Пока ты меня оплакивал, Я вернулась домой.

Пролог.

Пролог

Флоренс Уиндхэм любила утро не потому, что оно «полезное» или «правильное», а потому что в утре всё честно. Мир ещё не успел надеть на себя чужие лица, не успел наделать громких слов, не успел потребовать от тебя улыбки «как положено». Утро не просит ничего, кроме одного: проснись и будь.
Она просыпалась рано всю жизнь. Сначала — потому что смены. Потом — потому что дом. А потом, когда дом перестал требовать бесконечного бега и дети выросли, привычка всё равно оставалась, будто крепкая нитка, пришитая к внутреннему платью характера. Кто-то в её возрасте позволял себе валяться и слушать радио, а она… Она просто открывала глаза в шесть, лежала пару минут, как делает любой взрослый человек, который не верит мгновенным подъёмам, и прислушивалась к телу.
Тело отвечало спокойно.
Ей было за семьдесят. Семьдесят с хвостиком, как она говорила подруге, когда та начинала ныть, что «всё, мы уже старые». Флоренс никогда не позволяла себе ныть. Не потому, что она железная, а потому что ныть — скучно. Ныть не решает. Ныть — это когда ты сдаёшься заранее, а она не любила заранее.
В зеркале в ванной она видела ухоженную женщину. Серебристые волосы — не жёлтая седина, а именно серебро, аккуратно подстриженное и уложенное так, чтобы лицо было открытым. Морщины — тонкие, живые, особенно возле глаз: следы смеха, щурящихся взглядов на солнце и привычки улыбаться не губами, а глазами. Кожа — чистая, без излишнего макияжа, зато с тем самым мягким сиянием, которое бывает у тех, кто умеет пить воду, не злоупотреблять сахаром и не спорить с возрастом.
Самое сильное в ней были руки.
Руки женщины, которая всю жизнь делала одно и то же — заботилась. Сначала в белом халате, потом дома, потом снова для себя. На тыльной стороне проступали вены, пальцы были ловкие, ногти коротко подстрижены — привычка медсестры, даже если ты давно уже «не на посту». И всё же эти руки не выглядели «старческими». Они были настоящими. Рабочими. И в этом было больше красоты, чем в любых чужих идеальных фотографиях.
Флоренс спустилась на кухню босиком — она любила ощущать под ногами тёплый пол. Её кухня была её маленьким королевством, и она устроила её не модно, а удобно. У окна — стол, на столе — доска, рядом — ступка, несколько стеклянных банок с травами: ромашка, мята, мелисса, чабрец, липовый цвет, сушёные яблочные дольки, корица в палочках, имбирь. Чуть в стороне — бутылочки с маслами: чайное дерево, лаванда, апельсин, розмарин. Она называла их «психотерапия в жидком виде», и это было не так уж далеко от правды.
На кухне пахло тем, что она любила: чистотой, травами и чем-то тёплым, домашним. Запахи были для неё почти отдельным языком. Она могла по запаху сказать, что у неё на душе — спокойствие или тревога. Когда тревога, рука тянулась к лаванде. Когда нужна бодрость — к цитрусу. Когда хотелось укутать себя — к корице.
Телефон лежал на столе, экраном вверх. Старенький, но надёжный. Он был её инструментом не меньше, чем когда-то термометр и тонометр. В телефоне был её маленький мир: дети, внуки, подруга, новости, и, конечно, блог.
Смешно было думать, что в семьдесят с лишним она стала «блогершей». Слово было немного дурацкое, словно маскарадное. Флоренс чаще говорила: «Я просто делюсь тем, что работает». Но подписчики упорно называли её «наша Флоренс, которая всё знает», и от этого ей становилось тепло. Не от тщеславия. От ощущения нужности.
Она включила чайник и достала любимую кружку — белую, с чуть стёртой надписью: «Keep calm». И фыркнула, потому что именно эту кружку ей подарила подруга, когда Флоренс только-только решила завести блог.
Подруга… Это отдельная история.
С ней они познакомились поздно, уже когда жизнь, казалось бы, разложена по полочкам. Флоренс тогда вышла на пенсию после последней смены, которую помнила как вчера: ночь, два тяжёлых пациента, один — в истерике, другой — в бессилии, и врач, который делал вид, что всё под контролем, хотя у него дрожали пальцы. Флоренс держала чужую руку и говорила: «Дышим. Слушаем меня. Всё по шагам». Она всегда так говорила. По шагам. Это был её способ жить.
Проводы были хорошие. Не дежурные. Настоящие. Ей подарили цветы, благодарственное письмо, и — да, путёвку. «За многолетний труд, за преданность делу». Флоренс не любила пафос, но письмо сложила аккуратно и положила в папку. Потому что труд — это не то, что нужно прятать.
Путёвка оказалась в Таиланд. Ирония судьбы: она всю жизнь мечтала просто выспаться, а ей подарили тропики.
Она поехала одна. Не потому, что ей было одиноко, а потому, что она хотела тишины. Мужа к тому времени уже не было — ушёл тихо, рано, оставив ей не боль, а странную пустоту, которую она заполняла делами, заботой и привычкой держаться. Дети были взрослыми, со своими семьями. Её любили, но не нуждались в ней каждую минуту. И это было правильно.
В Таиланде её поразило не море. Море было красивым, да. Но море — это всегда море. Её поразили люди. Их простота и умение жить телом, а не головой. Их травы. Их масла. Их отношение к еде, как к лекарству. Не в религиозном смысле, а в бытовом: «Если тебе плохо — попробуй сначала простое».
Там она и познакомилась с подругой — женщиной примерно её возраста, с таким же острым языком и таким же усталым умом, который пережил слишком много и теперь не хотел играть в драму.
Они сидели в маленьком кафе, где подавали чай с лемонграссом и имбирём. Флоренс тогда сказала, рассматривая витрину с баночками масел:
— Это же целая аптечка. Только пахнет вкусно.
Подруга рассмеялась:
— Ты медик?
— Была.
— А сейчас кто?
Флоренс подумала и честно ответила:
— Сейчас я учусь жить для себя. Это сложнее, чем смены.
— Вот! — подруга подняла палец, как учительница. — Значит, ты опасная женщина. Тебе нельзя давать свободное время. Ты начнёшь придумывать проекты.
Флоренс тогда улыбнулась — тихо, по-своему, с искрой.
— Я и так уже придумала. Хочу вести блог.
— В семьдесят? — подруга сделала вид, что ужаснулась. — Это преступление против молодёжи. Они же думают, что интернет принадлежит им.
— Интернет принадлежит тому, у кого есть что сказать, — спокойно ответила Флоренс. — И ещё тому, кто не боится выглядеть смешно.
— А что ты будешь показывать? Как правильно варить компот?
— Например.
— Слушай, — подруга прищурилась. — А давай спор? У кого через год будет больше подписчиков.
— На что спор? — Флоренс тоже прищурилась. Она любила азарт, но не показной.
— На что-нибудь женское. На хороший крем. Только не магазинный, а тот, который мы сами сделаем.
Флоренс рассмеялась. И в этот момент поняла, что ей очень не хватает в жизни вот этого: лёгкой иронии, игры, дружеского вызова.
Вернувшись домой, она не бросилась менять свою жизнь резко. Она никогда не делала резких движений. Она просто начала — по шагам. Сначала — записала пару видео «для своих». Внуки научили её ставить свет, и она ворчала: «Я в больнице людей спасала, а вы меня учите лампочку включать». Потом она стала выкладывать рецепты: чаи от бессонницы, простые смеси для суставов, растирания, масла для дыхания, советы, как не сойти с ума от давления и новостей.
Её блог был живой. Не глянцевый. Она не обещала чудес. Она говорила честно: «Пейте воду. Дышите. Не перегружайте себя сахаром. И не верьте, что вы обязаны быть идеальными». Она добавляла сарказм, потому что без него жизнь становится слишком серьёзной.
Сегодня утром она тоже собиралась снимать. Тема была простая: «Чай для спокойствия и ясной головы». Она уже приготовила всё: мята, мелисса, чуть-чуть липы, крошечная щепотка сухой апельсиновой цедры.
Она поставила телефон на подставку, поправила фартук — не старомодный, а удобный, и посмотрела в камеру.
— Доброе утро, — сказала она. — Сегодня мы будем делать чай, который не обещает вам молодость. Молодость вам никто не вернёт. Зато этот чай вернёт вам способность не убивать людей взглядом.
Она улыбнулась. Улыбка была тёплой. И в ней было всё: опыт, ирония, спокойствие, любовь к простым вещам.
В комментариях уже кто-то написал: «Флоренс, вы спасаете мой день».
Она прочитала и подумала: Значит, не зря.
Потом были обычные дела. Она позвонила дочери, посмеялась с внучкой, которая показывала новый рисунок. Она поговорила с сыном — коротко, по делу, но с тем самым тоном, который был возможен только между взрослой матерью и взрослым сыном: когда вы не играете в «мама и ребёнок», а просто любите друг друга.
Вечером она достала старую коробку, в которой хранила письма и фотографии. Там было благодарственное письмо из больницы. Там была фотография мужа — молодой, красивый, с улыбкой, от которой до сих пор щемило сердце. Флоренс провела пальцами по снимку.
— Ну что, — сказала она тихо. — Я вроде справилась. Не идеально. Но честно.
Она не плакала. Ей не нужно было плакать. Боль давно стала частью её истории, а не её настоящего.
Ночь пришла спокойно. Флоренс легла в свою кровать, такую знакомую, такую родную. Её тело устало мягко, без тяжести. Она подумала: Как хорошо, что я прожила долгую жизнь. Как хорошо, что я не боялась старости. Старость — не враг. Враг — одиночество и пустота.
И заснула.
Смерть пришла так же, как сон. Без громких слов, без страшных картинок, без боли. Просто тихая пауза. Будто кто-то выключил свет — аккуратно, не хлопнув дверью.
Свет включился резко.
Не белый. Не больничный. Не солнечный.
Тёмный.
Плотный.
Холод был первым, что ударило в кожу. Камень под спиной — ледяной, безжалостный. В нос ударил запах — тяжёлый, странный, прелый. Сладковатый, как у свечей, смешанный с чем-то металлическим и… землёй.
Флоренс попыталась вдохнуть — и воздух будто застрял. Ей показалось, что грудь сдавили ремнём. Она дёрнулась — и упёрлась во что-то жёсткое.
Ткань.
Грубая.
Не её ночная рубашка. Не хлопок. Не уют.
Саван.
Мозг медленно, упрямо, как всегда, пытался собрать факты.
Я умерла.
Мысль не вызвала паники. Она была слишком… очевидной. Флоренс прожила долгую жизнь, она знала, что смерть — часть пути. Но вот это место… Это не её спальня. Это не больница. Это… тесно. Слишком тесно. И холодно.
Она попыталась поднять руку — и почувствовала, как что-то тянет пальцы. На руках что-то было. Тяжёлое.
Кольца?
Она не носила колец последние годы. Или носила? Нет, она точно помнила: после смерти мужа она убрала обручальное кольцо в шкатулку. Она не хотела носить его как знак боли. Она хотела носить память внутри.
Она пошевелила пальцами. Тяжесть колец была реальной.
И тут — резкая боль.
По коже, по нервам, по всему телу. Боль была живая, настоящая, безжалостная. Флоренс вскрикнула, но крик получился хриплым, чужим. Она почувствовала, как по руке течёт что-то тёплое.
Кровь.
Значит, я жива?
Глаза привыкали к темноте. Где-то рядом дрожал огонёк — маленький, неровный. Фонарь. Свет плясал по дереву, по ткани, по её руке.
И она увидела лицо.
Над гробом навис мужчина в монашеском одеянии. Не молодой, но и не старый. Лицо бледное, вытянутое. Глаза расширены так, будто сейчас вылезут из орбит. Рот приоткрыт. Он держал нож — маленький, но достаточно острый, чтобы порезать руку ради кольца.
Его взгляд был взглядом человека, который пришёл украсть у мёртвой — и вдруг понял, что мёртвая на него смотрит.
Флоренс увидела, как его губы дрогнули, как лицо исказилось, как он попытался вдохнуть — и не смог. Он выглядел не как злодей, а как напуганный ребёнок, которого поймали на грехе.
— Господи… — выдохнул он, и голос сорвался на визг.
Флоренс попыталась говорить. Хотела сказать: «Тише. Не ори. Помоги». Хотела сказать: «Я не нечисть». Хотела сказать: «Я жива».
Но горло было сухим, язык не слушался, мир качнулся.
Монах закричал.
Крик был таким, что мороз прошёл по коже. Он отпрянул, как от огня, ударился о что-то, выронил нож, фонарь дрогнул, свет прыгнул. Он смотрел на неё, будто увидел дьявола, хотя дьявол в этой ситуации был именно он — тот, кто пришёл ночью к покойнице за золотом.
Флоренс увидела, как он пятится, как цепляется руками за воздух, как наконец разворачивается и бежит. Бежит, спотыкаясь, будто земля под ним горит. Фонарь он оставил.
И это было хорошо. Потому что Флоренс не любила темноту.
Она вдохнула ещё раз — медленно, заставляя себя. По шагам, — сказала она себе, как говорила тысячам людей. По шагам. Не паниковать. Воздух есть. Свет есть. Боль есть. Значит, живём.
Она попыталась подняться — и почувствовала, как тело не слушается. Но это было не старческое бессилие. Это было другое: слабость после долгого сна, после удушья, после шока.
И тут её накрыло.
Осознание пришло не словами, а волной. Она умерла в своём мире. Она помнила, как засыпала. Помнила тепло своей кровати. Помнила, как спокойно было внутри. И вдруг — гроб. Саван. Монах. Кровь.
Мне дали шанс? — мелькнуло.
И следом — другая, более взрослая мысль: Шанс — это ответственность.
Она не успела додумать. Слабость оказалась сильнее. Мир снова поплыл. Тьма накрыла её, как вода.
Во второй раз она пришла в себя иначе.
Будто внутри что-то щёлкнуло. Будто в голове открылась дверь.
Она лежала всё там же. Камень под спиной. Ткань савана. Свет фонаря, который дрожал, но горел.
И вдруг — воспоминания.
Не её.
Сначала — как картинка: светлый зал, смех, запах воска и цветов, чьи-то руки, поправляющие ей волосы. Она увидела себя — молодую, красивую, с мягкими щёками и ясными глазами. Увидела платье — тяжёлое, богато отделанное, не похожее ни на что из её мира. Увидела мужчину — выше её, плечистого, с тёплым взглядом. Он смотрел на неё так, как смотрят только на любимую женщину. Не на вещь. Не на украшение. На счастье.
Потом — другой образ: она сидит, а он кормит её с ложки. Она смеётся, смущается, а он говорит что-то, от чего у неё щёки краснеют. И в этом было столько нежности, что у Флоренс внутри что-то сжалось.
Она услышала голос — мужской, глубокий, ласковый: «Флоренс… моя Флоренс…»
И это имя было её. Не только из прошлого мира. Теперь — по-настоящему её.
Она открыла глаза шире. Сердце билось быстро, но не от страха. От странного чувства: будто две жизни сложились в одну, как две половины ткани.
Она подняла руку.
И замерла.
Рука была молодой. Кожа гладкая, пальцы тоньше, чем её прежние. Она видела, как свет играет на коже. Видела, как кровь на порезе выглядит ярче, чем в старости. Видела кольца — дорогие, тяжёлые.
Она дотронулась до лица — и почувствовала упругость щёк, отсутствие привычных провалов под глазами. Пальцы скользнули по губам — мягким, молодым. Она вдохнула — и запахи стали ярче. Трава, воск, камень, холод. Всё было слишком настоящим.
И тут она почувствовала другое.
Тяжесть внизу живота. Тёплую, живую. Она опустила ладонь на живот — и ощутила выпуклость.
Беременность.
Флоренс застыла. Её накрыло не паникой, а тихим ужасом ответственности. В старости она уже не боялась за себя, но за ребёнка… Это было другое.
Воспоминания тела — прежней Флоренс — вспыхнули снова: радость мужа, его руки на её животе, его восторг, его обещания: «Наш сын… наш наследник… я сделаю всё…»
Она почувствовала, как внутри неё смешиваются две женщины.
Одна — прожившая долгую жизнь, привыкшая к порядку, к спокойствию, к иронии, к умению думать.
Другая — молодая, любимая, беременная, с памятью о нежности и о доме, где её ждали.
Гремучая смесь, да. Но не взрывная. Скорее — сильная. Потому что у обеих было одно общее: они умели любить и умели держаться.
Флоренс закрыла глаза и прошептала, почти беззвучно:
— Значит так… Я умерла. И проснулась. Хорошо. Я не знаю, почему. Но раз уж я здесь — я буду жить.
Она попыталась подняться. Сначала не получилось. Тело дрожало. Но она упрямо повторила: по шагам. Медленно. Сначала — локти. Потом — плечи. Потом — вдох.
Она села.
Гроб. Дерево. Каменная часовня вокруг. Полумрак. Тишина после крика монаха.
И мысль, которая пришла яснее всего, была такой простой, что даже смешной:
Если они меня похоронили, значит, кто-то где-то поставил точку. А я всегда терпеть не могла, когда ставят точку без моего согласия.
Флоренс усмехнулась. Усмешка вышла слабой, но настоящей.
Она посмотрела на свою порезанную руку, на кровь, на кольца — и вдруг подумала о своих видео, о своём блоге, о подруге, которая бы сейчас сказала: «Ну всё, Флоренс, ты снова всех обскакала. Даже смерть.»
И в этой мысли было столько иронии, что стало легче дышать.
Она огляделась и заставила себя вспомнить то, что пришло вместе с памятью тела: дорога домой. Поля. Дом. Муж. Слуги, которые испугаются. Церковь. Слухи. И всё то, что придётся выдержать.
Но у неё был козырь.
Её муж. Любящий. Тот, кто не станет кричать «дьявол», если услышит её голос. Тот, кто узнает её не по лицу, а по тому, как она говорит, как она смотрит, как держит руку на животе.
Она положила ладонь на живот и тихо, очень спокойно сказала:
— Хорошо, малыш. Мы идём домой.
И добавила уже мысленно, потому что силы нужно было экономить:
Пускай муж объяснит, что происходит. Пускай поможет. А если не поможет… тогда я сама. Я всю жизнь спасала людей. И себя тоже спасу. По шагам.
Флоренс осторожно взяла фонарь. Свет дрожал в её руке, но не гас.
Она выбралась из гроба, чувствуя, как саван липнет к коже, как холод пробирает до костей, как сердце стучит в горле.
И сделала первый шаг.
Дом ждал её — даже если уже не верил, что она вернётся.

Глава 1.

Глава 1

Флоренс шла медленно.
Не потому, что боялась — страх был слишком мелким словом для того, что происходило с ней сейчас. Скорее потому, что тело требовало уважения. Оно только что вернулось из состояния, в котором людей обычно не спрашивают, хотят ли они обратно. Каждый шаг отдавался слабостью в коленях, лёгким головокружением, но не болью — и это было важно. Боль означала бы повреждение. А слабость означала жизнь.
Ночная часовня осталась позади. Каменные стены, холодные и равнодушные, больше не давили на грудь. Воздух снаружи был другим — влажным, пахнущим землёй, травой и чем-то сладковато-тёплым, как всегда пахнет лето в сельской местности. Флоренс глубоко вдохнула и почти улыбнулась.
Запахи.
Она снова чувствовала их так остро, как не чувствовала даже в юности.
Фонарь дрожал в её руке, но свет был ровным. Она старалась идти по краю дороги, туда, где трава была примята копытами и колёсами, а не вязкая от недавнего дождя. Саван путался в ногах, тяжёлая ткань цеплялась за лодыжки, и Флоренс мысленно помянула добрым словом всех женщин, которые когда-либо носили длинные юбки и умудрялись при этом не падать.
— Запомни, — пробормотала она себе под нос, — первое, что я сделаю дома, — переоденусь.
Голос прозвучал хрипло, но живо. И это было почти смешно.
Меня похоронили. Я выбралась из гроба. И первое, о чём я думаю, — что одежда неудобная.
Флоренс тихо фыркнула. Характер, как оказалось, смерть не стирает.
Дорога к дому всплывала в памяти не картой, а ощущениями. Вот здесь — лёгкий подъём. Здесь — старая ива, под которой она однажды пряталась от жары, смеясь, потому что Джон настаивал, что беременной нельзя перегреваться, а она доказывала, что не из сахара. Здесь — поворот, за которым открывается вид на поместье.
Когда она увидела дом, сердце дёрнулось.
Большой. Каменный. Надёжный.
Он стоял так же, как и прежде, — уверенно, словно знал, что переживёт не только хозяев, но и слухи, и страхи, и человеческую глупость. Два крыла, высокие окна, в которых ещё горел свет. Значит, не спали. Значит, ночь была тревожной.
Конечно тревожной, — подумала Флоренс. — Хозяин похоронил жену. Беременную. Тут бы у кого угодно сон пропал.
Она остановилась на мгновение, прислонилась к каменной ограде и перевела дыхание. Рука сама легла на живот — жест был настолько естественным, что не требовал объяснений. В этом теле он был привычкой. В другом — воспоминанием о давно прошедших годах. Теперь — и тем, и другим одновременно.
— Спокойно, — сказала она себе. — Не драматизируем. Я жива. Ребёнок, судя по всему, тоже. Дом на месте. Муж… — тут она задержала дыхание. — Муж будет.
Она пошла дальше.
Дверь в дом была закрыта, но не заперта. Это она тоже вспомнила сразу. В поместье Уиндхэмов ночью двери закрывали, но не на засов — знак того, что хозяин дома и не ждёт беды. Флоренс подняла руку и постучала.
Звук получился глухим, странным, будто она стучала не в дверь, а в чью-то судьбу.
Прошла секунда. Потом другая.
— Кто там? — раздался голос. Женский. Знакомый.
Флоренс узнала его сразу. Служанка. Та самая, что помогала ей одеваться по утрам, что тихо ворчала, если леди слишком долго сидела у окна, и что плакала на похоронах, не скрывая слёз.
— Это я, — сказала Флоренс.
Голос дрогнул. Не от страха. От слабости и чего-то очень человеческого.
За дверью повисла тишина. Потом — резкий вдох. Звук, будто кто-то отшатнулся.
— Господи… — прошептали оттуда. — Убирайся.
Флоренс закрыла глаза.
Ну вот. Началось.
— Это не шутка, — сказала она спокойно, вкладывая в голос всё то, чему научилась за десятилетия работы с людьми. — Открой дверь. Мне холодно.
— Не подходи! — истерично ответили с той стороны. — Во имя Отца и Сына… не подходи!
Флоренс устало прислонилась лбом к двери. Камень был холодным, но надёжным.
— Послушай меня, — сказала она медленно. — Если бы я была дьяволом, я бы выбрала более эффектный момент. И более приличную одежду.
За дверью что-то упало. Потом послышались быстрые шаги.
— Кто там? — новый голос. Мужской. Старший слуга.
— Она… — служанка захлёбывалась словами. — Она говорит… она…
— Кто?
— Госпожа.
Флоренс почти видела, как у них сейчас расширяются глаза. Как кто-то крестится. Как кто-то пятится.
Дверь не открывалась.
И тут она услышала шаги, которые узнала не по звуку, а по ощущению.
Джон.
Он ходил иначе. Уверенно. Быстро. Но сейчас — осторожно, будто боялся спугнуть что-то хрупкое. Сердце Флоренс забилось сильнее.
— Откройте, — сказал он. Голос был хриплым, усталым. — Немедленно.
— Сэр… — кто-то попытался возразить.
— Я сказал — откройте.
Дверь распахнулась.
Свет изнутри ударил в глаза. Флоренс моргнула и увидела его.
Сэр Джон Уиндхэм выглядел старше, чем в последних воспоминаниях тела. Не потому, что прошло много времени — потому что горе всегда старит быстрее лет. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, плечи были напряжены, словно он всё это время держал на себе слишком тяжёлый груз. Но он был всё так же высок, всё так же крепок. Волосы убраны назад, одежда тёмная, но дорогая — траурная, без показной роскоши.
Он смотрел на неё несколько секунд. Молча.
Флоренс знала этот взгляд. Знала его слишком хорошо. Так смотрят, когда боятся поверить, но уже не могут не верить.
— Флоренс… — сказал он наконец.
Не громко. Не испуганно. Почти шёпотом.
Она сделала шаг вперёд — и пошатнулась.
Он был рядом мгновенно. Подхватил её под локти, прижал к себе так крепко, будто боялся, что она снова исчезнет.
— Ты жива, — выдохнул он. — Господи… ты жива…
Она уткнулась лбом ему в грудь. Запах — кожа, ткань, знакомая, родная смесь. И что-то внутри неё — той, что прожила восемьдесят лет, и той, что умерла слишком рано, — вдруг сошлось в одну точку.
— Да, — сказала она тихо. — Я здесь.
Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. Руки его дрожали. Он смотрел на неё так, будто боялся моргнуть.
— Это ты, — сказал он медленно. — Ты.
— Я, — подтвердила она.
Он опустился на колени.
Прямо там, в холле, на каменном полу, не обращая внимания на слуг, на их вскрики, на чьи-то молитвы. Он обнял её живот — бережно, почти благоговейно, словно касался не её, а самого чуда.
Флоренс закрыла глаза.
Слёзы подступили неожиданно. Она не плакала, когда умерла в своём мире. Не плакала, когда очнулась в гробу. А сейчас — заплакала. Тихо. Без рыданий. Просто потому, что напряжение отпустило.
— Я думал… — он замолчал, сглотнул. — Я видел тебя холодной. Я держал твою руку. Я…
— Знаю, — сказала она и положила ладонь ему на голову. — Знаю.
Он поднялся и осторожно подхватил её на руки. Флоренс не стала протестовать. Сил не было. И, если честно, не хотелось.
Дом принял её сразу.
Тепло. Свет. Запахи еды, воска, чистого камня. Богатство здесь было не показным, а спокойным. Тяжёлые ковры, гобелены, мебель из тёмного дерева, серебряные подсвечники. Это был дом людей, которые знали цену деньгам и не нуждались в том, чтобы кричать о своём достатке.
Слуги стояли вдоль стен. Кто-то плакал. Кто-то крестился. Кто-то смотрел с суеверным ужасом. Но никто не осмелился остановить хозяина.
Джон нёс её вверх по лестнице — туда, где была их спальня. Та самая. Флоренс узнала каждую ступеньку.
— Врача, — сказал он, не оборачиваясь. — И священника. Но врача — первым.
— Нет, — тихо сказала она.
Он остановился.
— Флоренс…
— Врача — да, — сказала она твёрже. — Священника — позже. Я не нечисть, Джон. Я была больна. Я спала.
Он смотрел на неё внимательно. Потом кивнул.
— Как скажешь.
Он уложил её на кровать. Большую, широкую, застеленную свежим бельём. Флоренс провела рукой по ткани — чисто, мягко.
— Мне нужно переодеться, — сказала она и слабо улыбнулась. — И воды. Тёплой.
— Всё будет, — ответил он. — Всё.
Он сел рядом, взял её руку, осторожно разглядел порез.
— Кольца… — начал он.
— Потом, — сказала она. — Всё потом. Сейчас — я здесь. И я жива.
Он наклонился и поцеловал её в лоб. Нежно. Благодарно.
Флоренс закрыла глаза.
Внутри неё всё ещё бушевал хаос — воспоминания, страхи, вопросы. Она понимала, что впереди — слухи, церковь, недоверие, доказательства, борьба. Она понимала, что ей придётся быть сильной.
Но сейчас… сейчас она позволила себе просто лежать и дышать.
Я дома, — подумала она.
И это была самая важная мысль этой ночи.

Глава 2.

Глава 2

Утро в доме Уиндхэмов наступило не сразу.
Сначала было серое предрассветье — то самое время, когда ночь уже устала держаться, а день ещё не решился вступить в свои права. Свечи в коридорах догорели почти до основания, и слуги, ступая на цыпочках, меняли их на новые, стараясь не шуметь, будто дом превратился в больничную палату, где любое резкое движение может вспугнуть хрупкую жизнь.
Флоренс не спала.
Она лежала, укрытая тёплым одеялом, и слушала. Слушала, как дом дышит — неровно, настороженно, словно после испуга. Слушала шаги, шёпот, скрип половиц. В этом шуме было многое: страх, благоговение, любопытство, суеверие и самая опасная из человеческих слабостей — желание рассказать.
Вот это мне придётся пресекать, — подумала она. — Потому что слухи в этом веке убивают быстрее, чем болезни.
Она осторожно повернулась на бок. Тело отзывалось слабостью, но уже без той ватной беспомощности, что была ночью. Это было хорошим знаком. Молодой организм восстанавливался быстрее, и опыт старой Флоренс подсказывал: если сейчас не перегнуть палку, если не геройствовать и не пытаться доказать всем, что «я могу», всё пойдёт правильно.
Рука снова легла на живот.
Это движение было инстинктивным. Не театральным, не показным. Просто — защитным. В этом теле она делала так всегда, когда тревожилась. И тревоги сейчас хватало с избытком.
За дверью тихо кашлянули.
— Войдите, — сказала Флоренс.
Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Джон. Он был без камзола, в простой рубахе, волосы слегка растрёпаны — редкое зрелище. Обычно он появлялся перед слугами собранным, как на смотру. Сейчас же он выглядел человеком, который всю ночь не спал и всё ещё не уверен, что проснулся.
— Ты как? — спросил он тихо.
— Жива, — ответила она иронично. — И, как ни странно, всё ещё здесь.
Он усмехнулся, но в улыбке было больше напряжения, чем радости.
— Я боялся… — начал он и замолчал.
Флоренс приподнялась на подушках и посмотрела на него внимательно.
— Джон, — сказала она спокойно, — если ты сейчас скажешь «я боялся, что ты исчезнешь», я отвечу, что тоже боялась. Но это ничего не изменит. Я здесь. И мне нужно, чтобы ты был здесь головой, а не только сердцем.
Он выдохнул и кивнул.
— Я понял. — Потом добавил, с кривоватой усмешкой: — Ты всегда так говорила.
— Потому что это работает, — заметила она.
Он сел на край кровати, но не касался её — словно всё ещё боялся. Флоренс это заметила и мысленно вздохнула. Страх потерять снова был понятен. Но им нужно было возвращаться к нормальности — медленно, осторожно, шаг за шагом.
— Что говорят в доме? — спросила она.
Джон поморщился.
— Всё сразу. Что ты — чудо. Что ты — знак. Что ты — наказание за грехи. Что это колдовство. Что это… — он махнул рукой. — Люди говорят.
— Люди всегда говорят, — спокойно ответила Флоренс. — Особенно когда боятся. Поэтому им нужно дать простое объяснение. Одно. И повторять его, пока они не устанут.
— Врач уже говорит, — кивнул Джон. — Он сказал, что это редкая болезнь. Что дыхание могло быть таким слабым, что его не заметили. Что… — он запнулся. — Что ты могла проснуться в гробу.
Флоренс скривилась.
— Какой деликатный человек.
— Он старается, — сказал Джон. — И он согласен говорить это и при священнике.
Вот это было уже серьёзно.
Флоренс прикрыла глаза на секунду, собирая мысли.
— Священник будет сегодня, — сказала она утвердительно.
— Да.
— Хорошо. Значит, у нас есть время подготовиться.
— Подготовиться к чему? — спросил Джон.
Флоренс открыла глаза и посмотрела на него с тем самым выражением, которое у неё появлялось ещё в прошлой жизни, когда перед ней стоял перепуганный родственник пациента.
— К разговору, — сказала она. — И к тому, чтобы я выглядела… — она окинула взглядом комнату, — не как восставшая из могилы.
Он коротко рассмеялся.
— Это ты умеешь.
— Я умею многое, — сухо заметила она. — Но сейчас мне нужна помощь.
Он сразу стал серьёзен.
— Говори.
— Мне нужна ванна, — сказала она. — Не горячая. Тёплая. Чистая вода. Травы. Никаких резких запахов. И тишина. Мне нужно привести себя в порядок, прежде чем дом начнёт жить дальше.
Джон нахмурился.
— Врач сказал, что…
— Врач не жил в моём теле, — спокойно перебила она. — И если я сейчас не смою с себя запах часовни и земли, я начну сходить с ума. А вот это уже действительно будет похоже на одержимость.
Он посмотрел на неё несколько секунд, потом кивнул.
— Хорошо. Я распоряжусь.
— И ещё, — добавила она. — Я хочу, чтобы Марта была рядом. И чтобы никого лишнего.
— А слуги?
Флоренс приподняла бровь.
— Слуги будут выполнять приказы, — сказала она спокойно. — И постепенно привыкать к тому, что я жива. Никаких сборищ у дверей. Никаких «а правда ли». Кто будет слишком рьяно шептаться — отправится чистить конюшни. Даже если он всю жизнь чистил серебро.
Джон хмыкнул.
— Ты не меняешься.
— Я улучшаюсь, — парировала она.
Он встал и вышел. Флоренс осталась одна.
Она посмотрела на свои руки — молодые, сильные, с тонкими пальцами. Вчера они дрожали от слабости. Сейчас — уже меньше. Она сжала кулак и разжала.
Это тело можно научить, — подумала она. — Главное — не торопиться.
Память прошлого века и память этого тела переплетались всё плотнее. Она вспоминала, как в XXI веке учила людей простым вещам: мыть руки, проветривать комнаты, не поить больных ледяной водой. Здесь всё это казалось почти крамолой — но именно такие мелочи и спасали жизни.
Начнём с малого, — решила она. — С чистоты. С воды. С трав.
В дверь постучали осторожно.
— Войдите.
Это была Марта. Она выглядела усталой, но собранной. В руках — аккуратно сложенная одежда.
— Миледи, — сказала она, опуская глаза. — Ванну готовят. Как вы велели. Тёплую.
— Хорошо, — кивнула Флоренс. — Марта, скажи мне честно.
Марта вздрогнула.
— Да, миледи?
— Ты боишься меня?
Марта побледнела, потом покраснела, потом опустилась на колени — снова.
— Нет! — поспешно сказала она. — То есть… я… я боюсь не вас. Я боюсь… — она запнулась. — Что вы снова…
Флоренс вздохнула.
— Посмотри на меня, — сказала она.
Марта подняла глаза.
— Я дышу, — спокойно продолжила Флоренс. — Я говорю. Я злюсь. Я хочу ванну. Мёртвые так себя не ведут. Запомни это.
Марта судорожно кивнула.
— И ещё, — добавила Флоренс. — Мне нужно, чтобы ты слушала меня внимательно. Я буду менять некоторые вещи в доме. В быту. В уходе. Это не прихоть. Это необходимость. Ты со мной?
Марта замялась лишь на секунду.
— Я с вами, миледи.
— Хорошо.
Флоренс позволила себе короткую улыбку. Это была первая маленькая победа.
Ванна оказалась просторной, медной, стояла в отдельной комнате рядом со спальней — привилегия богатого дома. Вода действительно была тёплой, не обжигающей. Флоренс проверила локтем — привычка из другой жизни — и удовлетворённо кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — А теперь добавь сюда мяту и ромашку. Не слишком много.
— Зачем? — не удержалась Марта.
Флоренс посмотрела на неё.
— Потому что ромашка снимает воспаление, а мята успокаивает. И потому что мне это нравится.
Марта открыла рот, чтобы что-то сказать, потом закрыла и пошла выполнять.
Флоренс медленно погрузилась в воду и закрыла глаза.
Тепло обняло тело. Мышцы расслабились. Мысли стали яснее.
Вот так, — подумала она. — Вот так и возвращаются к жизни. Не через крики и чудеса, а через тёплую воду и здравый смысл.
Когда она вышла из ванны, её одели в чистое платье — простое, домашнее, без корсета, что было редкостью. Флоренс настояла.
— Я беременна, — сказала она сухо. — И если кто-то думает, что стягивать мне грудь — хорошая идея, он может попробовать сделать это себе.
Марта фыркнула, не удержавшись.
— Простите, миледи.
— Прощаю, — великодушно ответила Флоренс.
Она села у окна. Свет уже стал ярче. Дом постепенно просыпался. Где-то за стенами раздавались шаги, голоса. Жизнь возвращалась — осторожно, но упрямо.
Джон вошёл снова.
— Священник будет через час, — сказал он.
Флоренс кивнула.
— Отлично. Значит, у меня есть время выпить чай.
— Чай? — переспросил он.
— Да, — сказала она спокойно. — И знаешь, Джон… если я смогла вернуться из гроба, то пережить разговор со священником я как-нибудь смогу. Главное — не на пустой желудок.
Он посмотрел на неё, потом рассмеялся — уже свободнее.
— Я рад, что ты вернулась.
Флоренс посмотрела на свет за окном и ответила честно:
— Я тоже.
И где-то глубоко внутри она уже знала: это только начало.

Глава 3.

Глава 3

Дом окончательно проснулся к полудню.
Не сразу — осторожно, словно проверяя, не исчезнет ли хозяйка, если кто-то хлопнет дверью слишком громко или засмеётся не к месту. Флоренс это чувствовала кожей. Дом, как и люди, переживал шок, и сейчас его нужно было не подталкивать, а вести — уверенно, без суеты, шаг за шагом.
Она сидела в малой гостиной, той самой, которую раньше любила за тишину. Комната выходила окнами в сад, и солнечный свет падал на пол, выложенный каменными плитами, мягко, без резких бликов. Здесь было меньше парадности, чем в большом зале: простой камин, кресла с тканевой обивкой, стол из тёмного дерева, на котором лежали книги и шкатулки. Это была комната для жизни, а не для показухи.
Флоренс сидела в кресле, укутанная лёгкой шалью, и медленно перебирала в голове всё, что предстояло сделать.
Так, — мысленно сказала она себе. — Сначала — быт. Потом — люди. Потом — слухи. Потом — церковь. И всё это — не враз, а постепенно. Потому что резкие движения пугают.
Она прожила достаточно долго, чтобы знать: порядок начинается не с громких заявлений, а с чистых полов, тёплой еды и понятных правил.
На столе перед ней лежала стопка одежды — её одежды. Марта принесла всё, что нашла в гардеробной, и Флоренс попросила оставить это здесь. Теперь она рассматривала вещи внимательно, почти с профессиональным интересом.
Платья были добротные. Дорогие ткани — шерсть, лён, шёлк. Цвета спокойные: тёмно-синий, винный, приглушённо-зелёный, кремовый. Богатство без крика. Всё говорило о статусе семьи и хорошем вкусе прежней Флоренс. Корсеты — тяжёлые, жёсткие, явно рассчитанные не на беременную женщину. Флоренс поморщилась.
— Это мы уберём, — пробормотала она себе под нос. — Немедленно.
В XXI веке она не раз видела, к чему приводит сдавливание тела «ради приличия». Здесь последствия могли быть куда страшнее.
Она взяла в руки рубашку — тонкую, из мягкого льна. Провела пальцами по ткани. Лён был хорош. Дышащий. Практичный. Она одобрительно кивнула.
Вот это оставим. И закажем ещё такие же. И попроще. Домашние.
Мысль о том, что она может что-то заказывать, перестраивать, менять, неожиданно принесла спокойствие. Она не была пленницей обстоятельств. Она была хозяйкой дома. И это многое решало.
В дверь тихо постучали.
— Войдите, — сказала она.
Это был Джон.
Он переоделся — теперь на нём был не траурный тёмный камзол, а более светлая, домашняя одежда. Он выглядел собраннее, но усталость никуда не делась. Горе не исчезает за ночь, даже если любимая женщина вернулась из мёртвых.
— Ты здесь, — сказал он, будто отмечая факт.
— Я здесь, — подтвердила Флоренс. — И планирую задержаться.
Он улыбнулся уголком губ и подошёл ближе.
— Как ты себя чувствуешь?
Флоренс задумалась. Ответ «хорошо» был бы ложью. Ответ «плохо» — драмой. Она выбрала третий вариант.
— Осознаю, — сказала она. — И это уже неплохо.
Он хмыкнул.
— Ты всегда говорила странные вещи.
— Это называется «опыт», — сухо ответила она. — Он приходит с возрастом. Даже если возраст внезапно откатился назад.
Джон сел напротив, положив руки на колени.
— В доме… — начал он и замолчал.
— Говорят, — закончила за него Флоренс. — Шепчутся. Смотрят. Крестятся. Боятся.
— Да.
— Нормально, — кивнула она. — Это пройдёт. Но мы им поможем.
— Как?
Флоренс чуть подалась вперёд.
— Очень просто. Я буду видимой. Я буду делать обычные вещи. Я буду есть, пить, ходить по дому, разговаривать. Люди боятся неизвестного. Когда я стану для них привычной — страх уйдёт.
— А если не уйдёт? — тихо спросил Джон.
Флоренс посмотрела на него внимательно.
— Тогда мы будем действовать жёстче, — сказала она спокойно. — Но сначала — мягко.
Он кивнул. Он привык доверять ей — и в прошлой жизни тела, и сейчас. Это было облегчением.
— Я хочу пройтись по дому, — продолжила Флоренс. — Медленно. С остановками. Мне нужно увидеть всё своими глазами.
— Врач сказал…
— Врач сказал — покой, — перебила она. — Покой — это не лежать без движения. Покой — это отсутствие стресса. А неизвестность для меня сейчас — больший стресс, чем несколько шагов.
Джон вздохнул, но спорить не стал.
Они шли медленно.
Флоренс опиралась на его руку, но не висла — она не любила быть беспомощной. Коридоры были широкими, с каменными стенами, украшенными гобеленами. На одном из них она узнала сцену охоты — воспоминание тела подсказало, что это был подарок от родственников Джона. Она провела взглядом по рисунку.
Красиво, — подумала она. — Но пыли тут…
Мысль о пыли была неожиданно успокаивающей. Значит, мозг работает правильно.
Кухня встретила их запахами.
Не теми, что были ей привычны в XXI веке, но всё же — живыми: бульон, хлеб, овощи, дым от очага. Пространство было большим, с массивным столом, полками, заставленными посудой, связками трав под потолком. Флоренс остановилась, вдыхая.
— Здесь нужно чаще проветривать, — сказала она вслух. — И убрать лишний жир с поверхностей. Он прогорклый.
Повариха — женщина средних лет с красными руками — вздрогнула.
— Миледи… — начала она.
Флоренс повернулась к ней.
— Я не ругаю, — сказала она спокойно. — Я говорю, как лучше. Жир притягивает грязь и запахи. А запахи — болезни.
Повариха моргнула, явно не понимая половины слов, но уловив главное.
— Я… я буду мыть чаще, миледи.
— Отлично, — кивнула Флоренс. — И ещё. Мясо — не каждый день. Особенно сейчас.
— Но господин…
Флоренс подняла бровь.
— Господин переживёт, — сказала она. — А вот мой желудок — нет. И ребёнок — тоже.
Джон кашлянул, скрывая улыбку.
— Мы сделаем, как ты скажешь, — сказал он.
Флоренс отметила это. Публичная поддержка мужа была важна. Это показывало дому: хозяйка не одна.
Они прошли дальше — кладовые, где Флоренс сразу отметила излишнюю влажность и необходимость пересмотреть хранение продуктов. Комнаты слуг — тесные, душные.
— Здесь нужно окно открывать чаще, — сказала она Марте. — Люди болеют не от холода, а от застоя.
Марта слушала, кивая, запоминая. Она видела в этих словах не странность, а заботу.
Когда они вернулись в её покои, Флоренс почувствовала усталость. Настоящую, физическую. Но не опустошающую. Скорее ту, после которой хочется сесть и выпить воды.
Она опустилась в кресло, закрыла глаза на секунду.
И тут её накрыло воспоминанием.
Из другой жизни.
Она увидела себя — старую, сидящую на кухне с телефоном, объясняющую кому-то в камеру, почему важно мыть руки после улицы. Увидела комментарии: «Спасибо, вы правы», «Моя бабушка так делала», «Вы как моя мама».
Сердце сжалось.
Я снова учу, — подумала она. — Только аудитория другая. И ставки выше.
Она открыла глаза.
— Джон, — сказала она. — Мне нужна небольшая комната. Светлая. Рядом с кухней или кладовой. Не для гостей.
— Зачем? — спросил он.
Флоренс чуть улыбнулась.
— Я буду там хранить травы. Делать отвары. Следить за тем, что мы пьём и едим. Это не колдовство, если ты вдруг подумал. Это… здравый смысл.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Ты всегда умела находить правильные слова.
— Я умею находить правильные действия, — поправила она.
Он кивнул.
— Выбирай любую.
Вот и хорошо, — подумала Флоренс. — Маленькая лаборатория. Ничего опасного. Но полезного.
Вечером дом снова собрался — не в большом зале, а скромнее. Ужин был тихим. Слуги старались не смотреть на Флоренс слишком пристально, но украдкой поглядывали. Она позволяла. Привыкание — процесс двусторонний.
Она ела медленно, прислушиваясь к телу. Оно принимало пищу без протеста. Это радовало.
— Завтра, — сказала она Джону, — я хочу принять женщин из дома. Не всех сразу. По очереди.
— Зачем? — спросил он.
— Я хочу, чтобы они меня увидели. Услышали. Поняли, что я… обычная. Не знамение. Не проклятие. Женщина. Хозяйка. Беременная.
Он задумался, потом кивнул.
— Хорошо.
Ночью, лёжа в постели, Флоренс долго не могла уснуть. Мысли шли ровно, без паники, но их было много.
Я умерла, — подумала она. — И мне дали ещё один круг. Не для того, чтобы бояться. А для того, чтобы жить умнее.
Она положила руку на живот и тихо прошептала:
— Мы справимся. Я обещаю.
Дом ответил ей тишиной. Но это была уже не мёртвая тишина. Это была тишина перед новой жизнью.