Пока горит горизонт

Пролог. Тишина

«Главная задача гражданской обороны — защита населения от оружия массового поражения»
— Гражданская оборона СССР, издание пятое, 1986 г.

Он вышел на балкон курить, хотя не курил уже три года.

Воркута лежала внизу — серая, сонная, припорошённая редким снегом. Четвёртый микрорайон, панельные пятиэтажки, пустыри между ними, гаражи-ракушки вдоль дороги. В половине первого ночи город выглядел вымершим — ни машин, ни собак сегодня не было. Пьянчуги тоже резко куда-то подевались, а они нередко бродили даже в самые лихие морозы. Сергей Михалыч опёрся на перила, вдохнул морозный воздух. Минус двадцать, безветренно, дышится легко. Хорошо, тихо. Прислушался. Тишина была необычной — ватной, глухой; город, по ощущениям, накрыли колпаком. Поднял голову и увидел свет.

На юго-западе, там, где горизонт сходился с небом, разгоралась заря. До рассвета было ещё часа четыре, так что казалась она другой… ранее невиданной. Свет был оранжево-белый, разлитый, как от огромного пожара за горизонтом. Он пульсировал — то ярче, то тусклее. Отвести взгляд было невозможно. В голове было пусто. Не страх — скорее пустота, смешанная с желанием понять, что вообще происходит. Потом включилось мышление: пожар? В тундре? Не сезон. Взрыв на шахте? Далеко, те не горят так. Учения? И те вряд ли.

Постоял ещё минуту, пока пальцы на перилах не начали коченеть. Пора было возвращаться в тепло.

…

В квартире пахло котом и вчерашней ухой. Боцман сидел на подоконнике в комнате и смотрел в окно. Не на улицу — именно в ту сторону, где горел горизонт. Шерсть на загривке стояла дыбом.

— Ты чего, Боц? — позвал шерстяного Сергей.

Кот не обернулся. Только дёрнул ухом и снова застыл, глядя в оранжевую муть за стеклом. Сергей прошёл на кухню, налил воды из-под крана в чайник, щёлкнул выключателем. Лампочка зажглась — тускловато, как всегда, но горит. Свет есть. Газ есть. Вода течёт. Большего для счастья и не надо.

Радио включилось моментально — маленький приёмник на подоконнике, который ловил только местную волну и иногда «Радио России» с помехами. Приёмник зашипел. Сергей покрутил ручку — шипение, треск, обрывки далёкой музыки, снова шипение. Ни одного голоса. Странно.

Он выключил радио, прислушался к своим ощущениям. В мочках ушей была лёгкая вибрация, будто где-то далеко работал мощный двигатель. Или не двигатель — он не мог определить. В дверь постучали.

На часах — половина первого. Кого принесло?

— Кто там?
— Михалыч, эт я, баба Нюра. Открой, Христа ради.

Открыл. Соседка из сорок третьей стояла в пальто, накинутом поверх ночной рубашки, в тапках на босу ногу. Руки дрожали.

— Михалыч, ты не спишь? А я смотрю — свет на небе. Думала, пожар. А потом радио молчит. И телефон не работает. У тебя телефон работает?
— Нет… Не знаю, — сказал он. — Не проверял.
— А у меня дочка в Питере. Я звонила — не берёт трубку. И гудков нет. Вообще. Как такое, а? Всегда ловит, всё работает. Что такое?

Она смотрела на него с такой надеждой, будто он мог объяснить, что происходит.

— Баб Нюрь, я сам не знаю. Вы домой идите. Запритесь. Если что — я постучу.
— А может, вместе? — голос её дрогнул. — Мне одной страшно.
— Не надо, неясно пока ничего. Я, может, ночью уйду, а Боца надо оставить охранять, если что.
— Ладно… Ты тоже дверь не открывай никому.

Она кивнула, попятилась и скрылась в своей квартире.

Дверь закрылась чуть резче, чем нужно. Постоял он минуту, прислушиваясь к себе. Страха не было. Было странное, липкое чувство нереальности. Ощущение, будто происходящее сейчас — часть какого-то глуповатого сна после рабочей смены. Боцман всё ещё сидел на подоконнике. Михалыч подошёл, выглянул в окно. Оранжевое зарево разгоралось. Теперь оно занимало полгоризонта, поднималось высоко в небо, подсвечивая тучи снизу. Красиво и страшно одновременно.

— Что ж там такое, Боц? — спросил он кота. Кот смотрел с удивлением. Тоже боялся, может, учуял чего.

Сергей прошёл в прихожую, надел валенки, фуфайку, шапку. Вышел на лестничную клетку, поднялся на пятый этаж, оттуда — на чердак. Дверь была заперта, но замок старый, ржавый — стоило хорошенько надавить плечом, и дверь поддалась.

Чердак пах пылью, голубиным помётом и холодом. Большего такому месту и не дано. Створка поддалась легко, Михалыч высунулся наружу. Ветер ударил в лицо — здесь, на высоте, он был сильнее. Но не это главное.

Главное было на горизонте.

Там, на юго-западе, небо горело. Не просто светилось — именно горело, пульсировало, переливалось оранжевым, белым, багровым. Облака над горизонтом светились изнутри, как больные лёгкие. И там, в самой глубине этого свечения, иногда вспыхивали яркие точки — будто кто-то включал и выключал гигантские лампы.

Сергей стоял и смотрел, не чувствуя холода. Мысли в голове были вязкими, медленными, накипала какая-то злость, разочарование… Война? Взрывы? Он читал когда-то, что ядерный гриб светится. Но это было не похоже на гриб. Это было как заря, как полярное сияние — оранжевое и страшное. Непонятное. О таком в книжках не пишут, на телевизоре не покажут. Что за херня-то?

Удалось простоять на чердаке минут двадцать. Пальцы окоченели, нос замёрз, но он не мог оторваться. Свечение становилось ярче. Или это глаза привыкли. Где-то далеко, на грани слышимости, прокатился гул. Низкий, тяжёлый, от которого заложило уши. Длился секунд десять, потом стих.

Сергей спустился вниз, запер чердак, вернулся в квартиру. Боцман всё так же сидел на подоконнике, но теперь смотрел не на горизонт — на дверь. Настороженно, уши прижаты.

— Ничего, Боц, — сказал Сергей, раздеваясь. — Прорвёмся.

Он лёг на диван, не раздеваясь, накрылся старым тулупом. Заснуть не мог. Смотрел в потолок, слушал тишину. Тишина давила на уши. Перед рассветом задремал, когда на улице народ уже вовсю шумел в непонятках, а в подъезде соседи гудели и гремели посудой с личными вещами… Снилась ему мать. Она стояла на пороге их старого дома в Коми и махала рукой:

— Иди сюда, Серёжа. Здесь тепло… Иди уже к нам.

По щеке прямо во сне потекли слёзы. Солёные и тяжёлые.