Полцарства и бархатные ушки

Пролог

Туман полз по переулку между старых домов, лип к витринам и фонарям, пряча Москву в молочный саван. У антиквара дрожали пальцы – не от холода, от того, что раньше звали чутьем, а теперь именуют проклятым знанием.

Ларец стоял на дубовом столе, обжигая столешницу сквозь свинцовую рубашку, невесомый, как высохшая осина, и тяжелый, словно в нем застыла душа утопленника. Тридцать лет назад антиквар достал эту вещь из-под разобранного пола в доме на Берсеневской набережной, где при рытье котлована нашли кости и медные кресты. Хозяин ларца, бородатый старик в промасленной спецовке, отдал его без денег – взял обещание, что ларец не откроют и никому не покажут. Антиквар держал слово.

Он не зажигал свет. Луна сочилась сквозь кружево занавесок, освещая морщины на его лице, серебря седину в бороде. Он шептал: не в ларец, не в воздух, а в самую суть бытия, где слова становятся звуком

- Чур тебя, чур. От ветра, от взгляда, от лихого часу. Скрыто будь, замкнуто будь. Ни зверю не взять, ни птице не унести, ни человеку не признать. Чур.

Свинец под пальцами будто вздохнул, улегся и притих. Где-то в соседней квартире скрипнула половица, и антиквар вздрогнул, словно его застали за непотребным делом.

В дверь постучали пять раз. Не Аня – она стучала ровно три и уверенно, а тут будто тихо, будто извинялись и вообще не хотели приходить.

Девушка в яркой жилетке пахла кофе и городской суетой. Курьерские нашивки на карманах, сбитые набойки на каблуках. Лицо простое, славное, румяное с мороза. Такие не задают лишних вопросов – только берут и везут. Антиквар заметил тонкую царапину на ее бейдже, въевшуюся грязь под ногтями – сегодня было много заказов. Москва не спит и ждет свои посылки.

- До Кузнецкого моста, до востребования, - он не смотрел ей в глаза. – В руки – только адресату и больше никому.

Девушка кивнула, убирая ларец в термосумку. Свинец скользнул в недра нейлона, как в могилу. «Где ему бы и место по-хорошему», - подумал антиквар с легкой долей сварливости.

Не догадываясь о его мыслях, курьер светло улыбнулась на прощание.

- Счастливо, - обронил он в закрывшуюся дверь.

Она не ответила.

Через полчаса туман сгустился настолько, что фонари горели впустую. Девушка шла по Мясницкой, сверяя навигатор, и вдруг остановилась. Воздух сделался плотным, как кисель. Тишина навалилась такая, что стало слышно, как где-то далеко, на Остоженке, плачет ребенок.

Она шагнула в молочную пелену – и не вышла.

Сырой и тяжелый туман кружился еще минуту, потом осел.

На мокром асфальте осталась валяться яркая жилетка. Рядом, в луже, отражающей размытую луну, лежал свинцовый ларец, но остался сухим. Пахло дождем, хотя небо оставалось чистым, и пряными опавшими листьями, словно октябрь внезапно сменил декабрь. Кто-то торопливо прошел к метро и не заметил ничего, кроме брошенной или забытой спецодежды.

Через час диспетчерская переназначила заказ.

***

- Аня, - сказал голос в наушнике, - ты ближе всех. Забери груз с Мясницкой, адрес тот же. Потеряли связь с предыдущим курьером.

Девятнадцатилетняя курьер Анна Миронова в моем лице поправила лямку пустой сумки, застегнула молнию на жилетке и шагнула в ночь. Я не знала, что навигатор уже проложил маршрут сквозь туман, и кого именно ждал ларец.

Поэтому я шла быстро, почти бежала. Москва стелилась под ноги мокрым снегом, витрины жмурились спящими огнями. Наушник шелестел тишиной – диспетчер отключился, оставив ее одну с этим странным заказом.

А еще я не знала, почему сжала кулоны под курткой – бабушкин медный крестик и высохший листок рябины, закатанный в смолу. Сама сделала в детстве, носила не снимая. Сейчас листок вдруг кольнул пальцы холодом, будто хотел предупредить. Бабушка, царствие небесное, приговаривала: «Рябина меж миров стоит, корнями в нашем, макушкой в навьем. Кто лист ее при себе носит – того не перетянут». Я тогда только смеялась.

Сейчас смеяться не хотелось.

На Мясницкой туман еще держался – не сплошной стеной, как полчаса назад, а рваными лоскутами, что цеплялись за карнизы и фонарные столбы. Ларец все так же темнел в луже. Я подняла его – свинец на ощупь был теплым, будто живым. Но главное правило в моей работе – не удивляться и не задавать вопросов. Привыкла уже.

Я сунула посылку в сумку, собираясь уйти, и вдруг замерла.

Из тумана, с той стороны, куда ушла девушка в яркой жилетке, донесся едва уловимый звук, будто кто-то тихо, устало вздохнул.

Или позвал по имени.

Я не разобрала своего имени в этом шепоте, но ноги сами понесли в молочную пелену.

- Эй? – голос прозвучал глухо, будто в подушку. – Ты здесь?

Никто не ответил.

Туман клубился вокруг щиколоток, холодный и влажный, как речная вода в октябре. Я сделала еще шаг и увидела жилетку, которая валялась у стены смятая, еще хранящая тепло человеческого тела. Рядом – наушник с разбитым динамиком, телефон с погасшим экраном.

Тогда я присела на корточки. Подняла телефон, нажала кнопку. Экран не загорелся, но дрогнул под пальцами – коротко, будто в последней попытке что-то передать. И вдруг из динамика, сквозь треск помех, пробился голос диспетчера: «…Кузнецкий мост, тринадцать… до востребования…»