— Носила, — голос Вейи дрогнул. — Маленький такой был стебелёк, совсем крошечный. Я его в лист завернула, чтоб не повредить, и несла через всю рощу. А он, глупенький, тянулся ко мне, будто не хотел отпускать.

Она замолчала, глядя куда-то вдаль, и я увидела, как блестят её глаза.

— Тяжело было?

— Страшно, — призналась Вейя. — Я три дня потом проплакала. Всё казалось, что ему там плохо без меня. Но Мира сказала: так надо. Мужские цветы должны расти вместе, чтобы потом их пыльца смешивалась и давала жизнь новым семенам. Если оставить его с сёстрами, они все зачахнут — и он, и они.

— А сейчас?

— А сейчас я бегаю между двумя полянами, — Вейя вдруг рассмеялась, прогоняя грусть. — То к дочерям, то к нему. А он, между прочим, капризный — то воды мало, то солнца много, то пчёлы его не так опыляют, тоскливо ему, видите ли, одному.

Она говорила с таким искренним возмущением, что я не выдержала и рассмеялась.

— Бедная ты, бедная, — сквозь смех проговорила я.

— Смейся-смейся, — беззлобно огрызнулась Вейя. — Вот когда твои девочки подрастут, придётся им искать подходящие мужские цветы на той поляне. И бегать туда проверять, хорошо ли за ними ухаживают те, чьи это сыновья. Вот тогда посмотрим, как ты запоешь.

Глава 11. Рождение феи

Утро только начиналось, когда я услышала крик.

Я сидела на своём мху, поливала ростки утренней росой, бережно собирая её с больших листьев и капая на землю вокруг каждого стебелька. Старшая уже подросла — её зелёный кончик тянулся вверх так настойчиво, будто хотел дотянуться до самого неба. Средняя чуть изогнулась в своей вечной, едва уловимой танцевальной позе. Младшая, самая маленькая, но самая яркая, только недавно развернула первые крошечные листочки — два, совсем ещё детских, нежно-зелёных, с прозрачными прожилками.

Я напевала им ту самую песню, что пела впервые, когда закапывала семена, и мне казалось, что они покачиваются в такт. Или это ветер?

— Лерая! Лерая!

Голос летел откуда-то со стороны рощи, такой пронзительный, такой взволнованный, что я сразу вскочила на ноги. Сердце забилось быстрее — неужели что-то случилось? Неужели опять пропала фея?

Из-за грибов вылетела Трисса — запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с растрёпанными тёмными волосами и глазами, которые горели таким светом, что я сразу поняла: случилось что-то хорошее. Очень хорошее.

— Там! — крикнула она, хватая меня за руку. — Там! У Райны! Цветок! Раскрывается!

Я замерла на мгновение, переваривая услышанное. А потом меня словно подбросило.

— Сейчас? Прямо сейчас?

— Да! Бежим скорее!

Я обернулась на свои ростки. Они стояли тихо, мирно, укрытые утренней тенью. Воды им хватит на несколько часов, солнце пока не слишком жаркое...

— Я скоро вернусь, — прошептала я им. — Мама скоро вернётся.

И мы побежали.

Трисса тащила меня за руку, лавируя между грибами, перепрыгивая через корни и кочки. Я едва успевала переставлять ноги, но сердце колотилось не от усталости — от предвкушения. Я ещё никогда не видела так близко, как рождается фея. Я сама родилась всего несколько... сколько же прошло? Я сбилась со счёта. Но видеть рождение другой — это было что-то невероятное.

Мы вылетели на поляну, и я замерла.

Там уже собрались феи. Илли, Вейя, ещё несколько, чьих имён я не знала — они стояли полукругом, замерев, как изваяния, и все смотрели в одну точку. В центре поляны, там, где я когда-то впервые увидела синий бутон, сейчас происходило чудо.

Цветок Райны светился.

Он всегда светился — я помнила это мягкое, голубоватое сияние, когда прижималась ухом к его боку, слушая сердцебиение будущей дочери Райны. Но сейчас это было иное свечение. Оно шло изнутри, нарастало, пульсировало, заливая всю поляну тёплым, золотисто-голубым светом.

Лепестки дрожали.

Они были такими плотными, такими упругими всё это время, а теперь по ним пошли волны — живые, трепетные, будто цветок дышал глубоко и часто перед самым важным моментом своей жизни.

Райна стояла на коленях прямо перед бутоном. Её руки лежали на лепестках, губы шевелились — она ждала и пела. Ее песня звучала тихо, торжественно, радостно и немного волнительно.

— Иди сюда, — прошептала Илли, дёргая меня за руку и втискивая в круг. — Смотри.

Я смотрела.

Первый лепесток дрогнул сильнее других и начал медленно, очень медленно отгибаться назад. За ним — второй. Третий.

Свет внутри цветка становился всё ярче, всё насыщеннее. Он пробивался сквозь щели между лепестками тонкими лучами, рисовал на траве причудливые узоры.

Лепестки раскрывались.

Это было похоже на танец — медленный, величественный, торжественный. Каждый лепесток отгибался, словно нехотя отпуская то, что хранил двадцать лет. Они дрожали на ветру, переливаясь всеми оттенками синего — от нежнейшего голубого до глубокого, насыщенного индиго, и каждый был покрыт мельчайшими капельками, в которых отражались сразу два солнца.

А в центре, в самой сердцевине, сидела Она.

Я сначала не поверила своим глазам. Я ждала... не знаю, чего я ждала. Но точно не этого.

Она была прекрасна.

Она сидела, поджав под себя ноги, свернувшись так же, как сворачивалась все двадцать лет внутри бутона. Тонкая, изящная, как стебель того самого цветка, что только что её выпустил. Талия — тоньше моей руки, плечи — чуть покатые, шея — длинная, лебединая. Кожа светилась тем самым перламутровым светом, что и у всех нас, но у неё он казался особенно чистым, особенно молодым — будто её только что вынули из утренней росы.

Волосы рассыпались по спине и плечам густой, тяжёлой волной, закрывая её словно плащом. Они были такого же цвета, как у Райны, — глубокого серебристо-русого, с искорками, которые загорались, когда на них падал свет. Длинные, ниже пояса, они касались дна цветка, на котором она сидела.

Она ещё не двигалась. Ещё не привыкла к тому, что больше не надо сидеть, свернувшись. Её руки, тонкие и длинные, с идеальными пальцами, лежали на коленях. Грудь вздымалась от первых глубоких вдохов.

А потом она подняла голову и открыла глаза.

Я ахнула вместе со всеми.

Глаза у неё были синие. Синие, как самый глубокий цветок в Священной Роще, как вода в Сладком Озере на закате, как небо в час, когда Голубое солнце уходит за горизонт. И в них уже было знание.

Она смотрела на мир не как новорождённая бабочка, не как та, кто видит всё впервые. Она смотрела с узнаванием. Она уже знала этот лес, эти грибы, эти два солнца. Она знала лица фей, стоящих вокруг. Она знала их песни, их голоса. И главное — она знала ту, что стояла перед ней на коленях, протягивая руки.

— Мама, — сказала она.

Голос у неё был тихий, мелодичный, чуть хрипловатый со сна, но в этом одном слове поместилось всё: благодарность, любовь, узнавание, двадцать лет ожидания.

Райна всхлипнула и протянула руки.

Новорожденная шевельнулась. Медленно, осторожно, словно пробуя своё тело на прочность, она распрямила ноги, опираясь на дно цветка. Потом поднялась — сначала на колени, потом во весь рост. Она пошатнулась, и Райна подхватила её, помогая удержаться на ещё не привыкших к земле ногах.

Они обнялись — Райна, счастливо улыбающаяся, и её дочь, прильнувшая к ней, такая спокойная, такая прекрасная, такая похожая.