Пока корабль плывет

Пролог

Лондон, 1812 год

Тяжелые занавески даже не колыхались от сквозняков – слишком много на них налипло пыли и воспоминаний. Сколько Александр себя помнил, отец не позволял как следует убираться в кабинете. Сидел там ночами, жег свечи, что-то читал, что-то писал. Слуги заходили в кабинет главы семьи робко и пугливо, торопливо елозили тряпками по каминной полке, клочкам паркета, видным из-под турецких ковров, и слегка – по корешкам книг. Если слуг при этом занятии заставал отец, крик поднимался невероятный. Так что до занавесок никто не добирался толком, почитай, лет тридцать. А то и больше. Они, кажется, всегда тут висели: бархатные, пурпурно-серые, пристанище моли и паучков.

Александр чуть-чуть отогнул край занавески и выглянул в окно. Был ранний вечер, синие сумерки рассеивал свет только что зажженных фонарей. Под окнами проехал экипаж, лошади звонко цокали копытами, мотали головами. Пробежала девушка с корзинкой в руках, важно прошествовал никуда уже не торопящийся мальчишка-рассыльный. Наверняка негоднику попадет в лавке… Слабый ветерок погладил щеку Александра, и тот невольно улыбнулся. Нужно как-то перетерпеть встречу с отцом, а потом вернуться домой. Там хорошо. Там огонь пляшет в камине, там уютное кресло, и там Вероника, напевая, укачивает ребенка.

- Ты посмел явиться? – раздался холодный голос за спиной.

Александр отпустил занавеску и медленно обернулся. Отец вошел в сопровождении двух слуг, несущих подсвечники. В комнате сразу стало светлее.

- Это и мой дом тоже, - напомнил Александр, стараясь сдерживаться. Отец хмыкнул, жестом отослал слуг, прошел к столу и уселся в кресло. Принялся шуршать бумагами, не обращая внимания на сына. Это было оскорблением, намеренным, расчетливым. – Я приехал поговорить с вами о важном деле.

- Все дела мы уже обсудили, - заявил отец, не поднимая головы от бумаг. – Мое решение остается неизменным.

- Не обсудили.

Отец поднял голову и усмехнулся:

- Вот как?

Александр с вызовом смотрел в его прозрачные, похожие на ледяную воду глаза. У него самого глаза были карие – материнская кровь оказалась сильнее. Это и к лучшему, думал Александр иногда по утрам, стоя перед зеркалом. Ему было бы неприятно встречать свой, такой же, как у отца, прозрачный взгляд. А так – словно щит прикрывает.

- Да. Мы обсудили мое положение. Положение моей жены. Но мы не говорили о моем сыне.

Отец откинулся на спинку кресла и принялся вертеть в пальцах перо, не замечая, что оставляет на ногтях чернильные пятна.

- Что-то изменилось? У тебя есть достойный наследник?

- У меня есть мой сын. Ваш внук. И вам об этом прекрасно известно.

- И чего ты желаешь? Говори.

- Я желаю, чтобы вы признали его. Дали ему наше имя, имя рода. Сделали его наследником, каковым сейчас являюсь и я. Это ваша обязанность, как графа.

- Ты! – голос отца был полон шипящего бешенства. – Ты смеешь мне указывать, как поступить в этом случае? Ты предал меня!

- Любовь – не предательство, - возразил Александр. Он держался из последних сил. Видит Бог, как тяжело ему это терпеть. Но он должен. Ради сына.

- Любовь! – презрительно выплюнул отец. – Что ты знаешь о любви, мальчишка! Я любил твою мать, хотя она крутила хвостом перед всеми знатными мужчинами! Простое кокетство, говорила она. Это у меня в крови, говорила она. И ты пошел в нее. Посмотрите-ка, самостоятельный! Ни на что у меня позволения не спрашивает, а потом приходит и просит меня совершить… святотатство!

Отец встал и отшвырнул перо.

- Я ждал, что ты ко мне придешь. Ждал, что попросишь этого. Долго готовился? Желаешь на колени встать?

Александр почувствовал, как к горлу подкатывает волна ярости, и так сцепил пальцы за спиной, что они хрустнули.

- Я пришел просить вас. Но валяться в ногах не намерен.

- А почему нет? – издевательски протянул отец. – Тебя же волнует судьба ублюдка.

- Мой сын, - выдохнул Александр, - не ублюдок.

- Он и есть, - бросил отец, кривя губы. – Церковь сочла возможным одобрить твой брак, но я не нахожу. Для меня его нет. Не существует. Но… Ты мой сын, мой наследник, и это я не могу изменить при всем желании.

- Вот как? – переспросил Александр. – Вы хотели бы это изменить?

- Если ты ведешь себя так, как сейчас, - о да, хотел бы. Не такого сына я воспитывал. Мне казалось, что я вложил в твою голову понятие о фамильной чести. Но, увы, порченая кровь взяла свое. Однако у тебя есть шанс одуматься. И ты знаешь, как следует поступить.

- Да, - сказал Александр, сдерживая душившую его ярость, - я знаю.

Отец, видимо, принял его спокойный тон за знак согласия.

- Иногда у тебя случаются проблески разума. Так что же ты намерен делать?

- Я, - произнес Александр, чувствуя, что сейчас сорвется на крик, - намерен отказаться от этой исключительной чести – жить по вашей указке.

Отец побледнел.

- Вот как! Ты, недостойный…

- Я – недостойный! – он все-таки повысил голос. – Пускай так! Я отказываюсь от нашего родства, если уж вам не хочется признать родство с собственным внуком! Я отказываюсь от вашего общества и меняю его на общество моей жены и сына! С ними, а не с вами, я в своей жизни был по-настоящему счастлив! Они дали мне в сотни раз больше, чем вы!

Глава 1

Глазго, 1842 год

Рэнсом привычным движением сдвинул шляпу на затылок (волосы опять растрепались и лезли в глаза, но перевязывать их сейчас не хотелось) и быстрым шагом направился прочь от шхуны. Оглядываться – плохая примета, и все же Рэнсом оглянулся. «Счастливица» еле заметно покачивалась (волна сегодня шла высокая, даже здесь, на Клайде), почти все паруса уже были подвязаны, и все же Рэнсому показалось, что парусник грустит. Он сам не любил оставлять шхуну, но что поделаешь: дела приковывали к порту, к земле. Ладно. Не пройдет и пары недель, как «Счастливица» снова выйдет в море. Уж в этом-то Рэнсом не сомневался.

Он шел спокойно и уверенно, чувствуя себя как дома в знакомом доке. Чуть дальше, на верфи Джеймсона, кипела бурная деятельность: ирландские чернорабочие возводили корпус бригантины; несколько человек в плотных серых сюртуках и модных клетчатых брюках, стоя на причале, наблюдали за строительством. Рэнсом обошел их по дуге: не желал здороваться со знакомыми. Больше всего на свете он сейчас хотел оказаться дома, а не выслушивать новости и сплетни, которыми горазды делиться словоохотливые приятели.

- Поберегись!

Рэнсом поберегся, уступая дорогу веренице грузчиков, тащивших на себе тюки с эмблемой Британской Ост-Индской компании. Дальше, у недавно причалившей шхуны «Этуаль», также царила суета: разгружали индийские ткани и – судя по маркировке ящиков – специи. За работой приглядывал хороший знакомый Рэнсома, Этьен Дьюк, человек, больше смахивавший на пирата, чем на мирного торговца; мимо него пройти, вроде бы не заметив, было никак нельзя. Рэнсом помахал Дьюку издалека. Тот оживился, двинулся было вперед, желая поприветствовать друга парой цветистых французских ругательств, однако Рэнсом провел ребром ладони по горлу, что означало: «Много дел». Этьен понятливо кивнул, развел руками: «У меня тоже», - и махнул: «Увидимся позже».

Привычный грохот, запах ила и нечистот, громкие гортанные выкрики, непристойный ирландский юмор, скрежет лебедок, прогнившие доски, горы тюков и ящиков, мычание коров (кто-то привез скот) – вот обычная музыка на реке Клайд, катящей свои неторопливые воды, которые баламутят не в меру бойкие люди. Рэнсом, наконец, выбрался из кавардака, в просторечии называемого портом, и сразу же увидел экипаж. Небольшой, без гербов на дверцах, запряженный парой резвых гнедых лошадок. Выглядывавший в окно пожилой человек, завидев Рэнсома, поспешно распахнул дверь, выбрался из экипажа и приветствовал хозяина глубоким поклоном.

- Мог бы так сильно не стараться, у тебя же ревматизм, - заметил Рэнсом, не давая старику заговорить первым.

- Добро пожаловать, сэр. – Чтобы смутить старого Квентина – это надо приложить много усилий. – Как прошло путешествие?

- Лучше, чем я ожидал. И дольше, чем ожидал. – Рэнсом забрался в экипаж. Слуга последовал за ним. – Что дома?

- Все в порядке, сэр, однако есть новости.

- Ненавижу новости. – Рэнсом снял треуголку, бросил ее на сиденье и откинулся на спинку. Квентин стукнул набалдашником трости по потолку; раздался свист кучера, экипаж резко дернулся, а затем быстро покатил по улице. – Потому слушать все буду после обеда.

- Но…

- После обеда, Квентин.

Старый слуга знал этот тон и умолк, поджав губы. Рэнсом тоже молчал, прикрыв глаза.

Нет, когда он находился на палубе «Счастливицы», ему казалось, что усталости не существует. Но стоило ступить на землю, почувствовать под собою вместо качающихся досок палубы плотно утоптанный грунт или каменную мостовую, как Рэнсом начинал тосковать. Сколько он себя помнил, его жизнь была связана с морем. Сколько он себя знал, море было рядом.

Оно было рядом – сначала как бескрайний серо-синий простор в белых гребешках пены; крики чаек пикировали сверху, песок на узкой прибрежной полосе казался текучим, словно масло. И вода, свободная вода, почему-то ограниченная берегами. Рэнсому казалось, что это несправедливо: море должно быть бескрайним.

Он с раннего детства помнил запахи порта, выкрики грузчиков, крутые борта кораблей. Отец часто брал сына на верфь, где возводился первый корабль Сильверстайнов – «Геспер». Рэнсом забирался на пустую бочку и просиживал часами, глядя, как стайка людей из досок и бревен возводит это немыслимое чудо – корабль. Перед кораблями Рэнсом всегда испытывал священный трепет и вместе с тем считал их неотделимыми от себя. Когда он видел паруса на горизонте, то замирал весь и вытягивался струною, пытаясь разгадать, увидеть, что несут под собою эти паруса.

Когда он стал постарше, отец объяснил ему основы корабельного дела. Сам Александр Сильверстайн постигал это дело на собственном опыте, быстро, неутомимо, резко. Теперь-то Рэнсом знал, что у отца не было другого выхода, однако тогда он просто восхищался тем упорством, с которым Александр шел к своей цели. И в память впечатывались слова отца; Рэнсом помнил его большие руки, держащие морскую карту. «Смотри и запоминай, сынок...»

Рэнсом резко открыл глаза. Покачивающаяся коробка экипажа, невозмутимый Квентин напротив... Настоящее – это сейчас, а то – давно в прошлом.

К счастью, дом находился недалеко. Престижнее было обитать где-нибудь у Кингс-парка, однако Рэнсом никогда не гнался за престижем. И отец до него – тоже. Так что в безраздельном владении Сильверстайнов находился симпатичный особнячок неподалеку от дока, где стояли их корабли. И Рэнсому всегда этого хватало. Несмотря на то, что дом был мил и уютен, все равно тянуло в море – так зачем задерживаться и обрастать зеленью на берегу?